Воскресенский, или воскресение души. Глава 3

Глава 3. Чёрная вдова

В столовой дома престарелых было уютно и по-домашнему. Круглые столы, покрытые белоснежными скатертями, прочные деревянные стулья с резными спинками. В центре каждого стола стояли глиняные вазы ручной работы — неказистые, но тёплые на ощупь, словно хранящие тепло рук мастера. Злата старалась два раза в неделю ставить в них свежие цветы — тюльпаны, нарциссы, а когда сезон проходил — просто веточки с набухшими почками. Чтобы радовать глаз стариков. Чтобы здесь, среди казённых стен, было хоть что-то живое.

Злата зашла в столовую — и привычный шум ударил в уши. Старики сидели за столиками, стучали ложками, громко переговаривались, кто-то смеялся, кто-то ворчал, кто-то просто молча ковырялся в тарелке. В воздухе пахло супом, хлебом и чуть-чуть хлоркой — запах, который уже не замечаешь, но он всегда здесь.

В руках у неё были пакеты с домашней выпечкой.

— Дорогие мои! — обратилась она к жителям, и голос её перекрыл гул.

В воздухе повисла тишина. Ложки замерли. Все повернулись к ней.

— У меня для вас подарок. — Злата улыбнулась. — Домашняя выпечка. Благотворители испекли.

Старики оживились. Кто-то захлопал в ладоши, кто-то заулыбался беззубым ртом. Эти пирожки, пряники, рогалики возвращали их в молодость — в те времена, когда они сами пекли для своих детей, когда дом пах свежим хлебом, когда они были нужны.

— Сегодня шикуем! — громко объявил Борис Петрович, сияя беззубой улыбкой. — Недаром я не мог уснуть. Всю ночь думал о домашней выпечке. Сердцем чуял!

— А мне нельзя, — вздохнула Прокофья Ивановна, сидевшая рядом.

— Это почему же? — Борис Петрович замер с ложкой у рта.

— Мучное. Фигуру портит. — Она гордо выпрямилась. — У меня, знаете ли, 90–60–90. Я форму держу.

— Вы самая красивая в нашей богадельне, — сказал он, глядя на неё с такой нежностью, что она покраснела.

— Борис, вы мне льстите. Но всё равно… мерси!

— Как вы могли обвинить меня в лицемерии?! — обиделся Жолудев. — Каждое моё слово — на вес золота. Я вам всю правду сказал!

— А вчера в комнате отдыха вы такой же комплимент сделали Саповой, — фыркнула Прокофья Ивановна, отодвигая тарелку. — Этой склочнице. Недаром у неё трое мужей умерли.

— А вы откуда знаете? — Борис Петрович поставил стакан на стол и уставился на неё с интересом.

— Тамара Николаевна по секрету сказала, — прошептала Дюжева, наклоняясь к нему. — Маргарита Владимировна — чёрная вдова. Держитесь от неё подальше.

Борис Петрович рассмеялся своей искренней, раскатистой улыбкой.

— Хорошо, что вы меня предупредили. Мне ещё пожить охота.

— Вы мне не верите? — Прокофья Ивановна обиженно скрестила руки на груди.

— Не обижайтесь, дорогая. Я верю вам, как себе.

Она успокоилась и даже улыбнулась краешком губ.


Злата с помощницей разносили выпечку. Подошли к столику в углу, где в гордом одиночестве сидела  Сапова. Женщина лет семидесяти, с острым, как у хорька, лицом, вечно поджатыми губами и въедливыми маленькими глазками. Волосы её были крашены в рыжий, но корни давно отросли, и седина смотрелась неряшливо. Одевалась она ярко, не по возрасту, словно всё ещё ждала, что кто-то оценит её наряд. Но никто не оценивал. Её боялись и сторонились.

— Я не буду это есть, — сказала она, глядя на тарелку с пирожками сквозь зубы. — Отравой кормите.

— Маргарита Владимировна, что вы такое говорите? — мягко возразила Злата. — Люди старались, для вас пекли.

— Уберите! — Сапова плюнула на пирожки. — Не буду я это есть.

— Бессовестная вы, — вздохнула Злата. — Старость приходит ко всем, а мудрость — не к каждому.

Маргарита Владимировна скривилась, встала и, громко стуча палкой, побрела к выходу. Прошла мимо столика, где сидели Борис Петрович и Прокофья Ивановна, остановилась. Она всё слышала. И про «чёрную вдову», и про «трое мужей умерли». Злость кипела в ней, но она не показывала вида. Сверкнула глазами и бросила:

— На себя посмотри, старая карга!

Прокофья Ивановна вскинулась.

— Ах ты, чёрная вдова! Стольких мужей уморила! — закричала Дюжева, вскакивая.

Маргарита Владимировна плюнула ей прямо в лицо.

Прокофья Ивановна не стерпела. Она рванула к обидчице, вцепилась ей в волосы — седые, редкие, но ещё живые.

Завязалась драка. Не на жизнь, а на смерть — как им казалось. Старики замерли. Кто-то с открытым ртом смотрел, кто-то крестился, кто-то просто отодвинулся подальше.

Злата бросилась разнимать.

— Прекратите немедленно!

Борис Петрович на ходунках пытался вмешаться:

— Дамы, дамы! Не надо ссориться! Давайте жить дружно!

Но его голос потонул в шуме. Ходунки качнулись — он чудом удержался на ногах.

— Успокойтесь обе! — приказала Тихомирова, растаскивая старух. — Что за спектакль вы устроили?! Я от вас такого не ожидала!

— Ради бога, простите, Злата Алексеевна, — виновато сказала Дюжева, отпуская волосы соперницы. — Не сдержалась. Из-за этой ведьмы.

На шум прибежала Екатерина Сергеевна.

— Что случилось? — спросила она встревоженно, оглядывая поле боя.

— Ничего страшного, — улыбнулась Злата. — Не поделили пирожки с вишней.

— Бывает, — усмехнулась терапевт.

— Екатерина Сергеевна, я для вас рогалик оставил, — вдруг сказал Борис Петрович, протягивая ей тарелку дрожащими руками. — Самый свежий.

— Спасибо, Борис Петрович, — она взяла угощение и улыбнулась ему. — Вы добрый человек. Щедрый.

Старик засиял. Забыл про ходунки, про драку, про все обиды. Он стоял и улыбался, как ребёнок, которому подарили игрушку.


Постепенно все разошлись по комнатам. Столовая опустела. Злата принесла чай Екатерине Сергеевне.

— Спасибо, дорогая, — сказала терапевт.

— Пожалуйста.

Они сели рядом.

— Знаешь, когда мы вдвоём, называй меня Катя, — вдруг сказала она, и её синие глаза улыбнулись.

— Мне неудобно, — смутилась Злата.

— Я настаиваю. Мы же с тобой успели стать подругами за столько лет.

— Ты добрый человек, Катя! Я рада, что мы сдружились, — сказала Злата, и на её глазах появились слёзы.

— Я тебя чем-то расстроила? — встревоженно спросила Луговская.

— Нет, — покачала головой Злата. — Просто вспомнила, что у меня не было подруг в школе.

— Не было? — удивилась Катя. — Почему?

— Тяжело вспоминать, — сказала Тихомирова, и руки её начали дрожать.

— Расскажи мне, что случилось, — сказала Екатерина Сергеевна и обняла её.

— Я училась в элитной гимназии. Туда меня перевели, когда я выиграла олимпиаду в Санкт-Петербурге по русскому языку и литературе.

— Какая ты умничка! — восторженно сказала Луговская. — А почему ты не получила высшее образование?

— Преображенский сломал мне жизнь, — сказала Злата, повернулась и приспустила край платья. На спине, чуть пониже лопатки, белел старый ожог — след от того, кто хотел сломать её не только душу, но и тело. — И не только он.

Злата рассказала подруге всё как было.

Катя помолчала, потом взяла её руки в свои и сказала голосом, в котором дрожала злость:

— Если бы я знала, кто он…

— Катя, — перебила Злата. — Это всё осталось там. Я живу дальше.