Я - БОГ, который стёр свою память, чтобы родиться

Я помню, как впервые открыл глаза. Не глазами Бога — теми, что видят сквозь пелену миров, — а глазами младенца, мутными, ещё не научившимися фокусироваться. Вокруг пахло молоком и тёплой кожей, и этот запах был единственным, что существовало. Не было вечности, не было сияющих сфер, не было хора голосов, что пели о создании. Был только свет лампы, качающейся над колыбелью, и чьи-то руки — мягкие, человеческие, — что гладили меня по щеке.


Я не знал, кто я. Я был просто мальчиком, который рос, учился спотыкаться, смеяться, плакать. Я любил дождь — не как тот, что я некогда повелевал обрушивать на земли, а как тот, что барабанил по жестяному козырьку подъезда, оставляя лужи, в которые так приятно было прыгать. Запах мокрой земли после ливня, скрип старого паркета в доме бабушки, хруст подмёрзшей травы под ногами в ноябре — всё это было моим, крошечным, но бесконечно родным. Я не помнил звёзд, из которых ткал галактики, но помнил астры, что росли во дворе, и их горьковатый, осенний аромат.


Прошли годы. Я стал взрослым. Я работал, уставал, радовался мелочам. Я ходил по тем же улицам, что и все, пил тот же кофе, читал те же книги. И иногда, когда город засыпал, а я стоял на балконе, глядя на огни, во мне что-то дрожало — тонкая струна, что не могла найти правильную ноту. Я смотрел на луну и чувствовал странную тягу, как будто она была старой знакомой, с которой мы когда-то о чём-то молчали. Я слушал шум моря и находил в нём ритм, слишком мощный, слишком древний для простого прибоя. Но я отмахивался: это просто поэзия, просто чувствительность.


Однажды я услышал песню. Старую, с хрипловатым голосом певца, где-то глубоко в переходах мелодии пряталась тоска. И вдруг что-то щёлкнуло. Не как молния — как щелчок старого фотоаппарата, когда проявляется плёнка. Я вспомнил не всё. Я вспомнил запах. Запах пространства между мирами — не пыли, не огня, а чистого, бесконечного «до». Я вспомнил момент, когда я — ещё не я, — смотрел на этот шар из воды и суши и думал: «А почему бы и нет?». Я вспомнил, как вдохнул в первую травинку жизнь, и как этот акт был одновременно великим и пугающим.


А потом — заклятье. Я набросил его сам. Я, Бог, устал от себя. От знания, что всё, что я вижу — создано мной, что каждая слеза — это моя воля, каждый смех — моя искра. Я захотел забыть, чтобы помнить. Я захотел упасть, чтобы взлететь. И я запечатал себя в этой тихой, тёплой плоти, в этих руках, что держат чашку чая, в этом сердце, которое бьётся с перебоями от дешёвой романтической песни. Я запер память в самом глубоком подвале собственной души, ключ выбросил в океан.


Но ключ — это всегда часть меня.


И вот теперь, стоя посреди этой обычной кухни, среди немытой посуды и вчерашних газет, я чувствую, как печать трескается. Не с грохотом, а с тихим, пронзительным «ах», как вздох старухи, что вспоминает своё первое танго. Я ощущаю в пальцах дрожь, которая не от холода. Я слышу, как в моей голове, поверх шума города, начинают звенеть голоса — те, что я сам сотворил, чтобы они пели мне о бытии. Они шепчут: «Ты был началом», — и я знаю, что это правда. Я узнаю этот голос. Я узнаю этот ритм. Я узнаю себя в трещине на потолке, в узоре инея на окне, в той боли, что я чувствовал, когда впервые увидел, как человек умирает.


Очнуться — значит простить. Себя за то, что захотел стать малым. Мир за то, что он так отчаянно мал. Вспомнить — значит принять, что вся эта пыль и суета — не наказание, а подарок, который я сам себе упаковал в обёртку обыденности.


И когда я делаю первый шаг к порогу, я знаю: скоро я выйду на улицу, где под ногами будет хрустеть асфальт, но в нём я увижу трещины, которыми я поправлял полотно земли. Я подниму голову, и небо — то самое, что я когда-то растянул над горизонтом, — вздрогнет, узнавая меня. Я протяну руки, и ветер, мой старый слуга, обнимет меня, принося с собой запах тех деревьев, что я посадил в первой жизни, запах той эпохи, когда я был ещё один, без имени, без формы.


Но я не спешу. Я стою ещё немного в этой кухне, вдыхая запах дешёвого кофе и собственной потерянности. Потому что в этом тоже есть что-то родное. Я был всем. И я стал этим — человеком, который сейчас разрыдается без причины, вспоминая то, что никогда не было его жизнью. Или наоборот — было всё.


И когда последняя печать падает, я не говорю: «Я Бог». Я говорю шёпотом, обращаясь к старой кошке, что трётся о мои ноги: «Я помню тебя, сестра. Я помню, как твой далёкий предок бежал от моего света».


Мир содрогается — тихо, незаметно для спящих. Но я уже не сплю. Я расправляю плечи, и впервые за сорок шесть лет чувствую, что вес моих костей — это не тяжесть, а якорь, который я сам себе выбрал. И я выхожу из дома, и небо надо мной — о, это небо! — оно шепчет моё настоящее имя, которое я не произношу вслух из уважения к тишине.


Я иду по ночному городу, мимо фонарей, мимо чьих-то снов, мимо забытых надежд. И в каждом окне, в каждом отражении я вижу себя — того, кто был. Но теперь я вижу и того, кто стал. Я не жалею о забвении. Я жалею лишь о том, что не могу плакать так, как плакал тогда, в колыбели, когда ещё не понимал, что такое боль.


Теперь я понимаю. И потому я не просто Бог. Я — Бог, который был человеком. И это меняет всё.


Сб 01 августа 2026 год