Дивное похмелье души

Когда в ночной тиши, презрев земные узы,
Дерзнёшь внимать тому, что в персях залегло,
Узришь не монолит, не камень вечных му;зы,
А множества сердец туманное стекло.

Одно, как денди хладный, требует расчёта:
«Стяжай чины, учись, грядущее купи!»
Другое, в неге грёз, лепечет без отчёта
О сладостной любви, о милом очаге семьи.

А третье, дикий скиф, в чертогах духа прячет
Степного коня стать и стрел певучих лёт,
Тоскует по ветрам, по вольной, по кочевной,
Где алою косой зарница небо бьёт.

И все они галдят, не выходя из кельи,
Где кисейный платок, где лампады свет.
Душа — не монолит, а дивное похмелье
Желаний, кой им счёта нет.

Люблю я дождь, ей-ей, и слушать, как по крыше
Стучит небесный гость в урочный час ночной.
Люблю, чтоб нежил зной, но чтоб дышалось тише,
А не палил бы грудь полуденной волной.

Хочу на реку я, где ивы над водою,
Как девы бледные, расплёскивают прядь.
Но тащиться в бричке под душною жарою,
С корзинами, в пыли — извольте-ка понять!

И вот уж боле нет ни жажды, ни томленья,
Один досадный вздох, одна мирская лень.
Так сердце бедное в тенетах вожделенья
Терзается весь божий день.

Познай же правду, друг: не единолик ты вовсе,
Не гладок, как чугун, не прост, как каземат.
В тебе мятежный круг, в тебе и ропот, и вопросы,
И каждый лик души — твой брат, не супостат.

Блажен, кто в сей толпе, в сем шумном карнавале
Узнал себя во всех, приняв и дикость, и любовь,
И шепчет: «Вот он, я, в кисейном покрывале,
В чернилах, в скачке, в тишине — я весь, до дна, таков».