Виноваты счастливые Короткий рассказ

                "В то лето детство как спичечный домик рухнуло,
                и я представила себе не саму взрослую жизнь,
                а один её краешек, и мне стало страшно"

+

Недавно узнала, что песчаные оползни засыпают села в Атырауской области. Но ведь и с памятью человека происходит та же история. Вспоминать надо аккуратно. Не подходить близко к краю. А если смотришь вниз, то не забываешь себя.
Впрочем, есть такие воспоминая, которые чем-то помогают тебе сквозь годы. Как виднеются прожилки в янтаре. Внутри у янтаря своя жизнь, а прожилки его видны.

Вспоминать всё равно что обхватить прошлое за шею. Значит выбраться на берег. На свой берег, где ты бережёшь что-то важное для тебя, чего тебе не жаль, потому что ты с этим так и не расстался.
Люблю вспоминать ночи в летнем лагере. Когда день затихал, именно затихал, от солнца, от голосов, от всего-всего.

То лето, из которого я ничего не забыла и не забуду, я помню настолько отчётливо, что ни одно дерево не отступило в тень. Первое воспоминание, то есть, самое первое, это воспоминание о платьях.
В первый день нашего приезда нам сказали нарядиться в самые лучшие платья. Фотограф уже ждал нас для общей фотографии.

У всех возникла мания, всем вдруг захотелось поменяться платьями, заколками для волос, чем только можно было.
Улька надела моё платье, а я её. Потом откуда-то стало известно, что в волосах Ульки нашли то, чего никто не ожидал. Неужели и у меня тоже? Ведь я же надевала её платье. Кто-то меня быстро успокоил. Оказалось, что платье, которое мне дала Уля, было не её платье, а платье Альбины. Альбине повезло меньше. Но и эта проблема была вскоре решена.

В какой-то момент я полюбила находиться в летнем лагере. Там мы всё время были чем-то заняты. То шили мягкие игрушки, то делали карандашные наброски и выводили буквы по трафарету на плакате.

Помню, как мне нравилось выжигать по дереву. Пирография, так это называлось. Нравилось, как лёгкий дымок, незаметный глазу, расплывался, как расплывается дым от костра, пока за окнами день и ночь шли проливные дожди из сосновых шишек. Нравилось оставлять на поверхности деревянной пластинки похожие на ресницы стежки. 

Нас и самих в то лето чуть не превратили в чёрный дым те тайны, которые мы хранили от старших.

Именно они, эти тайны объединили нас всех, превращая нас из детишек, привыкших дружить по двое, по трое, в кого-то, кто был одним целым.

Иногда «тайны» это громко сказано. Когда о тех наших тайнах узнали, о них говорили громко.

Если ты так ничего и не понял, легко говорить громко. И вообще легко говорить. Так же громко бывает, когда рубят деревья. Лес плачет, а его не слышат. Пока не доносятся из-за двери шаги уходящего детства.

Можно начать по-детски, с того, что у Катьки был хомяк. Она, мы все, скрывали его как своего, одного на всех. Каждой из нас доставалось погладить его по мягкой пушистой шёрстке. Это был такой хомяк-одуванчик. Нельзя было не полюбить единственного на нашем «острове» грызуна.

Мы даже были готовы, в свою очередь погладив его, загадать желание. И тогда я загадала, чтобы мы всегда были такими. Какими такими я не знала. 

Наша Лилька была вся белая, маленькая. У неё была привычка сидеть, сжимаясь в комочек. А ещё у нашей Лильки была любовь. И любовь Лильки была и нашей тоже. На каждое её слово о её мальчике мы отвечали чем-то таким, о чём не кричат, и не шепчут, просто прижимают к губам ручонки и слушают, как дышат. Это о том, когда слух превращается в дыхание. Не вырастает в огромные силуэты. А превращается во что-то, что может пить воздух, и не может напиться. Так мы её слушали.

Мы знали, что Лилька была нашей. Как нашими были её пересказы всего, что он ей говорил необычного, пока они ходили вместе, наступали на каштаны, спотыкались о них, и жалели, что у них нет мотоцикла. Потому что нельзя быть чужими в условиях тайны. Нельзя не влюбиться в глаза того, кто полюбил. А она полюбила, и он её.

Каждую ночь мы открывали для Лильки окно, когда все уже спали. И ждали её обратно, тоже пока все ещё спали. Потому что, если бы у Лильки были крылья, ясно же, что у неё на крыльях должна была оставаться пыльца, красивая, как северное сияние. Все мы в этом были уверены. Крыльев у неё мы не видели, потому что эти крылья были прозрачными. Прозрачнее воздуха. А пыльца на них вся так и сверкала, и вспыхивала, и никаким пожарным было её не потушить.

И кто бы мог подумать, что всё это будет названо грязью.
Всё, что она рассказывала, она рассказывала нам, сразу всем. Она говорила тихо, опустив глаза, как тихо горит свечка. Протиснуться к ней поближе было трудно. Только если успевали сесть рядом с ней. Тогда каждое её слово становилось твоим. Но даже если не получалось её расслышать, можно было просто смотреть на неё, и тогда, как забудешь это почти беззвучное и всё же грохотание волн, до тебя ещё больше доходили её слова.

Мы не думали, что можно как-то обсудить её. Мы просто очень любили нашу Лильку. 

Если отмотать вперёд, когда все наши тайны откроются, нашу вожатую уволят. Как можно уволить песню? Вожатая была нашей песней. Пела нам во время тихого часа под гитару песни о любви. Вожатым запрещено брать с собой своего ребёнка. Мы знали, что вместе с ней в её комнате жил её маленький сын, Алёшка, тоже весь совершенно белый, как лучик света.  Мы знали о нём, и молчали, как будто не знали. И директор скорее всего знал о нём, и тоже молчал, как будто не знал. 

Гулять нам разрешали только по лабиринту из культивированных кустарников. Внутри лабиринта, как в заколдованном круге, в какую бы сторону мы ни посмотрели, мы находили выпавших из гнёзд крохотных птенцов. Почему-то птицы вили гнёзда в кустах, а не на деревьях. То, как могло это стать нашей тайной, осталось загадкой. Птенцы были синие, покрытые редким пушком, с глазками, похожими скорее на слёзы, чем на глаза.

Мы тайком приносили птенцов с собой и пытались выкармливать их. У кого-то из нас это получалось, чьи-то птенцы как-то жили. Но потом они всё равно умирали. Такое чувство как будто загорались и гасли лампочки. Эти лампочки были в нас.

Никто не замечал в нас той боли, нашей общей, о которой мы не могли никому рассказать. Может, потому что мы сами были ещё не оперившимися. А ведь мы были счастливыми. Ведь только у счастливых доброе сердце.

Закончилось это открытием сразу всего, что было нами сокрыто, и напоминало одну сплошную открытую рану. Сначала узнали о птицах, потом о Лильке. И только в самом конце наш таинственный зверь наконец-то выдал себя шебаршением. Уже под самый занавес.

Вожатую с сынишкой уволили. За Катькой с Лилькой примчались родители. Вокруг нашей Лильки сгустились тучи. Того мальчишку как-то наказали, и выгнали. И всё это с шумом, как от пощёчины. Нам было сказано, что от нас не ожидали ни того, ни другого. И что виноваты во всём одни мы, и никто больше.
А чтобы поставить на этом деле точку, нас не пустили на последнюю серию фильма, где Алиса должна была со всеми попрощаться, и лететь на свою планету.
У нас был свой кинотеатр. Старый, с деревянной высокой лестницей. Похожий на избушку на курьих ножках.
Тогда мы решили бежать, ни с кем не попрощавшись. Обычно такое
показывают в фильмах. Но это не был фильм. Нас всех нашли на ночь глядя в лесу. Странное выражение, «на ночь глядя». Зачем на ночь смотреть, если ночью ничего не видно?

Когда нас нашли, нас не наказали, совсем, а тихим голосом нам сообщили, что мы могли умереть, мы, все, а за это тех, кто за нас отвечал, могли наказать по всей строгости закона. Вот почему нас очень просили сохранить наш побег в тайне.
И эта новая тайна снова сблизила нас. На этот раз с нашими обидчиками. Хотя и совсем немного сблизила. На один птичий писк. На один неудачно взятый аккорд. Взятый нами, лично, как личностями. Тем более, что более ценного воспоминания из нашего детства, а я почему-то в этом уверена, ни у кого из нас в жизни нет. А может оно и цены не имеет.