Воскресенский, или воскресение души. Глава 6

Глава 6. Дома

После уроков Воскресенский в этот день рано вернулся домой. Он редко бывал дома — ночевал, переодевался, иногда ужинал — и снова уходил. Квартира была элитная, в центре Саранска, возле парка имени А. С. Пушкина.

Этот парк был особенным местом в городе — старые тенистые аллеи, аттракционы, которые летом работали до позднего вечера, клумбы с пышными цветами и резные деревянные лавочки, где пенсионеры играли в шахматы. В центре парка — пруд, гладкий, как зеркало, с медленно плавающими утками. Местные жители приходили кормить их хлебом, утки подплывали к берегу, важно переваливаясь с боку на бок.

Из окон квартиры Дмитрия открывался вид на золотые купола Кафедрального собора святого праведного воина Феодора Ушакова. Они сверкали на солнце — красиво, величаво. Но он почти никогда не смотрел в окно. Ему было всё равно.

Квартира была огромной — гостиная с панорамными окнами, итальянская мебель, мраморная столешница на кухне, три спальни. Всё выдержано в холодных бежево-серых тонах, без единого живого цветка, без домашнего уюта. Идеальная картинка из журнала, в которой никто не жил по-настоящему.

Варвара Михайловна, мать Дмитрия, была женщиной жёсткой — «мужчина в юбке», как шептались за спиной. Одевалась с иголочки: брендовые костюмы, туфли на шпильке, идеальный макияж. Выглядела моложаво — ботокс, фитнес, дорогие кремы. Для домашней работы нанимала прислугу. Софья, женщина лет сорока, приходила каждый день: готовила, убиралась, гладила. Особенно осторожно — брендовые вещи Варвары Михайловны, которые нельзя было мять.

Сама хозяйка была занята только собой: бутики, салоны красоты, фитнес-клуб. И ещё — своей маленькой собачкой.

Клякса — карликовый пинчер, чёрный, гладкошёрстный, с острыми ушками и настороженными глазами. Она была маленькой, но строгой, как сама Варвара Михайловна. Собачка сидела на руках у хозяйки, сверкая чёрными бусинками глаз, и будто понимала человеческий язык — кивала головой, когда Варвара Михайловна с ней разговаривала, и рычала, если кто-то говорил не то. Дмитрия она не любила. Как только видела его — начинала лаять, громко, заливисто, и бросалась кусать за штанины. Он её тоже ненавидел. Он вообще не любил животных.

Клякса любила пакостить. Чаще всего — в комнате Дмитрия. Как только он уходил в школу, она пробиралась под дверь или ждала, пока домработница откроет, и устраивала погром. Грызла шнурки от кроссовок, драла бумаги, а однажды разодрала его дорогую кожаную куртку. Воскресенский бесился, ругался, требовал от матери убрать «эту тварь». Варвара Михайловна только отмахивалась: «Клякса не виновата, ты сам вещи не убираешь». Собачка при этом сидела на руках у хозяйки и сверкала глазами — довольная, злая, неуязвимая.

Варвара Михайловна воспитывала сына в строгости, без проявления чувств. За маленькую оплошность могла наказать — лишить карманных денег, не пустить к друзьям, устроить разнос с повышением голоса. Но Дмитрий не помнил, чтобы она когда-нибудь его обняла. Или сказала «я тобой горжусь». Он был с ней вежлив, холоден внутри, и относился как к неудобному начальнику, которого надо терпеть, пока не съедешь.


Однажды Варвара Михайловна пришла в школу сама. Не потому, что сына вызвали. А потому, что решила — пора действовать.

В руках у неё был чек на новые компьютеры для кабинета информатики. Она их купила сама. Благотворительность, как она выразилась. На самом деле — плата, чтобы сын считался лучшим, даже если по русскому тянул на тройку.

Она вошла в холл школы — в бежевом костюме от Armani, с Кляксой на руках, с ледяной улыбкой. Туфли — лодочки, лакированные, на высокой шпильке. Брендовые. Очень дорогие.

Уборщица, пожилая женщина в потрёпанном халате, вытирала пол. Она не заметила, как задела ведро. Оно опрокинулось. Вода — мутная, с мыльной пеной — разлилась лужей. И Варвара Михайловна наступила прямо в неё.

— Вы в своём уме?! — закричала она, отступая. — Вы знаете, сколько эти туфли стоят?

Уборщица побледнела. Руки её затряслись.

— Простите, ради бога, я нечаянно...

— Вы даже полы нормально помыть не можете! — Варвара Михайловна смотрела на неё сверху вниз, брезгливо, как на мусор. — У моего сына аллергия на пыль. Мойте тщательнее. И вообще... фу.

Она фыркнула, отвернулась и зашагала дальше, оставляя мокрые следы на паркете. Клякса на руках гавкнула на уборщицу, оскалилась.

В кабинете директора её уже ждали. Клавдия Ивановна Маркова, директриса, женщина с вечно виноватой улыбкой, засуетилась, предлагая чай, печенье, стул помягче.

— Варвара Михайловна, спасибо вам огромное за компьютеры! — директриса сложила руки на груди. — Это такой подарок для школы. Дети будут очень благодарны. И Дмитрий, конечно.

— Дмитрий, между прочим, учится на четвёрки и пятёрки, — сказала Варвара Михайловна, усаживаясь и поправляя юбку. — Кроме русского. Вы не могли бы поговорить с Татьяной Анатольевной? Мой мальчик умный, а она ему оценки занижает.

Клавдия Ивановна закивала, вызвала учительницу.

Татьяна Анатольевна вошла — спокойная, собранная, с прямой спиной. Остановилась у порога.

— Вызывали?

— Да, Татьяна Анатольевна, — голос директрисы стал мягким, просительным. — Варвара Михайловна переживает за успеваемость Дмитрия. По русскому языку...

— Что с ним? — спросила учительница холодно.

— Вы занижаете ему оценки, — Воскресенская посмотрела на неё в упор. — Мой сын способный, а вы...

— Ваш сын, — перебила Татьяна Анатольевна, и голос её зазвенел, — унижает одноклассницу. Травит её. Натравливает других. Он при всём классе называет её коровой, смеётся над её внешностью, а сегодня при всём классе спросил, мылась ли она.

Варвара Михайловна побелела.

— Как вы смеете...

— Я смею, потому что это правда, — Татьяна Анатольевна не отвела взгляда. — Поговорите с сыном. Успокойте его. Объясните, что люди не делятся на коров и людей. А оценку я поставлю такую, какую он действительно заслужил. Ни выше, ни ниже.

Она развернулась и вышла, прикрыв за собой дверь.

Варвара Михайловна сидела, сжав губы. Глаза её сузились. В них было столько злобы, что Клавдия Ивановна невольно отодвинулась.

— Увольте уборщицу, — прошептала Воскресенская. — Чтобы духу её не было.

Клавдия Ивановна закивала — быстро, мелко.

— И с учительницей поговорите ещё раз, — добавила Варвара Михайловна, поднимаясь. — Она не понимает по-хорошему.

Она вышла из кабинета. Клякса на руках злобно тявкнула, будто подтверждая: «Всё правильно».

Уборщицу уволили в тот же день.Она молча собрала вещи и ушла, ни с кем не попрощавшись

 Татьяна Анатольевна осталась — пока Варвара Михайловна не придумала, как до неё добраться.


В тот вечер, когда Дмитрий вернулся домой, мать встретила его сразу у порога.

— Дмитрий, я сегодня была в школе. Татьяна Анатольевна жаловалась, что ты ведёшь себя по-хамски... — начала она, едва он переступил порог.

Теперь, глядя на сына, Варвара Михайловна иногда видела себя. Тот же взгляд исподлобья. Та же злоба, когда что-то не по его. Та же холодность.

— Мама, не начинай, — перебил он, бросая ключи на тумбу.

— Ты вообще от рук отбился. Я позвоню твоему отцу и...

— Ему на меня плевать, — перебил он резко. — Он сейчас занят своей молодой женой.

Воскресенский ушёл в свою комнату, бросил дорогую кожаную сумку на диван, стянул костюм, переоделся в чёрную футболку и джинсы.

Клякса уже бежала за ним по коридору, цокая когтями по паркету. Заскулила, затявкала — не пускала.

— Клякса, пошла вон! — крикнул он. Собачка оскалилась, но не отступила.

Он вышел из комнаты.

— Ты будешь кушать? — спросила Варвара Михайловна, стоя у двери. Клякса запрыгнула ей на руки. — Софья приготовила твою любимую рыбу.

— Не хочу. Аппетит пропал, — ответил он раздражённо, натягивая кроссовки. — Я встречаюсь с друзьями.

— Какие друзья? — голос матери стал ледяным. — Тебе нужно готовиться к поступлению. У тебя русский язык хромает. Ты вообще слушаешь меня?

— Мама, отстань, — Дмитрий завязал шнурки и выпрямился. — Как ты мне надоела со своей гиперопекой. Недаром отец сбежал.

— Твой отец нас бросил! — голос Варвары Михайловны дрогнул. — Предал! Я всю молодость ему отдала, а он ушёл к этой вертихвостке молодой. Ненавижу его.

Она всхлипнула, смазав тушь. Клякса жалобно заскулила, лизнула хозяйку в щёку.

Алексей Сергеевич Воскресенский, директор завода «Заря», ушёл из семьи три года назад. К молодой любовнице, потом женился. К сыну не проявлял тепла — всегда был отчуждён, сух, занят собой. Они виделись раз в месяц на нейтральной территории — в ресторане, где он спрашивал об успеваемости, подписывал перевод денег и исчезал до следующего раза.

Отец был копией Дмитрия — только старой версией. Та же осанка, тот же холодный взгляд, тот же цинизм. Только волосы седые.

Варвара Михайловна никак не могла смириться с потерей. Она привыкла управлять — мужем, домом, сыном. А теперь не могла управлять даже собой. Всё, что она умела, — подчинять.

— Седина в бороду, бес в ребро, — фыркнула она, вытирая слёзы. — Это про твоего отца. И ты такой же неблагодарный.

— Мама, я ушёл. Некогда, — бросил Дмитрий и направился к выходу.

Собачка спрыгнула с рук хозяйки и со всех лап побежала за ним, заливаясь лаем.

— Убери свою зверушку! — рявкнул он.

— Клякса, ко мне! — прикрикнула Варвара Михайловна.

Собачка остановилась, зарычала, но не подошла — стояла на пороге и сверлила его чёрными глазами, маленькая, злая, похожая на хозяйку.

— Она у меня в комнате вещи драла на прошлой неделе, — уже с порога сказал Дмитрий. — Как она меня бесит.

Варвара Михайловна ничего не ответила. Клякса коротко гавкнула — и побежала обратно к хозяйке.

Дверь захлопнулась.

Между ними была пропасть. И недопонимание, которое никто не пытался преодолеть.

Он вышел на улицу и направился к пустырю.
Вся «элитная» компания Воскресенского собралась в условленный час. 19:00. Место — пустырь за ветхим зданием бывшего общежития. Трёхэтажка из серого кирпича с выбитыми окнами, облупившейся штукатуркой и ржавыми балконами, которые когда-то давно были чьим-то домом. Теперь здесь пахло сыростью, гарью и свободой — от этого места никто ничего не ждал.

В центре пустыря горел костёр - жаркий, злой, с высокими языками пламени, которые лизали чёрное небо. Дрова трещали, искры взлетали вверх и гасли в темноте. Возле костра на старом деревянном брусе сидел Игорь Власов — в чёрном спортивном костюме, сдвинув капюшон на затылок, и лениво помешивал угли палкой.

Рядом, прислонившись к ржавой трубе, стоял Владимир Преображенский — высокий, атлетичный, с наглым лицом и холодными синими глазами. Блондин с идеальной укладкой, которую не портил даже ветер. Сын местного прокурора. Он, как и Дмитрий, привык, что ему всё позволено. И смотрел на мир свысока — не потому, что был умнее, а потому, что мог.

Чуть поодаль, на корточках, сидел Валентин Шумкин — рыжий, веснушчатый, с грубыми чертами лица, которые не назвать красивыми. Сын сантехника и учительницы математики. В этой компании он был чужим по крови, но своим по уму. Гений, которого Воскресенский подобрал, приручил и сделал своим цепным псом. Шумкин боялся Дмитрия. И ненавидел себя за этот страх.

Инна и Вика, как всегда, опаздывали.

— Ты не в духе, Дмитрий, — заметил Преображенский, доставая пачку сигарет. Прикурил, выпустил дым вверх.

— Проехали. — Воскресенский расхаживал вдоль костра, заложив руки за спину. — Мы не для этого здесь собрались.

— А для чего? — подал голос Шумкин. Он почесал затылок, взъерошив рыжие вихры.

— Чтобы проучить одно чучело, — сказал Дмитрий, не останавливаясь. Губы его растянулись в хищную улыбку. — Которое слишком умная.

— Ты про Тихомирову? — Шумкин съёжился, будто надеялся, что ошибся.

— Про неё, — Воскресенский скривился, как от зубной боли.

— Зачем она тебе? — осмелился спросить Валентин. — Она никому не лезет. Только учится. Не трогает никого...

— Заткнись, — перебил Дмитрий, резко остановившись. Глаза его сузились. — Здесь я решаю, понял? Ты забыл, кому обязан? Тоже хочешь получить?

Шумкин помотал головой, опустил глаза. В них был страх. Глупый, животный, который он не мог побороть.

— А чем она тебе так насолила? — спросил Владимир, затягиваясь.

Воскресенский сжал кулаки. Он ненавидел Тихомирову. И не мог объяснить почему. Она просто бесила его — своим умом,своим «Дворянским гнездом», своей непохожестью на других. Она не боялась его. Не лебезила. Не пыталась понравиться. И это сводило с ума.

— Такие, как она, недостойны быть в нашей школе, — процедил он. — Жирная субстанция. От неё за километр несёт.

Шумкин хотел что-то сказать — открыл рот, но закрыл. Сжал губы. Промолчал. Боялся.

— Я хочу позабавиться, — продолжал Воскресенский, и лицо его осветил костёр — злой, торжествующий. — Изолировать эту полоумную. Стереть с лица земли. Хочу, чтобы она страдала. Чтобы её унизили при всех. Чтобы запомнила на всю жизнь.

Он улыбнулся. Удовлетворённо. Хищно.

В этот момент из темноты вышли Инна Залевская и Вика — как всегда вместе, как всегда с идеальной укладкой, в дорогих куртках, брендовых кроссовках. Инна сразу взяла Дмитрия под руку, прижалась плечом.

— Хорошая идея, — пропела она. — Будет весело.

Пономарева молчала. Смотрела в костёр, потом переступила с ноги на ногу, отвела взгляд. Ей было неуютно, но она не знала, как это показать.

Игорь Власов всё так же сидел на брусе, лениво помешивая угли. Потом бросил палку в костёр, не глядя на Дмитрия.

— Мне всё равно, — сказал он равнодушно. — Но если ты решил — делай. Только без трупов. У моего отца и так проблем хватает.
— Не беспокойся, обойдётся без трупов, — ответил Дмитрий, расхаживая возле костра.

— Ты уверен? — спросил Игорь, не глядя на друга. — Назад дороги не будет.

— Я не меняю своих решений, — отрезал Воскресенский сквозь зубы.

Владимир улыбнулся. Он тоже любил издеваться над теми, у кого нет защиты. Над бедными,  над теми, кто не мог дать сдачи. Он вырос с золотой ложкой во рту — и презирал всех, кому не повезло так же, как ему. Его отец был прокурором, который крышевал бизнес, закрывал глаза на преступления и учил сына одному: закон — для бедных. А у кого власть и деньги — тот сам закон.

— У меня есть план, — сказал Преображенский увлечённо, даже весело.

— Какой? — спросил Дмитрий.

Владимир наклонился, что-то зашептал. Компания заулыбалась. Инна захлопала в ладоши. Вика снова отвела глаза. Шумкин опустил голову, и его веснушчатое лицо стало серым. Он всё понял. И ему стало страшно.

— Может, не надо? — тихо сказал он.

— Если тебе не нравится — убирайся, — злобно бросил Воскресенский. — Ты больше не мой друг.

Шумкин молчал. Преображенский подошёл к нему.

— Сиди и не рыпайся, — бросил он.

Шумкин сжался. Потом выдавил:

— Я остаюсь.

Он заглушил голос совести. И остался.

Инна с наслаждением предвкушала унижение одноклассницы и мило улыбалась.