Воскресенский, или воскресение души. Глава 13

Глава 13. Лечение. 2026г.

Палата пропахла лекарствами и безнадёжностью. За три месяца Воскресенский прошёл пять курсов химиотерапии и иммунотерапии в частной московской клинике. Лечащий врач, Владислав Владиславович Вронский, с хитрыми глазами и неискренней улыбкой обещал, что обойдётся без операции, что дорогостоящая таргетная терапия поможет. И Дмитрий поверил. Ему хотелось верить.

Пять раз его подключали к капельницам. Пять раз он лежал, глядя в белый потолок, пока в вену капали препараты, которые должны были спасти ему жизнь. Он молчал — не жаловался, не звал медсестру. Только глаза выдавали боль.

Сначала он платил легко. Доставал чёрную карту, бросал на стойку ресепшена, даже не спрашивая сумму. Уже было потрачено пять миллионов.

Терапия помогала — опухоль уменьшилась. Вронский обнадёживал, повторял: «Хороший ответ», и в его хитрых глазах загорался огонь. Дмитрий верил.

Оставался шестой курс лечения, который стоил полтора миллиона. Денег практически не осталось, только пятьсот тысяч на карточке.

— Что мне делать? — спросил он и подошёл к окну.

Он стоял, глядя на серое московское небо, и чувствовал, как земля уходит из-под ног.

 Вдруг на телефон пришло сообщение о переводе миллиона рублей от Власова Игоря. Дмитрий замер. Перечитал. Потом улыбнулся — впервые за долгое время.Набрал друга, поставил разговор на громкую связь.

— Ты как, старик? — голос Игоря был встревоженным.

— Не стоило переводить такую сумму, — ответил Дмитрий. Голос его дрогнул.

— Стоило. Ты бы для меня сделал то же самое.

— Ты настоящий друг, — сказал Воскресенский, сжав губы. Он не хотел, чтобы Игорь услышал, как у него срывается голос.

— Ты расстроен чем-то, Митя? Может, я приеду к тебе?

— Нет, не надо. Я не хочу никого видеть. — Дмитрий сжал руки в кулаки. — Встретимся в Саранске. Когда я вернусь.

— Хорошо. Ты только держись. Звони, если что понадобится.

— До встречи, — ответил он и положил трубку.

Дмитрий подошёл к ресепшну и перевёл все оставшиеся деньги на шестой курс лечения.

Вернулся в палату с надеждой на лучшее.

А потом в палату постучали. Вошёл Вронский. Улыбка его была кривой, как всегда, но в глазах — что-то тревожное.

— Дмитрий Алексеевич, — сказал он, не глядя в глаза. — Ваши анализы опять ухудшились.

— Что? — Воскресенский медленно сжал кулаки. — Вы же мне обещали!

— Нужна операция, — Вронский развёл руками. — Иначе метастазы.

— Я вложил в лечение всё! — закричал Дмитрий, и голос его сорвался. — Всё! А вы разводите руками?!

— Я не Господь Бог, — тихо сказал врач. — Я не гарантировал стопроцентный результат. Всегда есть риски…

Дмитрий схватил его за шиворот. Сильно. Встряхнул. Глаза Вронского расширились.

— Ты лжец! — прошипел он. — И вся ваша шарашкина контора! На чужом горе деньги делаете!

Врач сжался, как загнанный зверь. Руки его дрожали.

— Будьте благоразумны, Дмитрий Алексеевич… — прошептал он.

— Пошёл вон!

Воскресенский толкнул врача. Тот упал на пол, быстро поднялся и выбежал, не оглядываясь.

Он провёл рукой по волосам — клок остался на ладони. Он смотрел на него, не веря. Потом подошёл к зеркалу. И замер.

Из стекла смотрел чужой. Бледный, опухший, с тёмными кругами под глазами. Тот, кого называли красавцем, чей профиль сводил с ума женщин, превратился в тень. Воскресенский сорвал ещё клок волос — в приступе ярости ударил кулаком в стену. Боль отдала в плечо, но он не почувствовал.

Вошла медсестра с капельницей. Увидела его — без половины волос, с безумными глазами, с разбитыми ладонями — и замерла.

— Зачем пришли? Уходите! — закричал он.

Медсестра не двинулась с места. В её глазах мелькнула брезгливость.

— Вы оплатили шестой курс, — сказала она равнодушно. — Врач сделал назначение. Я исполняю свою работу.

— Вижу, какие здесь доброжелательные сотрудники, — ответил он и, шатаясь, лёг на кровать. Закрыл глаза.

Она установила капельницу, проверила пульс и молча вышла, тихо прикрыв дверь.

— Зря я не послушал Павла Ивановича, — прошептал Дмитрий в пустоту. — Он был прав. Какой же я дурак.


Шестой курс дался тяжело. Тошнило, рвало, не было сил поднять руку. Только на следующий день наступило лёгкое улучшение — он смог сесть, выпить воды, посмотреть в окно.

Зазвонил телефон. Он взглянул на экран — юрист. Включил громкую связь.

— Слушаю, Геннадий Иванович.

— Дмитрий Алексеевич, у меня для вас плохая новость, — голос юриста был встревоженным.

— Что случилось?

— Ваш бизнес рухнул. Вы банкрот.

Воскресенский молчал. Дело, которое он строил больше десяти лет — с нуля, сам. После развода половина принадлежала бывшей жене Инне. Шумкин женился на ней, чтобы овладеть её долей и половиной акций. Всё, что он создавал, теперь уплывало в чужие руки.

— Как это случилось? Почему вы меня раньше не предупредили? — закричал он.

— Я не хотел отрывать вас от лечения… — начал оправдываться юрист.

— Идиот, — бросил Дмитрий и отключился.

Он отбросил телефон, закрыл глаза.


В палату вошла медсестра:

— Дмитрий Алексеевич, к вам посетитель. Валентин Шумкин.

— Пусть зайдёт, — ответил он, с трудом выпрямившись.

Дверь открылась. На пороге стоял Шумкин — в дорогом синем костюме, с иголочки, в начищенных до блеска туфлях. Галстук в тонкую полоску, запонки блестят. Некрасивое лицо в веснушках, рыжие волосы поредели, но это не портило картины.

— Хорошо выглядишь, Дмитрий, — сказал он с нескрываемым удовольствием. — Рад тебя видеть в таком состоянии.

Воскресенский сжал кулаки под одеялом, но промолчал.

— Чего ты пришёл? — спросил он тихо.

— Навестить старого товарища. Узнать, как дела. У тебя, я слышал, всё плохо. И с бизнесом, и со здоровьем. А у меня — всё отлично. Бизнес процветает. Инна на седьмом небе.

Валентин подошёл к больничной кровати поближе.

— Твой бизнес рухнул не сразу, — продолжил он. — Сначала ушли ключевые партнёры — им нужен был живой, здоровый лидер, а не лысый, исхудавший больной, который месяцами пропадает в Москве. Потом кредиторы занервничали. Я, пользуясь твоим отсутствием, перетянул на себя крупный контракт, а за ним — и других клиентов.

— Тебе легче стало? — спросил Дмитрий.

— Да, я в полном восторге. Я отомстил, как и обещал себе в тот день. Такие, как ты, нас за людей не считают. Я был для тебя цепным псом, хотя умнее тебя.

Воскресенский молчал, не зная, что ответить.

— Ты помнишь Тихомирову? — вдруг спросил Валентин.

— При чём здесь она?

— А при том, что из-за тебя всё случилось в подвале. Ты ничего не помнишь — у тебя амнезия. Но я помню всё.

— Что ты имеешь в виду? — голос Дмитрия дрогнул.

— Инна остригла её волосы. А Преображенский раскалённой монетой прижёг ей спину. Она кричала… — Шумкин побледнел, голос его дрогнул. — А я стоял и смотрел. Я струсил. Я тряпка. Но ты хуже, Воскресенский. Ты — причина всех бед.

Он подошёл к окну, замолчал. Стоял несколько секунд, глядя на город. Потом повернулся обратно.

Эти слова ударили Дмитрия, как пощёчина. Он закрыл глаза — и перед ними вдруг всплыло: Злата. Лысая. В грязном, порванном платье. С ружьём в руках. Глаза горят ненавистью. Она целится в него.

— А где сейчас Преображенский? — спросил он тихо, почти шёпотом.

— Авария, — Валентин усмехнулся. — Он теперь в инвалидном кресле. И никогда не встанет.

— Это ты подстроил?

— Нет. Жизнь Владимира вместо меня научила. Я хотел сам, но не успел.

Дмитрий смотрел на него, не веря своим ушам.

— И Инну ты забрал, чтобы сделать мне больно.

— Да. И Инну. У тебя ничего не осталось.

— Мы с ней чужие люди, — с горечью сказал Воскресенский. — Нам вообще не стоило создавать семью.

— Знаешь, друг, — Валентин улыбнулся, и улыбка его стала сладкой, приторной. — Она беременна. Седьмая неделя. У нас будет ребёнок.

— Поздравляю, — лишь ответил он.

Глаза Шумкина сузились.

— А ты, Воскресенский, вряд ли продолжишь свой род. Химиотерапия делает своё дело. После таких курсов — бесплодие.

— Ты подлец, — сказал Дмитрий, встал с кровати и приблизился к нему. — Жизнь тебя научит.

Валентин отступил на шаг.

— Я рад, что тебя жизнь научила быстрее, — сказал он спокойно. — Всё вернулось бумерангом.

Воскресенский смотрел на бывшего друга пристально, не отрываясь.

— Теперь ты остался один, больной, бедный и никому не нужный. Так и сдохнешь в подворотне, — выдохнул Шумкин. — Это тебе месть за Злату. За то, что уничтожил жизнь хорошего человека.

— Спасибо, Валентин, я тебе благодарен, — сказал Дмитрий, и на глазах у него выступили слёзы. — Это мой бумеранг, и я его получил. Но меня наказал Бог, а не ты.

— Прощай, Митя. Тебе недолго осталось, — ответил Валентин, направляясь к двери. — Может, ещё успеешь стать человеком. Но горбатого могила исправит.

Он огласил приговор, вышел и сильно хлопнул дверью.


Дмитрий остался один. Он смотрел в потолок, не мигая. Перед глазами стояла Злата — лысая, в грязном платье, с ружьём. И её голос: «Ты недостоин пули, тварь».

— Что же я наделал, — прошептал он.

Потом закричал — глухо, страшно, как раненый зверь. Сорвал с себя остатки волос. Разбил вазу. Опрокинул стул.

Медсестра вбежала, увидела погром, испуганно замерла.

— Выйдите, — сказал он спокойно, глядя в никуда. — Пожалуйста.

Она вышла.

Он остался один. Больной, лысый, разорённый. У него не осталось ничего — ни бизнеса, ни денег, ни надежды, ни даже права на будущее.

Он закрыл глаза и провалился в темноту.