Воскресенский, или воскресение души. Глава 11

Глава 11. Тёплая

Злата резко оттолкнула его — так, что он не удержался и упал на асфальт. Губы горели, сердце колотилось. Перед глазами стояла не темнота переулка, а подвал. Обритая голова. Раскалённая монета.

— Что случилось, Злата? — спросил он с удивлением, с трудом поднимаясь.

— Не надо, — выдохнула она, отступая.

— Злата…

— Замолчи. — Голос дрожал, но глаза смотрели твёрдо. — Твои дружки… — Она не договорила. Сжала кулаки, борясь с подступающими слезами. — Ты этого не видел. Но ты приказал. И они сделали.

— Я всё отменил, — сказал он тихо, опустив голову. — Прости меня…

Она плюнула на асфальт, подошла вплотную и ударила его ладонью по щеке. Звонко. Больно.

— Лжец и трус, — сказала она твёрдо. — Ненавижу.

— За что? — он не поднял головы. — Я ничего не помню. У меня была амнезия. Я не вру.

— У тебя нет ни капли совести, Воскресенский, — сказала она злобно, и глаза её сверкнули так, что ему стало не по себе.

— Кто тебя обидел? Скажи мне, — взмолился он, вмиг протрезвев.

— Неважно. Я не хочу вспоминать. И тебя больше не хочу видеть. Уйди с моей дороги.

Она развернулась и хотела уйти. Но он не отпустил.

Схватил за руку, развернул к себе, прижал к стене — снова, жёстче, чем в первый раз. Его серое пальто, дорогое, идеально скроенное, на секунду коснулось её щеки.

— Я не отпущу тебя, — сказал он, глядя в глаза. — Ты моя. И всегда будешь моей.

Злата замерла. Смотрела на него — пьяного, злого, чужого, с чёрными глазами, в которых горело что-то, чего она боялась назвать. На его лёгкую бородку, на красивое, аристократичное лицо — уставшее, но всё ещё прекрасное. На чёрные часы на запястье, блеснувшие под фонарём.

— Я не игрушка и не твоя! — Она попыталась вырваться, но он держал крепко.

— Нет, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Ты моя девочка.

Он ослабил хватку и поцеловал её в лоб — нежно, почти несмело. Потом носом коснулся её носа, начал целовать щёки, ладони, каждую костяшку.

— Прекрати, Дмитрий! Я хочу тебя ненавидеть, но не могу, — призналась она, закрывая глаза.

— Знаю, — сказал он, и в голосе его была такая усталость и такая нежность, что она сдалась. — Но ты всё равно моя.

— Горе ты моё луковое, — только и выдохнула она.

Воскресенский улыбнулся — впервые за этот вечер. И продолжил целовать её. Медленно, осторожно, не требуя, не настаивая — даря.


В этот момент из чёрного выхода ресторана вышел Степан Любомиров. Молодой парень, в простой чёрной куртке-«косухе», из-под которой виднелся край белого фартука. Русые волосы растрёпаны, лицо простое, доброе, но сейчас — встревоженное.

— Злата, он тебя не обижает? — спросил он, сжимая в руках мешок с мусором.

— Нет, Стёпа, всё в порядке. — Она отстранилась от Дмитрия, поправила рубашку. — Это мой одноклассник. Воскресенский.

— Тогда хорошо. — Степан выдохнул. — Тебе помочь?

— Да, помоги мне этого остолопа отвезти домой. — Она взглянула на Дмитрия. — Ты же помнишь, где живёшь?

— Не хочу сегодня домой, — буркнул он, глядя в сторону. — И я не остолоп. И не только твой одноклассник.

Степан, не задавая лишних вопросов, взял Дмитрия под руку, помог дойти до чёрного автомобиля.Вытащил с кармана пальто Воскресенского ключи, открыл дверь, усадил его на заднее сиденье. Дмитрий ворчал, пытался возражать, но Злата прикрикнула:

— Молчи, Митя.

Он притих.

— Свой адрес скажи, — Злата обернулась к заднему сиденью.

— Улица Полевая, 15, — нехотя ответил Воскресенский. — Частный дом.

Степан кивнул и тронулся с места.


Они подъехали к двухэтажному особняку из светлого кирпича. Высокий кованый забор, за которым виднелись аккуратные туи и несколько старых дубов. Входная дверь — массивная, из тёмного дерева, с латунной ручкой в виде львиной головы. Окна — панорамные, в них отражались ночные фонари. Дом был красивый, богатый, но какой-то пустой — музей, в котором никто не жил по-настоящему.

Степан помог Дмитрию дойти до крыльца. Злата открыла дверь ключами, которые нашла в кармане его пальто. Внутри — прохладная прихожая с мраморным полом и вешалкой из тёмного дерева. Они усадили Дмитрия на широкий кожаный диван у стены.

— Красиво живёшь, Воскресенский, — сказала Злата, осмотрев прихожую. Взгляд — быстрый, внимательный: чисто, дорого, но без жизни. — Тебе грех жаловаться. Есть крыша над головой, бизнес, деньги. А я вон в общежитии с тараканами. И мама больная.

— Мне всё равно, Злата, — ответил он, глядя на неё усталыми, но живыми глазами. — Мой дом там, где ты.

Она покраснела, отвела взгляд.

— Это пустая оболочка, — продолжал он, обводя рукой прихожую. — Этот дом, мой бизнес, моя жена Инна… уже бывшая с сегодняшнего дня. Крыша есть. А счастья нет.

— Значит, вы всё-таки поженились. Инь-янь. — Злата усмехнулась. — Вы идеально друг другу подходите.

Он резко поднял голову, вскочил с дивана.

— Она мне изменила. С моим лучшим другом. С партнёром по бизнесу. С Шумкиным.

— Я не удивлена, Дмитрий. — Злата скрестила руки на груди. — Инна всегда была вертихвосткой. У вас ещё всё наладится. Ты просто хотел ей отомстить. Теперь я понимаю, почему ты напился.

— Я напился, потому что понял: я живу зря, — сказал он глухо. — Что никто меня не любит.

Она замолчала. Подошла к окну, посмотрела на улицу.

— Ты меня будешь любить? — спросил он, обнимая её сзади.

Степан, который уже вышел на крыльцо, случайно услышал эту фразу через приоткрытую дверь. Он переглянулся с Златой и сказал:

— Наверное, ребята, я поеду. Я уже вызвал такси.

— Я с тобой, Стёпа, — хотела убежать Злата от чувств.

Но Воскресенский не отпустил.

— Останься со мной,— сказал он тихо. — Мне так плохо без тебя. Я прошу, не бросай меня сегодня.

— Не могу, — ответила она, не оборачиваясь. — Мама будет беспокоиться.

— Златочка, побудь со мной, — его голос дрожал. — Не уходи. Не бросай меня.

— Хорошо, Воскресенский, — она вздохнула. — Я отправлю маме голосовое сообщение.

— Спасибо тебе, моя хорошая, — прошептал он.

Она покраснела, отстранилась.

— Без глупостей, Дмитрий.

Повернулась к Степану:

— Ты езжай, Стёпа. Спасибо, что выручил.

— Ты уверена? — спросил он, уже у двери.

— Да. Одного его сегодня не оставлю.

Степан кивнул, вышел, тихо закрыв за собой дверь.


Воскресенский подошёл к Злате сзади, обнял за плечи. Она вздрогнула, но не отстранилась. Его руки скользнули по её плечам, спустились ниже, обхватили талию. Он начал гладить её шею — медленно, невесомо, будто боялся спугнуть. Потом повернул к себе.

— Начинается, — вздохнула Злата. — Иди отдыхай, Дмитрий. Сегодня и так был день насыщенный.

— Хорошо, — покорился он.

Но не ушёл. Смотрел на неё — долго, жадно, любуясь. Глаза его, чёрные, уставшие, теперь сияли той тихой нежностью, которую она видела только в свои лучшие сны.

— Ты устала, — сказал он. — И у меня сил нет. Но я хочу запомнить этот миг.

Он взял её лицо в ладони, большими пальцами провёл по скулам. Наклонился и поцеловал — нежно, почти несмело, в самые уголки губ. Потом накрыл её губы своими — мягко, без напора, как будто пробуя на вкус.

Она не сопротивлялась. Стояла, закрыв глаза, чувствуя его дыхание, его бережные руки, его тепло.

— Ты такая… — прошептал он, не отрываясь, — тёплая.

Он прижал её к себе крепче, уткнулся носом в макушку. И замер. Она положила голову ему на грудь, услышала, как бешено колотится сердце.

— Я никуда не уйду сегодня, — сказала она тихо. — Но отдыхай. Завтра будет новый день.

Он не ответил. Только сжал её в объятиях сильнее.

За окном шуршали листья. Где-то вдалеке проехала машина. В доме было тихо — только их дыхание и стук двух сердец, которые шестнадцать лет не могли найти друг друга.