Одиссея

Итак, Итака ждет.
Закончилась забава
для утомлённых ею драчунов,
оставшихся в живых,
и всяких хитроумных лицедеев,
удравших с пацанами от жены.
 
Жена одна.
Жена покуда подождет,
пока бродяги познакомятся с циклопом,
с циклоном, и с сиренами морей…
Они сирен не слышали, а мы
живем и тоже никогда не слышим
их злого, принудительного воя,
гудящего над смрадом городов,
как будто уши нам залило воском время.
 
Взрослеет сын.
Уже побрил усы,
которые прозвали «грязь под носом»
предшественники будущего Клавдия,
которых члены так повёрнуты на мать,
как вслед за солнцем следует подсолнух.
«Эй, олух!»
«Подсвинок одисеевого хряка!»
«Посеял тот своё дрянное семя,
и вот оно, зачем-то выросло».
«Пошел отсюда прочь, не то убьём!»
«А, впрочем, ведь, убьём мы всё равно…»
 
Чему равно
то, ткущееся вечно полотно,
которое соткётся в белый саван,
иль в новой свадьбы нашей простыню,
а может в скатерть восхитительного пира,
чьим главным блюдом будет лебедь, -
неосторожных голых дев
бесстыднохитрый оплодотворитель.
 
Итак,
осточертела мне Итака.
Она Уллису больше не нужна:
ни верная до одури жена,
ни хилый сын, оставшийся до старости подростком.
Что там ещё? Эвмей? да Эвриклея?
Да древний Аргус…
Это ли богатство, которое уместно возвращать?

Давай-ка лучше шар земной вращать,
над бурями побитым кораблём
вздымая вытканную Пенелопой ткань,
пошедшую на мой последний парус.



22.06.26.