Победа пришла!

(неоконченное, набросок,  под впечатлением от очередной фотографии из летописи Великой Отечественной войны. И как-то само собой получиось закольцевать впечатление от фотохроники со своей "Балладой о предчувствии" )

***
Привал…
Последний?
Ну, что там фриц?
Молчит?
Внезапно тишина
Так оглушила майскою порою,
Что ротный наш сказал:
- Давай-ка, старшина,
Тащи свой самосад,
Закурим на обратную дорогу…
Проворно юркнула рука,
В карман затёртых галифе,
И извлекла на свет
Промасленный кисет,
- Курите, братцы, все!
И крючья пальцев опалённых,
Так ловко, не видал быстрей,
Скрутили вмиг из вражеской  газеты
Тугую самокрутку, козью ножку,
Что диву можно только даться,
Что видишь ты не руки музыканта,
Или художника со скульптором,
А пальцы, всего лишь, я не вру,
Рядового работника войны…
Но так они проворны и ловкИ
Что спутать их с маэстро нот недолго…

И задымилось, заклубилось,
Заулыбалось всё вокруг…
Но самокрутку по привычке,
Ладонью прикрывает друг,
И взгляд привычно ищет сектор,
Откуда прилетит она,
Та самая, что «дурою» прозвали,
Но как же, всё-таки, умна…
И путь её до цели неслучаен.
И, тем не менее, сейчас
Нас окружила тишина…
И звуки, звуки, звуки
Многоголосьем мирной жизни,
Постепенно стали долетать,
До душ оглохших за четыре  года,
И проникать в нутро,
И будить воспоминанья
Из прошлой жизни
Которую нам не вернуть,
Как не старайся, ни за что…

Но всё-таки глаза теплеют,
И разжимается прищур,
Привычный больше для прицела.
И на обветренных губах
Кривая, робкая, но всё-таки улыбка…
Неужели всё? Конец??? Мы – живы?
И Победа, всё-таки, за нами?!!

И вот тогда, внезапно, во всю мощь
Солдатских глоток, заглушая всё вокруг,
Под  липами проклятыми,
На Унтер, мать её ети, 
Ден, черт её дери,
Какая-то там на хрен  «линден»!
Сотрясая Бранденбургские врата,
Раздался смех, какого не слыхали
Арийские  аборигены здешних мест…

И поняли они,
Удивлённо озираясь,
На это разномастное,
Смеющееся войско,
Что шансов победить его,
У них и не было вообще
С той самой страшной
Для  Мира нашего,
Кровавой даты,
Июнь, число 22-ое, сорок первый…
Зря только начали,
И вот чем обернулась
Вся эта дрянная «Барбаросса»…

А смех всё сотрясал
Поверженные стены,
И в уцелевших окнах,
Всё хлопали, пытаясь
Хоть как-то заглушить его,
Стеклянные,  в  крестах,
Испуганные форточки Берлина…

- А, помнишь, старшина,
Того «провидца», что твердил всем
Перед каждым боем,
Что в Мае всё окончится должно?
Правда, не сказал ни разу
В каком году…
- Да как не помнить, ротный,
Лихой вояка был, остервенелый,
Молчаливый, твёрдый…
Хотя и с грустными глазами,
Но фрицев он лупил как надо
До самой смерти…
Погиб, я помню, в 43-ем,
На правом берегу Днепра…
У меня его письмо,
То самое последнее…
Он просил,
Ещё на левом берегу,
Накануне переправы,
Для сына и жены,
Чтоб непременно в руки…
Я обещал, что коли жив останусь,
Доставлю, честь по чести…

- Так ты уж не забудь…

- Он мой земляк был,
Разыщу родных и всё доставлю,
Тут уж за мной не заржавеет,
Коль уцелел, то всё исполню,
Будь спокоен!

- Верю, старшина...

На том беседа прервалась…
Безвольно белые полотна простыней
Едва заметно колыхались
Весёлым Майским ветерком,
И запахи умолкнувшего штурма,
Гари, пыли, пепла, крови
Смех солдатский приглушили…

И каждый вспоминал своё,
Уже в молчании докуривая самокрутку,
Держа её, по-фронтовому,
В скукоженном,
Дрожащем, почему- то, кулаке…

И увлажнялись их глаза,
Слова застряли где-то комом...
Да и не нужно этим людям говорить
Всё и так понятно  было всем…
Накрыло… придавило, сжало
Обугленные дУши всех
Сознание того,
Что было сделано,
И скольких потеряли навсегда,
Но такова была Цена Победы…
И счёт кровавый этот
Был закрыт с лихвою,
Казалось, навсегда…

Ну, а пока поверженный Берлин
Вдыхает махры солдатской, инородной,
Крепкий аромат чужой Победы,
Забившись кто куда и … плачет…

Что ж, пусть проигравшие рыдают,
Заслужили…