2 августа 1572 года завершилась битва при Молодях

Лето 1572 года выдалось знойным и тревожным. Москва жила слухами, как живет она ими во все времена: говорили об измене, о моровом поветрии, о том, что царь Иван Васильевич, удалившись в Александрову слободу, словно отрекся от мира, а земля русская осталась без твердой руки. И в этой тишине, нарушаемой лишь колокольным звоном да шепотом приказных, с юга, подобно черной туче, надвигалась беда. Девлет-Гирей, крымский хан, вел на Русь огромное войско — по разным оценкам, до ста двадцати тысяч всадников, ногайцев и турецких янычар. Цель его была ясна и страшна: не просто набег, не добыча, а повторение судьбы Казани и Астрахани — полное уничтожение Московского царства, чтобы земля эта снова стала пастбищем для коней и платила дань Бахчисараю.

Против этой армады у царя нашлось не так уж много сил. Опричное войско, измотанное внутренней войной и кознями, было ненадежно. Земские полки — разобщены. И все же нашлись воеводы, на которых легла вся тяжесть обороны: князь Михаил Воротынский, суровый, опальный, но возвращенный из немилости ради великого дела, и князь Дмитрий Хворостинин, молодой, дерзкий, умевший молниеносно бросать конницу в прорыв. Они собрали под свои знамена не более двадцати тысяч ратников — стрельцов, детей боярских, наемных немцев, а также тех, кого обычно не жаловали в Кремле: казаков. В состав русского войска также вошли донские казаки — вольные люди, привыкшие к седлу, к степной войне, к тому, что решают не числом, а умением и звериной чуйкой. Они пришли не по указу, а по зову крови: знали, что если падет Москва, то и их городки, их вольности сметут ордынской волной.

Двенадцатого июля орда переправилась через Оку. Густая пыль стояла над степью, земля дрожала от топота десятков тысяч копыт. Девлет-Гирей шел не спеша, уверенный в победе. Он уже писал грамоты в Москву, где именовал себя новым царем, а русских бояр — своими холопами. Но Воротынский не собирался давать ему легкой победы. Он применил старинную, но верную тактику: заманивать врага в ловушку, изматывать его ложными отступлениями, бить не в лоб, а с флангов, из засад.

У села Молоди, что в пятидесяти верстах от Москвы, на реке Рожае, русские заняли оборону. Воротынский велел поставить подвижную крепость — гуляй-город: деревянные щиты на колесах, укрепленные возами, с бойницами для пищалей и пушек. Внутри этого укрепления сели стрельцы и казаки с огненным боем. Конница, в том числе и донцы, укрылась за холмами, в лесных чащах, готовая к решающему удару.

Двадцать девятого июля ханская армия вплотную подошла к гуляй-городу и обрушила на него всю свою мощь. Татарская конница волнами накатывалась на деревянные щиты, осыпая их стрелами. Янычары, вооруженные ружьями, пытались пробиться сквозь бреши. Дым от выстрелов смешался с пылью, крики умирающих — с ревом пушек. Но защитники держались. Казаки, спешившись, били из-за щитов прицельно, не подпуская врага ближе чем на сажень. Хворостинин, пользуясь моментом, вывел свою конницу из засады, ударил в тыл татарам, заставил их смешаться, отступить на исходные позиции.

Так продолжалось несколько дней. Девлет-Гирей, разъяренный упорством московитов, приказал идти на приступ всей силой. Он бросил в бой и ногайскую конницу, и янычар, и свою личную гвардию. Гуляй-город трещал, но не падал. Внутри него уже не хватало пороха, ядра кончались, ратники падали от ран и жажды. Но Воротынский принял решение, которое решило исход битвы.

В ночь на второе августа, воспользовавшись тем, что хан перенес весь лагерь к подножию холма, на котором стоял гуляй-город, прославленный воевода тихо вывел из укрепления значительную часть пешего войска и казаков. Они обошли татарский стан по оврагам и балкам, заросшим лесом, и перед рассветом ударили в спину осаждавшим. Одновременно Хворостинин вырвался из ворот гуляй-города с конными полками, сея смерть и панику. Нападение было столь внезапным, что татары не поняли, откуда идет атака. Многие бросили оружие и кинулись бежать к Оке, топя друг друга в реке.

Девлет-Гирей, потерявши около ста тысяч воинов, включая сыновей, внуков и ближайших мурз, с жалкими остатками свиты ускакал в Крым. Он бросил на поле боя весь обоз, все золото, всех пленных. Русские же потери были несравненно меньшими — около шести тысяч убитых и раненых.

Утро второго августа 1572 года над Молодями было тихим. Солнце вставало над полем, усеянным телами, над почерневшим от копоти гуляй-городом, над русскими знаменами, изодранными пулями, но не приспущенными. Воротынский, сняв шлем, прошелся по краю укрепления, глядя на отступающую пыль на юге. Он знал: эта победа — не просто отражение набега. Это спасение государства. Если бы Москва пала — не было бы ни Русского царства, ни будущей России, ни тех земель, что откроются позже. Казаки, усталые, в пропитанной кровью одежде, молча стояли у своих коней. Они не просили наград. Они сделали то, что должны были сделать.

Спустя годы историки назовут битву при Молодях вторым Куликовым полем, а может быть, даже более важным сражением. Ведь Куликово поле показало, что Русь может бить Орду, но Молоди доказали, что она может выстоять тогда, когда весь мир, кажется, против нее. И в том, что выстояла, огромная заслуга тех самых донских казаков, что пришли к Москве, не имея ни жалованья, ни грамот, ни славных титулов — а имея только волю и веру в то, что земля, на которой они родились и выросли, должна жить свободной.

Так завершилась та битва, о которой царь Иван приказал не распространяться вслух — слишком унизительно было для него признать, что спас Россию не он, а опальные воеводы и вольные казаки. Но народ помнил. И через века дошла до нас эта память — о той жаркой летней поре, когда русский человек, сжимая пищаль или саблю, встал насмерть против тьмы, и тьма отступила.