Воскресенский, или воскресение души. Глава 12

Глава 12. Трус

Воскресенский проснулся от запаха кофе. Голова раскалывалась — будто по ней прошлись тяжёлыми сапогами. Он с трудом поднялся с кровати, натянул чёрную футболку с потёртым воротом, которую носил годами, и брюки. Пошёл на кухню — и опешил.

У плиты стояла Злата. Её золотистые волосы, собранные в небрежный пучок, открывали уставшую шею.

Воспоминания вчерашнего накрыли с головой. Он вспомнил всё: свой позор, свою мольбу, свой поцелуй. Стыд обжёг горло. «Идиот», — прошептал он, сжав кулаки.

— Ты что здесь делаешь? — спросил он жёстко, садясь на диван и скрещивая руки на груди.

Злата вздрогнула, обернулась.

— Овсянку варю. Ты просил остаться.

— Глупости. Я был пьян. Ничего не помню.

Она промолчала. Поставила тарелку на стол. Потом сказала тихо, но твёрдо:

— Ты вчера сам меня умолял остаться. Степан, мой друг, может подтвердить.

Он скривился, резко встал, подошёл к окну, встал спиной.

— Тебе пора. У меня дела.

— Какие? Воскресенье же.

— Не твоё дело. И не прикрывайся своими сомнительными друзьями.

— Я всегда говорю правду, в отличие от тебя.

Он развернулся, посмотрел на неё с презрением.

— Решила рабочий день продлить? Посуду мне помыть? Убраться? — Он усмехнулся, оглядел её с ног до головы. — Вот твоё настоящее призвание.

Она посмотрела на него в упор — так, что он не выдержал и опустил глаза.

— Боишься, да? — спросила она.

Он резко поднял голову.

— Чего бояться? Тебя?

— Себя.

Тишина повисла между ними, как лезвие.

— Уходи, Злата, — сказал он, и голос его дрогнул. — Пожалуйста.

Она взяла сумку, надела куртку, у двери остановилась.

— Ты — трус, Воскресенский. Как и тогда.

— Ты никто, чтобы судить меня, — бросил он. — Я был нетрезв и...

— Как лез целоваться — тоже не помнишь? — она усмехнулась уголком губ.

— Целовать тебя? — Он скривился, будто его вырвало. — Я скорее унитаз поцелую, чем тебя. Жирную посудомойку.

Злата побледнела, но сдержалась. Только пальцы сжали лямку сумки.

— Дмитрий, ты был куском говна, так им и останешься на всю жизнь. Ты заслужил, что Инна тебе рога наставила.

— Да пошла ты, корова! — заорал он, глаза его сверкнули ненавистью. — Вонючая, жирная!

Злата не дрогнула. Спокойно открыла дверь.

— Я пойду, — сказала она. — Только с кем ты останешься?

И показала ему средний палец.

— Больше не приходи. И не жалуйся, если что-то случится.

— Это ты никому не нужна! — кричал он ей вслед. — Тварь! Убирайся!

Дверь захлопнулась.

Злата прислонилась к стене дома, закрыла лицо руками. Слёзы хлынули — не от обиды, от усталости. От того, что она снова поверила — и снова получила плевком в душу. Она вытерла щёки, поправила куртку и пошла к калитке, не оборачиваясь.

А Воскресенский остался стоять у окна, глядя на пустую улицу. В голове стучало: «Что я наделал?» Но он не мог взять слова обратно. Он никогда не умел. Он только ненавидел себя — ещё сильнее, чем её.