Дело не в дороге, которую мы выбираем,
дело в том, что внутри нас
заставляет выбирать дорогу.
О. Генри
Глава первая.
«Хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах», думал я, пытаясь справится с, возрастающим с каждой секундой в моей душе, раздражением. Тут и впрямь было от чего прийти в уныние. Когда несколько остановок назад, я садился в пустую маршрутку в надежде отдохнуть, привести свои мысли в порядок и подумать над тем, что делать дальше, она как нельзя лучше отвечала моим интересам в соотношении с моими финансовыми возможностями. Сунув мятую купюру, живописному азербайджанцу чем-то похожему на Роберта де Ниро, я занял место в самом конце салона, у приоткрытого окна и, подставив лицо прохладному ветерку, скользил взглядом по проплывающим мимо фасадам домов, разноцветным кубикам киосков и пёстрым зонтикам, раскрытым над столиками летних кафе. Однако по мере того, как салон заполнялся людьми, мне становилось всё более очевидным, что мой «безупречный» план потерпел полное фиаско. В конце концов решив, что с меня довольно, я, дождавшись, когда, сердито буркнув маршрутка остановилась, я поднялся и извиняясь на право и на лево, устремился к выходу.
Ступив на мягкий от зноя асфальт, я огляделся по сторонам. Я не часто бывал в этой части города. Прямо за моей спиной за высокой чугунной оградой, сквозь которую тянули свои зелёные лапы кусты акаций, виднелось величественное жёлтое здание с белыми колоннами, толи выстроенное в духе старых московских особняков девятнадцатого столетия, толи и в самом деле являющееся таковым.
Постояв какое-то время, я медленно побрёл вдоль ограды. Однако не успел я сделать и пол сотни шагов, как до моего слуха донёсся всё нарастающий гомон, состоящий целиком из детских голосов. Вскоре из-за угла показалась невысокого роста, пышнотелая женщина, с раскрасневшимся лицом в жёлтом платье и белой шляпке. За женщиной, выстроившись в четыре колонны, смешно семеня ножками шли пёстро разодетые малыши. Я отошёл в сторону пропуская мимо этот весёлый, шумный поток, извергающий в воздух искристые фонтанчики звонкого смеха.
Какое-то время я стоял на месте глядя в след ребятне, а затем продолжил свой путь.
В этом месте, дорогой читатель, я позволю себе небольшое отступление, дабы поведать тебе кое-какие подробности из своей биографии.
Я родился и вырос в Москве, в одном из спальных районов Сокольников в обычной семье. Мой отец, начав трудовой путь простым инженером в одном из крупных строительных трестов, дорос до поста заместителя начальника. Мать трудилась в одном из секретных институтов, о которых в советскую эпоху никто не говорил в слух, но про которые все и так всё знали из слухов и анекдотов.
Моё детство прошло среди тенистых тополей, высоких сугробов, ледяных горок, ласковых переборов плохо настроенных гитар, мороженного за несколько копеек и жалостливых песен Юры Шатунова, которому в ту пору было ещё далеко до усиленно молодящегося миллионера Юрия Васильевича, виртуозно спекулирующего на своём прошлом.
В целом моя судьба мало чем отличалась от судеб многих молодых людей моего поколения.
Я закончил самую обычную советскую школу, в туалетах которой все стены были исписаны нецензурными словами, а завуча - толстую строгую тётку ребята боялись гораздо больше, чем инспектора по делам несовершеннолетних - долговязого парня с покрытым прыщами лицом со странной фамилией - Гноба.
Потом была армия, по возвращению из которой я не столько по велению сердца, сколько под нажимом моих родителей, поступил в один из столичных вузов, который благополучно окончил.
Честно говоря, для меня до сих пор остаётся загадкой как, мне, не понимавшему решительно ничего из того, о чём говорили на лекциях преподаватели, удавалось успешно сдавать многочисленные зачёты, курсовые, и в результате довольно сносно защитить диплом, однако, факт остаётся фактом.
После окончания института, я некоторое время работал, вернее, если уж говорить на чистоту, всеми доступными мне способами имитировал полезную деятельность, захватив синекуру в одном из столичных НИИ. И, наверное, моя жизнь прошла бы не лучше и не хуже, чем у других, если бы над страной не задули ветры перемен, и моё учреждение, выпестовавшее в своих пыльных и гулких недрах не мало изощрённых преферансистов и виртуозных очковтирателей, согласно справедливым, хотя и не очень деликатным, законам свободного рынка, не особо не сопротивляясь, прекратило своё существование. Несколько последующих лет я позволю себе опустить, тем более что почти ничего из того периода, за исключением кончины моих родителей, я толком не запомнил. Не запомнил, скорее всего, потому, что моё сознание, защищая психику, на протяжение всех тех лет упорно отказывалось запечатлевать творящийся вокруг ужас. Наверное, до конца моих дней мне не забыть то жгучее чувство стыда, заполнявшее мою душу, когда, прогуливаясь по району я, опустив голову, спешил сменить маршрут, узнав в старательно роющейся в мусорном контейнере, старушке, мою любимую школьную учительницу. Многие мои коллеги, лишившись заработка, решили попытать счастья на ниве частного предпринимательства. Часто, проходя мимо расставленных на тротуарах лотков, заваленных банками с домашними солениями, пёстрым ширпотребом, а то и просто хламом, выдаваемым за предметы старины, я слышал бодрое:
«Носков, а ты здесь какими судьбами?» Переполняемый смешанными чувствами, я спешил пожать руку окликнувшему меня продавцу узнав в последнем своего бывшего коллегу. Впрочем, довелось и мне попробовать свои силы в бизнесе, однако, после того, как увлечённый радужными перспективами, развёрнутыми передо мной одним моим бывшим однокашником, я вложил в его проект добрую половину, скопленных на чёрный день, денег, а через неделю получил приглашение на его похороны, я навсегда распрощался с подобными иллюзиями.
За последующие годы я сменил множество мест работы, пока однажды течение моей судьбы не прибило меня к одному из московских универмагов, где я и устроился охранником.
Наверное, до конца моих дней мне не забыть тот процарапывающий до крови, взгляд, каким по мне прошлась директор магазина - краснолицая, пышнотелая хохлушка со странной фамилией Чуткая, прежде чем вымолвить царственное: «Годишься. Принимаю».
Человек, как известно, привыкает ко всему. Вот и я мало по малу свыкся с новыми реалиями. Денег на жизнь хватало. Кроме того, кое-что, приносил мне и частный извоз.
Шли годы, и в окружающей меня действительности постепенно стали проявляться черты минувшей, как мне прежде казалось, навсегда, эпохи. Сначала я всеми силами пытался отмахнуться от этого впечатления, находя его одним из проявлений пресловутого «кризиса среднего возраста». Однако, время шло, и признаки прошлого становились всё более отчётливыми. Складывалось впечатление, что где-то, где это можно, кто-то, кому это дано, поставил перед собой поистине грандиозную задачу: восстановить рухнувшую цивилизацию. И восстанавливать её он начал именно там, где только и возможна смерть любой великой цивилизации: - в сознании её обывателя. Мало-помалу и я стал находить подобную грандиозную задачу не столь уж бесперспективной. И в самом деле, если идеологическому противнику удалось посредством низкосортных фильмов, инсталлировать в сознание советского человека, живущего от зарплаты до зарплаты, образ запада как земли обетованной, где у каждого полицейского имеется двухэтажный дом с гаражом, в котором ждут пара ретивых мустангов, а счастливые старики, выходя на пенсию только и делают, что катаются вокруг света на роскошных круизных лайнерах, то почему, спрашивается, не возможен обратный процесс? Жизнь показала, что вполне возможен. Стоило включить телевизор, и ты попадал в уютную студию, где в присутствии десятков человек, несколько ловких демагогов, смакуя прелести минувшей эпохи, при этом настолько ловко жонглируя фактами и цифрами, что по окончании передачи у тебя оставалось стойкое ощущение, что канувшая в лету страна была если раем, то уж во всяком случае его самым близким воплощением, или в огромный зал со сцены которого пышнотелые старухи и высохшие старики давали пространные интервью воспевая страну свободного труда, где они, тогда молодые и счастливые колесили по колониям и воинским частям с концертами, изредка прерываясь чтобы исполнить срывающимися на подлый фальцет, что-нибудь из давно забытого репертуара.
Мало по малу их усилия стали приносить вполне ощутимые плоды. Всё чаще я становился свидетелем того, как едва достигшие пубертатного возраста юнцы, не только ни разу в жизни не оплатившие из собственного кармана коммунальные услуги, но и не познавшие, что такое неделя без горячей воды, с пеной у рта, доказывали старикам, многие из которых на собственном опыте познали, что такое год без зарплаты, что в прошлом было лучше, чем в настоящем.
Несколько часов я блуждал по улицам, изредка останавливаясь у киосков, чтобы купить бутылку минеральной воды или подкрепиться горячей сосиской в тесте, а затем продолжал свой путь.
Москва, изнывала от июльского зноя.
Растянутые над проезжей частью, многочисленные рекламные транспаранты, которые в ветряную погоду надувались словно паруса, фрегатов готовых унести в дивную страну, где все радости этого мира доступны «в рассрочку, по низким ценам», или «в кредит, под смешные проценты», сейчас, свисали печально сморщенными мешочками.
Казалось, даже время замедлило свой ход.
Временами выхватывая из людского потока красивое женское лицо, я отдавался во власть фантазии, и тогда мне казалось, что стоит мне только захотеть и наши судьбы, сольются в единый поток, который, подхватив, пронесёт нас обоих через многие годы.
Когда солнце, покинув зенит устремилось к западу, а у подножий деревьев и фонарей появились серые кляксы, теней, я свернул на длинную липовую аллею.
Здесь, в тени, под навесом из ветвей и листьев, я какое-то время бродил по узкой асфальтовой дорожке, потягивая тёплую минеральную воду. По сторонам от дорожки, на расстоянии нескольких метров друг от друга были вкопаны скамейки. Опустившись на одну из них, я поставил рядом с собой полупустую бутылку и погрузился в размышления.
«Что делать дальше?» думал я, вглядываясь в расплывшееся у меня под ногами серое пятно тени, словно ожидая, что на нём вот-вот проступит ответ.
Скажи читатель, что делать человеку, который на сорок пятом году жизни, проснувшись в собственной постели, в собственной спальне, в собственной квартире, спустя всего пару часов пополнил собственной персоной огромную, расквартированную по вокзалам, чердакам и повалам столицы армию бомжей? Что!?
Думаю, у меня не будет другой возможности поведать тебе, дорогой читатель, историю матримониальной части моей жизни, завершившейся моим изгнанием из семейного гнезда.
Я познакомился с моей будущей женой, незадолго до армии, на вечеринке у знакомых. Мероприятие сие, насколько мне помнится, не было приурочено ни к какому торжеству. Просто несколько молодых людей и девушек, собрались в конце недели дабы провести время в весёлой, дружной атмосфере.
У каждого, человека, я полагаю, есть хотя бы одна добродетель, которой он искренне гордится. В моём случае такой добродетелью является страстная любовь к чтению. Я любил читать с ранних лет.
Поскольку мой старший брат, почти всё своё свободное время посвящал занятиям лёгкой атлетикой, огромная домашняя библиотека находилась в моём полном распоряжении. В то время как мои сверстники колесили на велосипедах по окрестностям, удили рыбу или лазали по деревьям, я читал, читал и читал. И даже когда мои встревоженные родители, предлагали мне отложить книгу и пойти погулять, я придумывал всевозможные отговорки, чтобы уединиться с очередной книгой. К концу восьмого класса я, с удивлением обнаружил, что прочитал едва ли не все книги, имеющиеся в нашем доме.
Перегрузив свою память всевозможными датами, событиями, фамилиями я не упускал ни одной возможности блеснуть своей эрудицией. упиваясь собственным превосходством на фоне моих сверстников. Однажды, когда я в очередной раз посреди урока, перебив учительницу Розу Соломоновну Блювштейн старую, грузную еврейку с огромными, печальными глазами, хранящими в своих глубинах неизбывную тоску по зною синайских пустынь, которую школота именовала Израильским Агрессором, заставил весь класс прыснуть от смеха, меня попросили задержаться после занятий.
Когда мы остались вдвоём я напрягся, ожидая порцию нравоучений, на которые Израильский агрессор была весьма горазда. Однако, нравоучений на этот раз не последовало. Вместо этого Роза Соломоновна села напротив, и грустно посмотрев мне в глаза, усталым голосом сказала: «Алексей, запомни на всю свою жизнь, из всех умений, необходимых в этой жизни человеку, одним из самых важных является умение держать язык за зубами».
Как и большинство полезных советов, полученных в том возрасте, в котором я тогда находился, этот я благополучно пропустил мимо ушей, лишь изредка вспоминая о нём, когда моя очередная колкость, вставленная не к месту ремарка или историческая справка, навлекали на меня очередную порцию неприятностей.
Однако, случалось порой и так, что моя эрудиция и острый язык, приносили мне и очевидный профит. Именно так произошло и в тот далёкий день когда я познакомился с Леной.
Сейчас уже не припомню, как случилось, что обсуждение какого-то идущего в кинотеатрах модного, иностранного фильма, перетекло в самый настоящий, политический митинг со всеми сопутствующими подобным мероприятиям атрибутами, как-то: пылкие лозунги, мутные тезисы, бурные рукоплескания и конечно пламенный оратор - долговязый молодой человек, едва покинувший розовую пору отрочества. На его некрасивом, усеянном густой россыпью прыщей, лице, двумя мутными бельмами, поблёскивали маленькие, юркие глазки. Строгий, серый френч, стрижка «под ёжик» и манера постоянно прятать руки за спиной, по всей видимости должны были придавать ему, в глазах окружающих сходство с каким-то его кумиром.
Выпитое ли спиртное было тому причиной, или расшатанные нервы, но тому напору, с которым он произносил свой торжественный спич, мог бы позавидовать римский трибун.
- Случись завтра честные выборы, - гремел юнец, обводя грозным взглядом всех присутствовавших, при этом воздев к потолку указательный палец, словно, призывая небо принять его слова к сведению. - Не сомневайтесь ни секунды дорогие мои, именно лидер нашей партии набрал бы большинство голосов, и получил бы власть в этой стране. Словосочетание “В этой стране” молодой человек произнёс таким тоном, что невольно складывалось впечатление, что в недрах его организации, основную часть членов которой составляли, главным образом такие-же измученные половым воздержанием юнцы, и экзальтированные девицы, вряд ли хотя бы раз оплатившие квартирные счета из собственного кармана, зреет план по захвату всего мира.
Мне часто доводилось видеть на московских улицах митинги и шествия, устроенные активистами партии, к которой принадлежал сей персонаж. На многих таких митингах, часто можно было видеть и самого отца-основателя. Это был сухощавый старик, с длинной, клинообразной бородкой, и причёской, делавшей его похожим на вяленого Чиполлино.
Устремив взгляд в светлую даль, раскинувшуюся в его необъятной фантазии, партиец (так я про себя окрестил пылкого юношу), на протяжении полу часа, самозабвенно вещал о том, как будет хорошо жить в те благословенные времена, когда его партия обретёт власть. Улучив момент, когда юноша замолчал, очевидно с тем, чтобы позволить слушателям пропитаться торжеством момента, я незаметно обвёл взглядом присутствующих. Большая часть сидела со скучающим видом, изредка обмениваясь друг с другом саркастическими улыбками.
Затем выступление продолжилось.
- Видите ли, дорогой мой друг, - сказал я, когда молодой оратор в очередной раз ненадолго прервал монолог, - не всё в этом мире так просто, как вам, представляется. И уж точно не всё обстоит так как нам бы с вами хотелось. Я конечно понимаю, что конституция в этой стране это, в общем-то большая условность, в которую можно, при особой нужде даже отстреляться из танков, и всё же я настоятельно рекомендую вам принимать её в расчёт, во всяком случае на данном историческом этапе, если, конечно, вас не прельщает перспектива провести лучшие годы вашей жизни за решёткой, подобно многим вашим соратникам, набирающимся политического опыта, как выразился в одном из интервью ваш лидер, который, к слову, продолжает занимать свой пост руководителя вашей партии с момента её основания, при том, что сам на каждом углу орёт об отсутствия в нашей стране сменяемости власти.
Мои слова были встречены громким, дружным смехом. И громче всех смеялась одна белокурая особа. Когда наши с ней взгляды встретились, я понял, что пропал, ибо, как я выразил позже в неловкой строке, так и не ставшей стихотворением: «Не было в тот миг ничего прекрасней, чем глаза незнакомки, что блестели словно капли росы на листьях дерев в садах богов».
Я решил развивать наступление, ибо теперь праздный разговор внезапно обрёл чёткую цель: (я ей понравился. Это было несомненно. И я хотел продолжать ей нравится). И хотя мои доводы были убедительны, а аргументы были весомы и сильны (так во-всяком случае мне, тогда, казалось), моему противнику всё же удалось несколько раз не только довольно ловко отбить несколько моих выпадов, но даже организовать, весьма стремительное контрнаступление. И в тот момент, когда я было выронил своё знамя, чьи-то хрупкие нежные руки подхватили его. Это была она, та, коей судьбой было предначертано стать моей женой.
Устремив на, несколько сбитого с толку, оратора, свои, сияющие альпийским льдом, глаза, она произнесла спокойным и уверенным тоном, что его грязная, патлатая банда (она так и сказала «грязная, патлатая банда») никогда не придёт к власти, а если и придёт, то только через её труп.
Признаться, глядя, в тот момент на её волевое лицо, я подумал, что её труп уж точно будет не самым лёгким препятствием, которое предстоит преодолеть на пути к власти «грязной, патлатой банде».
Окончательно обескураженный парень, отойдя в другой конец комнаты, уселся в кресло, и весь оставшийся вечер просидел молча, потягивая пиво, изредка вонзая острые взгляды то в меня, то в моё очаровательное, белокурое «подкрепление».
Спустя годы, остывая после очередной ссоры, я, возвращаясь мыслями в тот далёкий вечер, приходил к выводу, что, вместо того, чтобы, упиваться дешёвой победой, над слабым противником, мне, оболтусу эдакому, следовало бы обратить внимание на то, как безжалостно растоптала пусть и спорную, но искреннюю гражданскую позицию та с которой я решил связать свою судьбу. Однако, как известно, влюблённые слепы.
Позже, когда собравшиеся стали расходится, она попросила меня проводить её до дома.
По пути мы дружно хохотали, обсуждая пункты обнародованной программы.
Затем были долгие прогулки по скверам и паркам столицы, пара совместных выездов к морю. Потом я ушёл в армию, а Лена поступила в институт.
Поженились мы на шестой год нашего знакомства. Лена к тому времени благополучно окончив один из медицинских вузов, трудилась медсестрой в районной детской поликлинике. От отца, ушедшего из семьи вскоре после рождения дочери, ей осталась небольшая двухкомнатная брежневка на проспекте Калинина, недалеко от кинотеатра «Октябрь», в которой мы и свили своё семейное гнездо.
В целом наша жизнь мало чем отличалась от жизни многих молодых семей того времени. Случались радости, имели место и неприятности среди коих самым тёмным пятном был день, когда я узнал, что в силу объективных причин, моя жена никогда не сможет иметь детей.
Должно быть, вооружившись своим любимым правилом, гласящим что все проблемы в этой жизни делятся на две категории: те, которые можно решить, в следствие чего по их поводу не имеет смысла беспокоится, и те что решить нельзя, по их поводу тоже нет смысла беспокоиться, моя супруга, будучи от природы, женщиной весьма практичной и приземлённой, ни разу в течении последующих лет не прикоснулась к теме детей.
Глава вторая.
Причиной роковой ссоры послужила телепередача.
Не помню, кому из великих принадлежат слова, что брак можно считать законченным, когда супругам не о чем поговорить за завтраком. В нашем случае всё обстояло с точностью до наоборот. У нас с моей благоверной тем для разговоров за завтраком всегда было хоть отбавляй. Точнее, тема то была одна, но она была неисчерпаемой. Дело в том, что в последнее время моя супруга просто помешалась на нашем президенте. Едва заслышав его голос, она бросала все дела и спешила к телевизору. Вот и в это утро, выйдя на кухню, и включив телевизор, она увидела президента, дававшего пространное интервью какой-то большеглазой, грудастой блондинке, и в этот момент мир вокруг, включая ожидающего завтрака мужа, перестал для неё существовать.
- Классный мужик, - произнесла Лена мечтательно, когда президент в очередной раз одарил мир своей по-мужски скупой улыбкой, от которой по его лицу побежали добрые, но вполне серьёзные, и наверняка внимательно продуманные, морщинки.
Повернувшись, она устремила на меня вопросительный взгляд.
- Прекрасный - сердито пробурчал я. - Осталось только поставить ему при жизни нерукотворный памятник, объявить божественным Августом и поручить какому-нибудь сумасшедшему историку провести его родословную от Солнца.
В ответ на мои слова жена по-детски надула губы
- Нет Алёша, ты, как человек неплохо знающий историю, просто обязан согласится, что на данном этапе нашей стране с президентом очень повезло.
- Угу - пробурчал я сердито. - Стране-то может быть с президентом и повезло, однако если так будет продолжаться дальше, один москвич скоро начнёт думать, что ему с женой не слишком повезло.
Мой намёк, по всей видимости, остался незамеченным. Во всяком случае моя жена никак на него не прореагировала. Вместо этого она спросила:
- А всё-таки, скажи Лёшка честно, как он тебе?
- Как талисман команды, - нарочито смиренно ответил я.
- Какой команды? – удивилась она.
- Той, что забивает миллиардные голы в ворота швейцарских сейфов, - проворчал я.
- Он тебе что, не нравиться? – едва слышно произнесла моя жена. Когда живёшь с человеком на протяжении многих лет, научаешься видеть за самыми незначительными проявлениями контуры более серьёзных следствий. Вот и в том вкрадчивом тоне, которым были произнесены эти слова, мне уже слышались первые отзвуки грядущей грозы, и потому я счёл за благо отступить.
- Видишь ли, милая, - сказал я как можно более миролюбиво, - как человек он мне скорее всего даже понравился бы, если бы кто-нибудь взял на себя труд нас представить друг другу, но как президент государства, в котором нам с тобой выпало жить… я замолчал, размышляя над тем, как сделать переход более мягким
Поднявшись со стула, она молча отошла к окну. Сложив руки на груди и устремив на меня пристальный взгляд, она холодно произнесла:
- Продолжай.
- Продолжаю, - сказал я, игнорируя зашкаливающие барометры. -Если я тебя правильно понимаю, ты приглашаешь меня оценивать нашего президента как человека. Извини, но подобный подход мне представляется не совсем правильным, в данном случае. - с этими словами, я поднялся со стула и подойдя к супруге, притянул её к себе и звонко поцеловал в обе щёки.
-Интересно узнать дорогой, а что в твоём понимании значит «относится правильно»? - пробурчала жена, всё тем же холодным тоном, освобождаясь из моих объятий.
-А относится правильно, в моём понимании, возлюбленная моя женщина, - сказал я, чувствуя, как в моей душе поднимается раздражение, - это значит, относится к нему, прежде всего, как к нанятому, в том числе и нами с тобою, менеджеру, призванному блюсти и отстаивать повсеместно и ежечасно наши интересы; однако сдаётся мне, что пока он нас использует больше, чем мы его. Даже сейчас, на этой кухне, он беззастенчиво пользуется вниманием моей жены, которое ей давно следовало бы переключить на приготовление мужу завтрака.
- Много ты понимаешь, умник. - огрызнулась жена, надевая фартук.
Завтрак прошёл в недоброй тишине.
После, всё утро жена демонстративно не разговаривала со мной. Я решил было, что очередной конфликт спущен на тормозах, однако дальнейшие развитие событий показало, что я ошибся. Под медленно остывающим пеплом сохранился-таки подлый уголёк, из тех, что превращают в никчёмную суету все девяносто девять и девять десятых, приложенных ранее усилий.
В качестве «казуса белли» был использован кран в ванной.
- Нормальный мужик давно бы уже всё заменил, - громко отчитывала меня жена, стоя за моей спиной.
Старательно обматывая резьбу кран-буксы лентой Фум, я, не поворачивая головы, заметил как можно более непринуждённо, что возможно нормальный мужик и заменил бы, потому что я, как ненормальный, порывался сделать это добрых раз двадцать, однако, всякий раз меня останавливала моя любимая супруга, для которой всё в этой паршивой квартире, включая этот кран, видите ли является памятью о её любимом отце. В следующий момент что-то металлическое со звоном ударившись в стену рядом с моей головой, упало на пол. Это был совок для мусора.
Не стану утомлять тебя читатель, перечнем всех взаимных упрёков, которые мы вылили друг на друга. Тут было всё: от совершенно надуманного, «Тебе совершенно наплевать на меня, у тебя полно шлюх», до вполне законного: «Сколько можно сидеть у меня на шее». Надо бы заметить, что к тому моменту минуло вот уже полгода как я остался без работы в силу того, что магазин, в котором я работал закрылся в связи с экономическим кризисом.
Сколько раз, возвращаясь домой с бесплодных поисков работы, я провожал взглядом проносящиеся мимо такси в душе проклиная тот день, когда принял решение продать свой автомобиль.
В конце концов чувствуя, что мне всё труднее становится контролировать свой гнев, я направился в прихожую.
Завязывая шнурки на ботинках, я услышал над головой злобное шипение:
- Домой можешь не возвращаться. Чтоб я еще раз связалась с таким мудаком как ты!
- Ну что же, дорогая, если встречу дураков вроде меня, передам им, что ты у себя не принимаешь! - сказал я, и сорвав с вешалки свою джинсовую куртку, в кармане которой лежали мои документы и несколько оставшихся от недавно подвернувшейся халтурки, купюр, я выскочил из квартиры, едва успев увернуться от фарфоровой чашки.
Так я оказался на улице. Без работы, без жилья, и практически без денег.
Когда, спустя пару часов блужданий по дворам и переулкам района, я зашёл в магазин, с целью купить мороженного, то стоя у кассы и ощупывая карманы в поисках мелочи обнаружил, что в пылу ссоры забыл прихватить из квартиры свой телефон.
Выйдя из магазина, я двинулся в сторону, липовой аллеи, пересекающей улицу с севера на юг.
С наслаждением поглощая вместе с вафельным стаканчиком холодный, сладкий пломбир, я неспеша брёл по асфальтовой дорожке мимо чугунных, покрытых облупившейся краской скамеек над которыми заботливо распростёрли свои пахучие ветви старые липы.
«И надо было мне кусаться с ней из-за такой мелочи, - с досадой думал я, опустившись на одну из скамеек. - Подумаешь, президент ей понравился. Бабам, я слышал, вообще нравятся мужчины при власти. Это у них вроде даже заложено природой, так стоит ли злится, по поводу того, что моя супруга, молодая женщина, обратила внимание на здорового, подтянутого, и кое чего добившегося в жизни, мужика. И потом, если говорить честно, то с фасадной точки зрения я и в самом деле выгляжу не слишком-то выигрышно на фоне президента. Да что там президента?! В сравнении со мной любой подтянутый мужик будет выглядеть красавцем-мачо. Задумайся я об этом раньше, сидел бы сейчас дома, на диване, перед телевизором, а не слонялся бы сейчас по душному городу, не зная где приклонить головы.
Мне вдруг припомнился один разговор, случившийся за пару недель до этого: Выслушав во время обеда, очередной панегирик моей супруги в адрес гаранта конституции, (тогда она взялась расхваливать очередную инициативу власти, призванную усилить борьбу с коррупцией в силовых структурах) я вставил очередную колкость, и замер в ожидании её реакции. Однако вместо того, чтобы уколоть меня в ответ, как это бывало обычно, супруга посмотрела на меня долгим взглядом, и устало вздохнув, сказала:
- Знаешь, Лёшка, в чём заключается главное различие между тобой и им.
- Ну и в чём же, дорогая? - спросил я усмехнувшись.
- В том, дорогой, - ответила она, оставив без внимания мой сарказм, - что он, имея возможность есть по сто раз в день, до преклонного возраста держат себя в прекрасной физической форме, в то время как ты, и тебе подобные, не умея заработать достаточно, чтобы иметь возможность набить себе желудок три раза в день, через несколько лет после свадьбы, становитесь похожими на неуклюжих жирных тюленей.
Так, сидя на скамейке, в тени старой липы, предавшись воспоминаниям, я провёл часа два.
Приближался вечер. Пора было позаботиться о ночлеге.
Поднявшись со скамьи, я двинулся вниз по аллее, перебирая в уме возможные варианты дальнейшего развития событий.
О возвращении в родовое гнездо не могло быть речи. После того как я женился, в родительской квартире остался жить мой брат, обычный московский врач-стоматолог, который, давно обзавёлся семьёй, и мне совсем не хотелось вносить своим появлением суету в чужую жизнь. К тому же, меня не слишком жаловала жена брата - дородная, кубанская казачка, приехавшая в столицу из Краснодара, где у неё осталась больная мать, к которой они раз в год ездили всей семьёй.
Можно было отправится в Митино, где жила мать моей жены.
Основным слабым местом этого варианта было то, что, не смотря на годы мне так и не удалось по-настоящему сблизиться с тёщей. Нина Ивановна (так зовут мою тёщу) гостила у нас довольно редко, впрочем, и мы с женой не часто навещали её. Когда же случалось наносить друг другу визиты наше с ней общение сводилось к нескольким дежурным фразам, всё же остальное время, она посвящала дочери. Из рассказов жены я знал, что, до того, как выйти на пенсию, Нина Ивановна много лет проработала хирургом в одной из больниц Москвы. Знал, что у неё есть брат, на двенадцать лет её старше. Знал я, что зовут её брата Альфред.
Тут надо бы сказать, что ни я ни моя тёще не прикладывали особых усилий дабы преодолеть стену холодного отчуждения, возникшую меж нами, ещё на заре нашего общения. Чем я не понравился матери моей благоверной сказать не могу, но мне со своей стороны, всегда претила та сочащаяся осознанием своего особого положения в этой жизни, манера, с которой Нина Ивановна предпочитала общаться с окружающими.
Мать моей супруги относилась к той породе людей, которые благодаря хорошему пищеварению и крепкой нервной системе до преклонного возраста сохраняют довольно презентабельный облик. Когда я видел её в последний раз, она представляла собой высокую суховатую особу, с чертами лица, приглашающими к допущению, что среди предков этой женщины имелись аристократы голубых кровей.
Однажды, ещё до свадьбы, я пришёл к Лене в гости. Дверь мне открыла Нина Ивановна.
- Лены нет дома, - сказала она сухим дежурным тоном, выслушав причину моего визита. Однако, когда я уже хотел было развернуться и уйти, она остановила меня.
- Алексей, - сказала она, грозно сверкнув очками. - Мне несколько неловко от того, что мне приходится говорить неприятные вещи взрослому мужчине, но судя по вашим манерам ваши родители не слишком утруждали себя вашим воспитанием.
Когда же я, в душе кипя от возмущения, поинтересовался, что она имеет ввиду, Нина Ивановна, с невозмутимым видом скрестив руки на груди, и устремив на меня строгий взгляд, пророкотала:
- Вас, молодой человек, здороваться учили?
- Проходите на кухню, Алексей, - сказала она, после того как я, поспешно извинившись, исправил свою оплошность, - Будем чай пить и знакомиться. Должна же я как мать, в конце концов, знать с кем моя дочь проводит время.
И, видимо заметив мою нерешительность, добавила:
- Да не бойтесь вы так, я вас не съем.
Надо сказать, что слово «Вас», она произнесла таким тоном, словно Лену она уже съела.
Позаигрывав с минуту в душе с этим вариантом, я, всё же, в конце концов, отмёл его как несостоятельный.
Нет, не поеду я к вам Нина Ивановна. Сидите спокойно в своём Митино и поливайте герань на окне.
Последним в списке к кому я мог напроситься на ночлег, был мой школьный друг, Саня. На первый взгляд, этот вариант не сулил мне никаких препятствий. Мы дружили с Саней ещё с начальной школы. Когда он пришёл к нам в класс, все девчонки сразу влюбились в него, и едва ли была такая, кто, милостиво принимая комплименты от этого стройного, сухощавого украинца, в ответ не одарила бы его многообещающим взглядом и улыбкой. От него исходило нечто, заставляющее всякого, попавшего в его ареал, искать его расположения. Во всём Саня превосходил меня на голову. Он был очень хорош собой, весел и умел увлекать людей. Вдобавок ко всему, он был круглым отличником. Единственное, что я умел делать лучше его, это драться. Постепенно мы сблизились настолько, что я стал бывать часто у него дома. Его родители, хоть и занимали важные должности в одном из министерств, дома были людьми радушными и приветливыми. Когда же настал срок, как сказал поэт: «Заполнить хоть чьи-нибудь глаза, хоть сколь-нибудь собой», мне, постепенно открылась истинная природа наших отношений. Я понял, что всё это время был для Сани чем-то вроде фона, на котором все его достоинства должны были выглядеть ещё отчётливее. Впрочем, моё открытие столь щекотливого аспекта наших отношений, на них самих никак не отразилось. Мы по-прежнему продолжали оставаться друзьями. и если порой Александру и случалось привлечь меня в качестве объекта приложения своего интеллекта или чувства юмора, то делал он это настолько дипломатично и аккуратно что после у меня оставалось в худшем случае ощущение не до конца понятого комплимента. К тому-же определённый профит из наших отношений извлекал и я. Мой друг имел, уже в юные годы, всё то, о чём многие его сверстники могли только мечтать. У него первого в нашем классе появился компьютер, он первым съездил, или как тогда говорили «смотался» за границу. Когда же наступил возраст, который мой друг очень остроумно обозначил как: «Время, когда в деда-мороза ты уже не веришь, а снегурочки ещё не верят в тебя» Саня был первым из нашего класса, кто попробовал настоящий секс.
Последний пункт был тем самым кирпичиком, который увенчал величественный зиккурат на протяжении долгих лет воздвигаемый мною в честь моего друга.
Однажды, когда я пришёл к Сане в гости, его мать - Мария Ивановна, - полноватая женщина с краснощёким, добродушным лицом, похожая на тётушку-метелицу из детского мультфильма, проводила меня к дверям его комнаты. Когда, интеллигентно постучав три раза, она известила сына о моём визите, из-за двери послышалось:
- Заходи Лёха.
Я вошёл.
Мой друг лежал на диване, который одновременно служил ему и кроватью. В руках его был какой-то журнал.
-Закрой за собой дверь и иди скорей сюда, - произнёс он таинственным шёпотом.
-Хочешь посмотреть, - спросил Саня, кивнув на журнал, когда я приблизился
-А что это, - спросил я.
- Это?! - осклабился Саня, при этом став поразительно похожим на задорного Джокера, какими их изображают на игральных картах. - Это, старик, ни «что», это - «нечто». И это такое «нечто», по сравнению с которым всё остальное просто «ничто». Гляди, - с этими словами он раскрыл передо мной журнал, и одновременно, сам того не ведая, перевернул нежно-лазоревую страницу детства в книге моей судьбы, ибо томно взирающие на меня с глянцевых страниц, обнажённые девицы, возлежащие в завлекающих позах, навсегда заслонили своими соблазнительными формами, те детские, наивные желания, коими полнилась доселе моя невинная душа.
Достигнув конца аллеи, я направился в сторону автобусной остановки.
Шагая по тротуару, вдоль длинной белой «девятиэтажки», я внезапно ощутил на себе чей-то взгляд. Остановившись, я с минуту шарил по окнам взглядом, в поисках источника моего дискомфорта. Наконец мои поиски увенчались успехом: в одном из окон четвёртого этажа я заметил морщинистое лицо старика. Тот, не мигая, смотрел на меня. Вид этого старика был столь жалок, что это заставило меня на время отвлечься то мыслей о ночлеге и подумать о том, что пройдёт не так уж и много времени, и может статься, и я буду так же сидеть у окна, глядя на то, как за окном протекают чужие жизни.
Глава третья.
В салоне автобуса кроме меня находилось всего четыре человека.
«Хорошо бы весь путь так» - думал я с наслаждением подставив лицо под поток, проникающего сквозь приоткрытое окно, прохладного воздуха. Однако и на этот раз моим надеждам, не суждено было сбыться, ибо на следующей же остановке, едва дверь открылась, в салон автобуса с громким смехом вбежали пятеро маленьких, чумазых цыганят.
Весело и громко перекрикиваясь, мальчишки расселись по сидениям при этом, изредка бросая в мою сторону пристальные взгляды. Следом за ребятами в автобус вошла старая пышнотелая цыганка. Посмотрев на меня долгим, испытывающим взглядом, она задорно подмигнула мне, после чего мы обменялись улыбками.
Доехав до нужной остановки, я вышел из автобуса и осмотрелся по сторонам. В окружающем меня пейзаже чувствовалось что-то первозданное. В дали между коробками многоэтажек проглядывала тёмная полоса леса.
Всякий раз, на протяжении многих лет, оказываясь в этих местах, я чувствовал как в моей душе просыпается что-то такое, что, не попади я сюда, так и проспало бы в моей душе конца моих дней.
Меня с детских лет удивляло одно странное качество, присущее Москве. Это качество заключается в умении этого города, глуша нещадным шумом и давя суетой, внезапно окунать в прозрачные и тихие омуты таких мест как это. Здесь, словно былинный, поросший зелёным мхом далёких дремучих веков богатырь, спит дух старой боярской, стрелецкой, старообрядческой Москвы. Попадая в такие места, невольно начинаешь думать, что поставь ты здесь избу, и в её двери в течении многих лет не постучится ни один человек.
К самым известным из таких мест, несомненно, относятся знаменитые Чистые пруды.
Раньше мы с женой часто гуляли на Чистых прудах. Особенно дороги моему сердцу наши прогулки в тихие и прохладные утренние часы, когда не выспавшееся, блеклое солнце, ещё не успевшее подняться над землёй, сверкает в обвислых ветвях ив, словно искрящийся, напутанный ветром, огромный колтун. Изредка тишину тревожат птичьи трели, звуки людских голосов и шум автомобилей. В воздухе царит непередаваемая свежесть. И в этой свежести, словно новорожденный ребёнок, тянет руки к миру, уже готовый принять крещение вечностью, новый день. Мне вспомнилось как однажды, когда, гуляя под воспетыми бессмертным Булгаковым, липами, мы с женой подошли к ограде, за которой поблёскивала зеркальная, водная гладь, она взяла меня за руку и тихо сказала:
- А хочешь Лёшка я расскажу тебе почему эти пруды называются «Чистыми»?
Я кивнул, хотя со школьных лет прекрасно знал эту историю.
В то утро, заканчивая свой рассказ, она поведала мне о том, как в школе, когда они всем классом выбрались однажды на экскурсию на Чистые пруды, учитель истории, среди прочего, рассказал им, что именно на этих берегах начался закат старой Руси и родилось новое государство, - Россия, которая, не смотря на все жертвы и усилия так и не сделалась по настоящему частью старой, аккуратной, педантичной Европы, оставшись для последней полудикой и непредсказуемой и потому пугающей, Московией.
После, обнявшись, мы долго гуляли по набережной, и под неспешную беседу наслаждались мороженным.
Немного постояв, я направился к виднеющемуся в дали скоплению новостроек, над которыми поднимался полукруг «чёртового» колеса.
«Такие подъезды, существуют, должно быть, специально для того, чтобы, напоминать людям о их грехах» - думал я, поднимаясь по ступеням, перешагивая лужи блевоты и кучи кошачьих экскрементов и усилием воли заполняя лёгкие зловонием.
Квартиру в этом доме Сане выхлопотали родители. Это было последним, что они успели сделать для своего единственного отпрыска, пользуясь своим положением, ибо спустя всего несколько месяцев после этого приказало долго жить и само советское государство, а спустя ещё месяц, и министерство, в котором они работали, прогибаясь под задорным ветром перемен, принялось усиленно сокращать штаты. Попали под сокращение и родители моего друга.
Подойдя к двери Саниной квартиры, я нажал кнопку звонка. Послышалось звонкое, соловьиное пение. Отпустив кнопку, я замер, прислушиваясь к тишине за дверью. Ничего.
Я позвонил снова. И снова тишина.
«Сидит, должно быть сейчас наш уважаемый Александр у одной из своих многочисленных подружек, и потягивает коньячок под её усыпляющий лепет, при этом поглаживая её коленки». после очередной соловьиной трели, - раздражённо думал я, спускаясь вниз.
Выйдя из подъезда, я огляделся по сторонам. В зарослях росшей под окнами сирени сгущались сумерки. Во многих окнах уже горел уютный свет. Постояв с минуту я устремился в сторону автобусной остановки, однако на пол пути я свернул на узкую асфальтовую дорожку, которая серым ручьём пробежав мимо густых зарослей репейника, над которыми склонили свои ветви вербы, устремлялась в сторону скопления многоэтажек.
Спустя примерно час бесцельных блужданий по, стремительно остывающим, улицам микрорайона, я купил на последние деньги в киоске бутылку пива, и зашёл в один из дворов.
Остановившись, я огляделся. Это был самый обычный московский двор, коих великие тысячи. Исчерченный асфальтовыми дорожками, по сторонам от которых росли кусты сирени, похожие на огромные, пушистые гнёзда в которых высиживала своих чёрных птенцов грядущая ночь. Во множестве из земли торчали все возможные качели, турники, и прочие конструкции знакомые мне с детства, но названия которых так и остались для меня загадкой. Напротив одного из подъездов расположился старый, серый Мерседес.
Возле вырезанного из дерева, грустного медведя, с обломленной лапой, была вкопана скамейка. К ней я и направился, с целью отдохнуть, и обдумать сложившееся положение.
Опустившись на гладкие доски, я ловким движением свернул с горлышка пробку. В следующую секунду я с наслаждением влил в себя добрую половину содержимого бутылки.
Отставив бутылку в сторону, и откинувшись на спинку скамейки, я закинул голову и устремил взгляд в небо, на котором, уже искрилось десятка два звёзд. В моей душе царил покой. Как будто не было вовсе ни ссоры с женой, ни заполненного скитаниями знойного дня, и надвигающейся холодной ночи, ни череды грядущих за этой ночью других ночей и дней, наполненных неопределённостью и тревогами. Был только я, прохладный летний вечер и стоящая рядом со мной на скамейке полупустая бутылка пива.
Не в силах противится охватившему меня блаженству, я закрыл глаза.
Вскоре до моего слуха донесся звук хлопнувшей двери.
Открыв глаза, я увидел направляющегося в мою сторону широкоплечего, коротко подстриженного мужика, примерно одного со мною возраста, с серьёзным, волевым лицом.
Одет мужик был в синие джинсы и чёрный пиджак, под которым виднелась белая сорочка. На ногах его были коричневые мокасины. Движения незнакомца были стремительны и резки.
Какое-то время в моей душе теплилась надежда, что незнакомец пройдёт мимо, однако, направление в котором двигался последний и устремлённый на меня пристальный взгляд, развеяли эту иллюзию.
«Должно быть, - думал я, прощаясь с благостным расположением духа, - какая-то не в меру участливая старушка, увидев во дворе незнакомца, попросила сына прогнать его».
Остановившись напротив моей скамейки, мужик скрестил на груди мускулистые руки и принялся внимательно разглядывать меня, при этом чуть склонив набок крупную голову. Уж не знаю, что в тот момент на меня нашло, внезапно ли проснувшаяся гордость или раздражение, вызванное тем, что в мой покой вторглись столь бесцеремонно, но я решил ответить на его взгляд своим. С минуту мы неотрывно смотрели друг на друга.
-Слушай, земляк, - наконец обратился он ко мне, - ты, это, хм.., подраться не хочешь?
-Я вас не понимаю? - ответил я, изо всех сил изображая искреннее удивление.
- Подраться, говорю, не хочешь? - повторил мужик, склонив голову в другую сторону.
Возникла пауза, в течение которой мы продолжали неотрывно разглядывать друг друга.
Первым молчание нарушил мой собеседник:
-Понимаешь, земляк, - произнёс он, виновато улыбнувшись. -Тут такое дело; накануне дружок армейский ко мне из Сибири в гости приезжал. Я его много лет не видел. Всю прошлую ночь с ним службу вспоминали, - при этих словах он широко осклабился и звонко щёлкнул себя ногтем по горлу. - Сегодня утром друган уехал, а я вот, - он развёл руки в стороны, - как видишь, остался. Ну так как там на счёт подраться?
-Я драться вообще-то не очень люблю, - ответил я осторожно, изо всех сил стараясь придать лицу равнодушное выражение,
-Ну если драться не хочешь, - он добродушно улыбнулся, - так давай, землячок, хотя бы напьёмся. Выпить то со мной я надеюсь ты не откажешься? - и он так выразительно подмигнул мне, очевидно давая понять, что его лимит отказов исчерпан полностью.
Немного поколебавшись, я согласился.
- Василий, - он протянул мне огромную ладонь, вложив в которую свою, я, внезапно, ощутил себя маленьким и беззащитным.
- Алексей.
- Приятно познакомится, Лёха, - сказал он. Затем, вынув из внутреннего кармана пиджака маленькую, металлическую фляжку, обтянутую крокодиловой кожей, он, хотел было скрутить крышку, но что-то его остановило. Поднеся фляжку к уху, он потряс её, прислушиваясь к происходящему в стальных недрах. Фляжка оказалась пустой. Я облегчённо вздохнул. Однако радость моя продлилась не долго:
- Не боись, землячок, - улыбнулся Василий, убирая фляжку в карман, - Праздник состоится в любом случае и в любую погоду. Идём в кабак. Я угощаю.
По дороге Василий рассказал мне о себе. Из его рассказа я узнал, что он работает дальнобойщиком и совсем недавно вернулся из рейса. Когда настала моя очередь рассказать о себе, и я поведал ему о том, как оказался на той скамейке, Василий лишь сочувственно похлопал меня по плечу.
Глава четвёртая.
Заведение, в которое меня привёл мой новый знакомый, называлось «Трактир». Располагалось оно в полуподвальном помещении старого, многоэтажного дома.
Глядя на неоновую вывеску, у меня невольно проскочила мысль, что пригласи меня Василий в трактир он вполне мог бы называться «Кабак».
Судя по всему, это был один из тех злачных вертепов, что на протяжении долгих лет будучи мёртвыми, могут вполне сносно проявлять все признаки жизни, вроде электрика из знаменитого анекдота, который, упав с крыши, полагал, что нет повода для беспокойства, когда пролетал мимо шестого этажа.
Пройдя мимо двух огромных кавказцев, которые, прервав свою гортанную беседу, устремили на нас недобрые взгляды, мы спустились по бетонным ступеням, и открыв негостеприимно тугую дверь, вошли внутрь. Миновав пустующий гардероб, левый угол которого занимал огромный сейф с двуглавым орлом на дверце, а правый, старинные, напольные часы, мы вошли в небольшой зал.
Неизвестно откуда льющаяся нежная, восточная мелодия и таинственный полумрак, создавали в помещении вполне уютную атмосферу. Возникшая словно бы из неоткуда белокурая, миловидная официантка, выслушав моего спутника, пригласила нас следовать за собой.
Огибая столик за столиком, мы проследовали, за ней в противоположный конец зала.
Когда мы уселись за свободный столик, Василий принялся перечислять заказы, которые, официантка, предупредительно склонившись, тут-же записывала в крошечный блокнотик таившейся у неё доселе в крошечном кармашке на груди.
Я огляделся по сторонам.
Изредка то тут, то там, огоньки сигарет вырисовывали в полумраке витиеватые петли. Через два столика от нашего стоял полукруглый, накрытый белой скатертью стол, обилием расставленных на нём тарелок с зеленью и фруктами напоминающий макет тропического острова. Сидящие за столом граждане восточной наружности о чём-то громко беседуя, энергично размахивали руками. Судя по интонациям и голосам, переходящим временами на визжащий фальцет, я было заключил, что ещё немного и грянет буря, однако внезапно раздавшийся взрыв громкого смеха, снял мои опасения.
За столиком, что стоял за спиной у Василия. сидел высокий, красивый молодой человек, с благородно вытянутым лицом. Царящий в зале полумрак придавал ему сходство с благородным вампиром, которых мне случалось видеть в дешёвых западных «ужастиках». Напротив «вампира», сидела облачённая в строгий деловой костюм, полноватая особа, весьма преклонных лет, явно несколько переусердствовавшая с косметикой. Судя по взгляду, который дама не сводила с молодого человека, трудно было удержаться от того, чтобы не прийти к определённым выводам о характере отношений этих двоих.
Переведя взгляд на Василия, я нашёл его сильно побледневшим.
- Да всё нормально, - ответил он, когда я справился о его самочувствии. Посидев с минуту, он поднялся со стула и сделав рукой жест, который я истолковал как: «Ты же понимаешь», устремился к выходу, при этом прикрыв ладонью рот, словно опасаясь, что бы оттуда не выскочило неловкое слово.
Пока Василий отсутствовал, принесли заказ. Глядя на то, как, не спеша, официантка расставляет на столе тарелки с зеленью, шашлыком, аджикой, я вдруг почувствовал, до чего я голоден.
Вскоре вернулся Василий.
Сняв пиджак, он повесил его на спинку стула. Затем, усевшись, он взял со стола бутылку «Оджалеши», и, вытащив пробку, уже хотел было наполнить мой бокал, но я не позволил ему сделать этого, накрыв бокал ладонью.
-Ну как знаешь земляк, - сказал он, равнодушно пожав плечами. -А я с твоего позволения выпью. Жуть как люблю это вино. Осушив залпом бокал, он поставил его на стол. Затем, взяв вилку, он ловко подцепил крупный кусок шашлыка, и обмакнув его в аджику, отправил в рот. Не в силах более сдерживать себя, я последовал его примеру.
Пока я с наслаждением пережёвывал горячее, сочное мясо, изредка делая незаметный вдох дабы притупить жгучесть великолепной аджики, Василий вновь наполнил свой бокал.
- Итак, землячок, - сказал он, устремив на меня немигающий взгляд. -Если я тебя правильно понял, твоя жена выкинула тебя как ненужную тряпку из дому? Как бывший гвардеец, должен заметить, что это не делает тебе чести.
- Благоволите дорогой граф изъясняться менее туманно, - сказал я, даже не пытаясь скрыть сарказм в голосе. - Расскажите, что привело вас к подобным выводам.
- Ты только не обижайся, Лёха, - сказал Василий, отправляя в рот веточку кинзы - но настоящий мужик никогда не позволит своей бабе, вышвырнуть себя из дому.
Словосочетание “настоящий мужик” он произнёс таким тоном, что не оставалось сомнений, кого именно он имеет ввиду.
Если бы эти слова не застали меня за наполнением моего бокала минеральной водой, я бы, наверное, вспылил. В самом деле. Какого чёрта? Каким бы вкусным не был шашлык, я не собирался выслушивать подобные вещи от малознакомого человека.
- Хочешь, Лёха, тачку отхватить, за здорово живёшь? - внезапно сменил Василий тему.
Я поднял на него удивлённый взгляд:
- Какую ещё тачку?
- Мой “Мерсик”. Я его пригнал лет пятнадцать назад из Германии. Продавать его поздновато. Много не выручишь. Старьё-старьём. Отправить на металлолом, жалко. Как-никак всю Россию вдоль и попрёк на нём изъездил. А тачка - просто огонь. Нигде не подведёт. Ну так что? Хочешь?
- Хочу, - ответил я, ожидая в следующую секунду услышать чего-нибудь вроде, «А больше ты ничего не хочешь».
- Ну не совсем даром, - Василий широко и добродушно улыбнулся, - Услуга за услугу. Согласен?
Я снова насторожился:
- Смотря какая услуга от меня потребуется.
-Да не боись ты, Лёха. - осклабился Василий, и перегнувшись через стол он довольно ощутимо хлопнул меня по плечу. - С моста прыгнуть не попрошу. Давай на руках поборемся. Годится?
С этими словами он сунул руку в боковой карман пиджака и вынув, положил на стол брелок в форме подмигивающего клоуна, в синей куртке и красных штанишках. Расставив в разные стороны ножки в бутафорских башмаках, клоун сжимал обеими руками над головой кольцо с ключами.
- Ну что, Лёха, дерзай, - бросил Василий, и закатывая рукава сорочки. Затем, азартно подмигнув мне, он поставил руку на стол
- Одолеешь ты меня - тачка твоя. А если победа останется за мной, ключики отправляются назад, в карман, а ты, хм… Ну скажем. Хм… выпиваешь полный стакан водки. Согласен?
Я согласился.
Должен признаться, что в тот момент, когда я давал согласие, мною двигала не столько возможность обзавестись собственным автомобилем (в неё я, откровенно говоря, по-прежнему не верил), сколько желание поставить на место «доблестного гвардейца» взявшегося научить меня жизни.
Думаю, нет нужды утомлять тебя читатель всеми подробностями нашего поединка, скажу лишь, что победа осталась за мной.
- Ты, когда сидел на скамейке во-дворе серый «Мерс» видел?- спросил Василий, опуская рукава сорочки.
- Видел, - ответил я, наполняя стакан минералкой.
- Теперь он твой, - произнёс Василий, кивнув на ключи. Затем взяв со стола бутылку с вином, он наполнил доверху свой бокал.
- Поздравляю. Доверенность найдёшь в отделении для перчаток. Имя и дату впишешь сам. Права-то есть?
- Есть.
- Надеюсь успел прихватить из дому?
Я кивнул.
Несколько минут мы просидели в молчании.
- Слушай, Лёха, ты веришь в загробную жизнь? - вернул меня в реальность голос Василия.
Несколько обескураженный тем, какой оборот приняла беседа, я пожал плечами.
-Ну ты веришь, что существуют рай, куда попадут все хорошие люди после смерти и ад, куда попадут все плохие?
- Честно говоря не очень, - ответил я, при этом на всякий случай пожав плечами.
- Я к чему спрашиваю, - усмехнулся Василий. -Я тут по телеку недавно интервью одного индуса видел. Неглупый, должен заметить, старикан. Знаешь Лёха, как он ответил, когда ведущий спросил у него, существуют ли, по его мнению, ад и рай, и если существуют, то, где они находятся?
- И как же?
- Он сказал, - Василий воздел над головой указательный палец - что рай, это то место, где мы находимся в данный момент, а в ад ведёт любая местная дорога. Каково, а, Лёха?! Здорово сказал?
- Да, - охотно согласился я - сказано неплохо.
Мы просидели ещё часа два. Когда тарелки и бутылки опустели, изрядно захмелевший Василий, грузно поднимаясь из-за стола сказал:
-Значит так, Лёха, мой «Мерсик» переходит в твоё полное распоряжение. Бензин в баке есть. Правда сколько его я не помню, но то, что есть, это точно. Доверенность, хм..., впрочем, хм… об этом мы уже говорили. А сейчас, друг мой прояви милосердие к поверженному тобой сопернику, и вызови мне такси. Мне сегодня надо успеть одну мою боевую подругу навестить, - он улыбнулся и заговорщицки мне подмигнул. - Не всё же с сослуживцами ночи проводить. Надо и сослуживиц изредка навещать. Эй! Красавица! Счёт, пожалуйста.
Во дворе, куда я вернулся, усадив Василия в такси, по-прежнему не было ни души. Какое-то время, я издали разглядывал свой трофей, не решаясь приблизиться к нему. Затем, набравшись смелости, я подошёл к машине, и осторожно провёл ладонью по прохладной, полированной поверхности капота.
Всё ещё не до конца веря своей удаче, я вынул из кармана ключи, выбрал нужный, и сунул в замок.
Надо сказать, что ощущать себя за рулём собственного автомобиля, после длительного перерыва, мне было как-то непривычно.
Когда волнение улеглось, я открыл отделение для перчаток. По верх кипы каких-то бумаг лежал свёрнутый вчетверо листок бумаги. Это и была доверенность, выданная Гариповым Василием Ивановичем. Там, же, в бардачке, нашлась и ручка, с помощью которой я незамедлительно узаконил моё пребывание в салоне.
Прежде всего я решил сменить место своей дислокации.
Я бросил взгляд на датчик уровня топлива. Бак был почти полон. Встроенные в приборную панель часы показывали без четверти одиннадцать. Я попробовал было включить радио, но оно не работало, однако, данное обстоятельство ничуть не испортило мне настроения. Впрочем, вряд ли хоть что-либо в тот миг способно было испортить мне настроение.
Представь себе, дорогой читатель, что, заснув однажды вечером обычным жителем спального района, ты, проснувшись по утру, обнаруживаешь себя хм… ну скажем герцогом, владельцем собственного огромного замка, из окна которого видны принадлежащие тебе, неоглядные просторы, полные радостей и приключений. Представил? Тогда ты можешь понять, что чувствовал я в тот миг, когда, утопая в удобном кожаном сиденье, взирал на проплывающие за окном моего мерседеса, залитые вечерними огнями, улицы столицы.
Вскоре, покинув пределы МКАДа, я устремился на восток, мимо залитых серебристым лунным светом, полей, отдыхающих от дневного зноя. Временами, искрящимися во тьме ожерельями, в дали мелькали ветхие деревушки или одинокие домики, подмигивали глазами горящих окон.
Машина великолепно слушалась руля. Легчайший прохладный ветерок, проникавший через приоткрытое боковое стекло, приятно освежал лицо. Этот ли ветерок, или ни с чем не сравнимое ощущение скорости, знакомое каждому автомобилисту, зародили в моей душе страстное желание прокатится от души. В тот миг я, взрослый, сорокапятилетний мужик, казался самому себе свободным искателем приключений. Самых настоящих, с опасностями, и трудностями. Не в силах более сдерживать себя, я, отдавшись во власть этому упоительному ощущению, ещё сильнее вдавил в пол педаль газа.
Глава пятая.
До реки, которую я увидел ещё издали, дорога пролегала по залитому лунным светом полю. По обе стороны от дороги росли высокие деревья. Тени, отбрасываемые их ветвями, ложась на асфальтовое покрытие ломанным узором, рождали в моей душе ощущение, что подомною не асфальт, а дивная, желтая брусчатка.
Въехав на мост, доски которого, издали под колёсами моего автомобиля громкий и протяжный скрип, в котором какой -нибудь поэтичной натуре, несомненно, послышались бы и досада, и удивление, я остановился и заглушил двигатель.
Покинув салон, я подошёл к перилам и устремил взгляд в даль туда куда искрясь в лунном свете река стремила свои чёрные воды, вдоль опушённых ивняком берегов. Постояв немного, я вернулся за руль, и завёл двигатель.
Спустя минут двадцать, вдали показался контур какого-то высокого строения. По мере того, как я приближался к строению последнее всё более и более проступало из мрака, пока, наконец не приняло своё истинное обличие, превратившись в полуразваленную колокольню. Неподалёку, на возвышенности, подобно семейке грибов стояли, тесно прижавшись друг к другу с десяток полусгнивших, бревенчатых изб.
Отъехав от колокольни на пару сотен метров, я остановился. Здесь дорога раздваивалась. Один её конец, изогнувшись, убегал на юг, другой продолжал свой путь на восток по залитым лунным светом полям.
Подумав немного, я, съехал на обочину, и заглушив двигатель, вылез из салона.
Несколько минут я прохаживался возле автомобиля, разминая изрядно затёкшие члены. Я был совсем один среди неоглядных пространств.
Постояв немного, я опустился на траву и задумался. Я думал о том городе, который остался за моей спиной. «Есть ли в том городе место для меня?» спрашивал я себя. Это был очень хороший вопрос. Очень хороший.
Чисто гипотетически у меня, конечно, оставалась возможность вернувшись назад, в Москву попытаться наладить жизнь. Устроится на нормальную работу, попытаться помириться с женой, а если это не удастся, то найти женщину с квартирой и переехать жить к ней. Но как ты думаешь дорогой читатель, много ли найдётся женщин, которые будут рады разделить свою судьбу с сорокапятилетним бомжем? Вот и я, сидя на траве, у обочины ночной дороги, думал также.
Было свежо и тихо. Воздух был напоен пряными ароматами цветов и трав. Я огляделся по сторонам. Вокруг, насколько хватало глаз, простёрлась бескрайняя, залитая лунным светом равнина. Изредка, из темноты доносились таинственные шорохи. Пару раз, хлеща крыльями мрак, мимо пронеслись летучие мыши.
Подняв глаза к небу, я пробежался взглядом про протянувшейся до самого горизонта, цепочке, подсвеченных луной, облаков, между которыми, подобно осыпавшимся блёсткам, мерцали крупные, яркие звёзды.
«Один, на берегу Вселенной», - пронеслось у меня в голове. «Откуда это? подумал я, ухватившись за эту строчку. -Ах да, это же из когда-то столь любимого мною Джона Китса. Медленно и терпеливо, слово за словом, строчка за строчкой я выпросил у памяти всё стихотворение:
«Когда страшусь, что смерть прервёт мой труд
И выроню перо я поневоле
И в житницы томов не соберу
Зерно, жнецом рассыпанное в поле.
Когда я вижу ночи звёздный лик
И оттого в молчанье немею
Что символов огромных не постиг
И никогда постигнуть не сумею
И чувствую, что, созданный на час,
Расстанусь я с тобою незабвенной,
Что власть любви уже не свяжет нас
Тогда один на берегу вселенной
Стою, стою и думаю, и вновь
В ничто уходят слава и любовь.
Возможно, всему виной были те усилия, благодаря которым мне удалось извлечь из недр моей памяти некогда столь любимые строки, но внезапно мною овладело странное чувство: Мне казалось в тот миг, что я нахожусь в шаге от невидимой, но неизменно сущей границы, перешагнув которую я окажусь там, откуда никогда не смогу вернуться прежним. Я было попробовал отделаться от этого ощущения, решив, что, должно
быть, таким способом, мой истомившийся переживаниями за минувший день мозг, намекает мне на то, что пора бы и отдохнуть не много, однако ощущение осталось.
Посидев ещё какое-то время, я поднялся на ноги, отряхнулся и вернувшись за руль, повернул ключ зажигания.
Вскоре под тихое урчание двигателя я вновь уносился на восток.
Свежий ночной ветерок, врываясь в салон сквозь боковое окно, освежал лицо и сгонял сонливость.
Внезапно автомобиль сильно тряхнуло.
Съехав на обочину, я заглушил двигатель и с минуту просидел неподвижно, дожидаясь пока мои мысли и чувства придут в порядок.
Заключив, что, вероятнее всего, причиной случившейся оказии стал попавший под колесо крупный булыжник, который теперь преспокойно лежит себе где-нибудь в траве у обочины, я переключил мысли на машину.
Желая узнать, цела ли подвеска, я потратил не мало времени, на поиски фонаря. Наконец мои поиски увенчались успехом. На самом дне отделения для перчаток, мне удалось найти маленький карманный фонарик.
В поисках домкрата инструментов, я осмотрел багажник. Мне повезло. Кроме набора инструментов, отличного домкрата и ножного насоса причудливой формы, я нашёл маленький топорик советских времён, тех-же времён складной нож, и большую, походную флягу, которую тут-же переложил на соседнее с водительским сидение.
И хотя для фонаря осмотр подвески оказался Лебединой песней, он, слава богу, не выявил никаких повреждений. Можно было смело отправляться в путь.
Усевшись за руль, я осмотрел приборную панель. Все приборы работали исправно, за исключением часов, они вышли из строя.
Пребывая в некотором раздражении, я завёл двигатель.
Дорога, бежала в даль среди, бескрайних, залитых лунным светом, полей.
Вскоре в дали что-то блеснуло в лунном свете. Это была река. Она была гораздо шире той, что я оставил за спиной.
Перекинутый через реку мост, в лунном свете, выглядел так, что я совершенно не удивился бы если бы один его конец упирался в огромные дубовые, закованные в железо ворота, по обе стороны от которых высились бы зубчатые стены, над которыми, угловатым утёсом поднималась бы в звёздное небо громада средневекового замка, со множеством башен, увенчанных конусообразными крышами. Однако в реальности на противоположном берегу виднелись плохо различимые во мраке, строения. «Должно быть, -подумалось мне, - какой-нибудь полуживой городок, из тех, коим не нашлось места в будущем».
Когда до моста оставалось не больше десяти метров, я остановил автомобиль, но двигатель глушить не стал. Затем, включив в салоне свет, я достал из отделения для перчаток дорожный атлас, и раскрыв его на нужной странице попытался, следуя за указательным пальцем проследить свой путь из самой Москвы. Однако сколько я не искал, мне так и не удалось найти деревню, возле которой должна была бы быть встреченная мной развилка. Я говорю «должна была бы быть» поскольку никакой развилки в том месте также не было, а дорога преспокойно сворачивала на юг. Это было странно. Выходило, что в данный момент я стоял на дороге, которой нет.
Я посмотрел год издания атласа, я почувствовал некоторое облегчение. Атлас был издан в девяносто первом году. Впрочем, облегчение это, продлилось совсем не долго. Однако если возраст моего атласа предлагал какое-никакое объяснение существования этой дороги и этого моста и даже города на другом берегу, (в конце концов, при достаточном финансировании и не полном разворовывании эта задача представлялась мне вполне реализуемой), то как быть с рекой, чьи воды, прямо передо мной искрились в лунном свете? О ней мой атлас тоже ничего не говорил. Что происходит? Где я? Куда я попал?
«Ладно, - подумал я, закрывая атлас и, убирая его в бардачок. - В городе всё и выясню».
Глава шестая.
Версия с новостроем умерла едва я, миновав городскую черту, скользнул взглядом по стенам освещённым светом моих фар. Только долгие десятилетия могли превратить их в то унылое убожество, которое не в силах была прикрыть даже ночная тьма. Один их вид вызывал в моей душе жалость к тем, кто обрёл приют в их стенах. Ни в одном из окон не горел свет. Впрочем, если последнее обстоятельство могло объясняться поздним часом, но как было объяснить, полное отсутствие транспорта на улицах? Кроме того, ни смотря на то, что я ехал уже минут пятнадцать, мне не встретился ни одной живой души, зато меня неотступно преследовала толпа демонов. Стоило свету моих фар встретить на своём пути препятствие в виде раскаявшегося фонарного столба, или изуродованного ветрами и временем дерева, как в ту же секунду, разлившаяся по земле тень, порождала очередное чудовище, которое пополняло собой ужасный, неистовый сонм. Силясь отогнать от себя нахлынувшее наваждение, я раз за разом, повторял про себя, что всё это не более чем мои детские страхи, разбуженные мраком, накопленной усталостью и этим странным местом, похожим на скопление мрачных декораций, подготовленных для съёмок какого-то чудовищно умного и тяжёлого фильма.
Остановившись, я заглушил двигатель, выключил фары (отчего то у меня в душе было ощущение, что их свет обнаружит моё присутствие для
кого-то очень недоброго), и вылез наружу. Аккуратно закрыв дверь, я огляделся по сторонам. По обе стороны от дороги простирались густые заросли приземистых кустов, из которых, то тут то там возвышались уродливо изогнувшиеся стволы деревьев.
По всему выходило, что я, сам того не ведая, пересёк весь город и теперь находился у самой его окраины. Я заключил это исходя из того, как вольготно чувствовал себя в этом месте ветер. Холодный и резкий, он налетал невесть откуда, неся с собой сырость и клочья тумана. При каждом новом порыве деревья и кусты, подобно заходились в сомнамбулическом, мерном покачивании.
Из далека донёсся пронзительный крик какой-то птицы.
Это мрачное место наполняло мою душу тревогой. Что-то во мне кричало, что здесь не стоит останавливаться на долго.
Поёживаясь от холода, я вернулся за руль и завёл мотор.
Трудно передать словами, то чувство облегчения, когда последний дом остался позади, а вместе с ним и брусчатка, и свет моих фар растёкся по асфальту.
Ещё примерно полчаса дорога бежала среди полей, а затем за окном потянулись густые заросли бузины и орешника.
Когда заросли остались за спиной, я съехал на обочину, заглушил двигатель, и откинувшись на спинку сидения, почти сразу заснул.
Глава седьмая.
Когда я проснулся солнце стояло уже высоко. В салоне было душно. Страшно хотелось пить. Желая узнать, который час, я было взглянул на часы, но в следующую секунду вспомнил, что они уже несколько часов как не работают.
Покинув салон, я в течении нескольких минут при помощи нехитрых упражнений возвращал гибкость суставам. Наконец сочтя состояние моего организма удовлетворительным, я огляделся. По сторонам от дороги пышной взвесью заросли кустарника, за которыми возвышались редкие сосны. Изредка то тут, то там вспыхивали яркие искры кипрея.
Прихватив флягу, я отправился на поиски воды.
Всякий раз набредая на россыпь земляники, я, опускался на корточки, и положив на землю флягу, принимался собирать ягоды борясь с желанием отправить в рот каждый, вновь сорванный, красный ароматный шарик. Лишь набрав полную горсть, я, не обращая внимание на жажду, закрыв глаза набил рот сладостью, детством, летом, радостью, жизнью. Затем я двинулся дальше.
Вскоре мои поиски увенчались успехом. Обогнув невысокий, поросший малиной, холм, я вышел на берег небольшого ручья с чистой водой. Какое-то время я любовался чудным узором, созданным на галечном дне солнечными лучами. Казалось, что там, в толще воды, колышется призрак, древней рыбы.
Присев на корточки, я положил на землю флягу и зачерпнув ладонями прохладную, чистую воду, с наслаждением умылся. Затем я утолил жажду, и наполнил флягу.
Вернувшись к автомобилю, я ещё минуты две простоял, слушая пение птиц, а затем сел за руль, и подмигнув клоуну, повернул ключ зажигания.
Вскоре я уже вновь мчался вперёд. По сторонам от дороги, насколько хватало глаз, простёрлись обожжённые солнцем поля. Изредка на горизонте, возникали, тёмные силуэты каких-то строений. Они качались в волнах горячего воздуха подобно пустынным миражам, пока не пропадали из виду.
Ближе к вечеру на горизонте оказалась длинная гряда скал. Они торчали из земли словно гигантские зубы зарытого в землю в незапамятные времена животного. Подчиняясь причудам света и тени, скалы меняли оттенки от бурого, до нежно фиолетового с тёмно-синими рванными мазками расщелин.
Когда скалы остались позади, за окном вновь распростёрлись бескрайние поля.
Внезапно вдали, на самом горизонте, показалась длинная, тёмная полоса в которой я спустя несколько минут распознал высокий частокол, над которым поднимались, точно семейка молоденьких опят, бревенчатые строения, увенчанные маковками.
«Ну наконец-то, - подумал я, решив, что передо мной одно из разбросанных по просторам моего отечества чудес деревянного зодчества.
Разглядывая возвышающиеся над частоколом строения над многими из которых, не смотря на жару струился дымок (впрочем, мне приходилось как-то слышать о том, что многие селяне часто топят дома даже летом, дабы избежать губительной для дерева сырости) я чуть было не проскочил мимо отходящего от дороги просёлка, который, жёлтым ручейком извиваясь по траве устремлялся в направлении города.
Едва свернув на просёлок, я не проехал и сотни метров, как вынужден был остановится, ибо путь мне преградил высокий, светловолосый парень. Широко улыбаясь, он стоял, посреди дороги, уперев руки в бока и широко расставив ноги. Его красивое, скуластое лицо вероятно хорошо бы смотрелось на каком-нибудь агитационном плакате в купе с лозунгом «Вставайте люди русские. Доколе…», или, на худой конец, на обёртке конфет «Былина».
Светло-русый чуб, больше походивший на оселедец, свешивался на высокий, не испорченный глубокими морщинами, лоб. Под лихо вздёрнутым, крохотным носиком, серебрился едва пробившийся лёгкий пушок. Бычья шея и покатые, литые плечи, бугрящиеся под одеждой мускулы, говорили о недюжинной силе. Огромные, широко расставленные, голубые, как небо, глаза, взирали на мой автомобиль с неподдельным интересом.
Несмотря на царящий зной, одет парень был в свитер крупной вязки, из-под которого торчали полы белой рубахи, и широкие синие штаны, концы которых прятались за голенищами красных сапог с лихо загнутыми в верх острыми носками.
С запястья правой руки гиганта на шнурке свисала довольно увесистая деревянная дубинка, формой напоминающая свиной окорок. Ну вот скажи читатель, что бы подумал ты окажись на моём месте? Вот и я тоже решил, что передо мной в лучшем случае душевно больной, сбежавший из местной клиники, либо же один из тех молодых остолопов, что, перечитав ставшей в последнее время модной, псевдо-исторической литературы, мечтают, повернув оглобли телеги истории, попрощавшись с мрачным настоящим, отправится в уютное светлое кондово-домотканое прошлое.
«Хоть детство, Лёшик, давно закончилось, - думал я, вылезая из машины, - жизнь продолжает нас с тобой удивлять и радовать».
Примерно с минуту мы молча смотрели друг другу в глаза. Внезапно вышедшее из-за облака солнце, метнуло на землю очередной сноп своих лучей. Едва солнечный свет упал на парня, произошло немыслимое: он воссиял как ангел небесный в дарованной ему силе и славе. Сияние было настолько ярким, что я машинально прикрыл глаза руками. Признаюсь, дорогой читатель, что в тот миг я не на шутку испугался за свой разум. В конце концов за моей спиной за последние несколько часов осталось уже не мало чтобы заключить, что безумие занесло надо мной свою костлявую длань.
«Смогу ли я отныне доверять своим глазам?» Едва я это подумал, солнце снова скрылось за очередным облаком. Каково же было моё изумление, когда, присмотревшись я понял, что то, что я принял за свитер крупной вязки было ничем иным как начищенной до блеска, кольчугой. Самой настоящей кольчугой.
Пока я разглядывал парня, он говорил. Его речь, состоящая на добрую треть из слов, давно вышедших из употребления, всяких там: «Опричь», «Паки» да «Яко», звучала напевно и вместе с тем торжественно. Я попытался уловить на лице незнакомца хоть тень улыбки, но тщетно. Он был абсолютно серьёзен.
Внезапно прервав свой причудливый монолог, он устремил на меня немигающий взгляд. Несколько минут мы простояли молча глядя друг на друга.
Первым молчание нарушил незнакомец:
- Как звать тебя, путник? - произнёс он, торжественным тоном. Это была первая фраза, смысл которой был целиком постигнут моим сознанием.
- Алексеем родители нарекли, - ответил, я в тон его буффонаде, при этом на всякий случай широко улыбнувшись.
- Алексеем говоришь, - задумчиво произнёс он, - А чей ты сын? К какому сословию причислен?
-Отца Иваном звали, - ответил я в последний миг удержав себя от того, чтобы, приложив руку к груди, низко поклониться. Вместо этого я добавил: -Из инженеров мы.
-Из инженеров говоришь? - протянул загадочно парень. Вновь повисла длинная пауза, во время которой, парень продолжал пристальным взглядом шарить по мне, словно незадолго до нашей встречи, он видел моё лицо на стене под надписью: «Разыскивается».
Внезапно остановившись на уровне моей груди, взгляд незнакомца замер. В следующий миг, его белесые брови, словно две тонкие гусеницы, медленно устремились к переносице. Почуяв неладное, я решил действовать на опережение.
- Ну вот что, уважаемый, - сказал я, придав своему голосу официальный тон, - Мне думается, что пошутили мы с вами достаточно. Или вы сейчас-же объясните мне что здесь происходит, или я позвоню куда следует.
- Ну что же, позвони соколик, позвони, - ласково прожурчал великан. Затем с хрустом задрав полы кольчуги, которая при этом издала звук напоминающий хруст, он снял с пояса маленький, бронзовый колокольчик с длинной ручкой, вроде тех, какими прежде господа вызывали прислугу, и протянул его мне.
Я стоял в замешательстве, не зная, как реагировать на происходящее.
- Да не робей ты, аки смерд зловонный пред ликом яростным. - пробасил великан. - Бери и звони. Глядишь и услышит кто.
С этими словами он несколько раз тряхнул колокольчиком. Над измученными зноем травами и полевыми цветами, поплыл нежный, космически-чистый звон.
- Нет, спасибо, - сказал я как можно более добродушно, и прикрыв рот ладонью, тихо добавил: -Наверняка мой абонент здесь недоступен.
Великан пожал плечами, дескать:
«Как хочешь. Была бы честь предложена».
Вновь захрустела под сильными пальцами великана стальная вязь его одеяния и спустя мгновение, колокольчик вернулся на прежнее место. Оправив полы кольчуги, обхватив рукой массивный подбородок парень постоял неподвижно несколько секунд, глядя себе под ноги. Затем, наклонившись, он вынул из-за голенища сапога и протянул мне какой-то странный предмет, с виду напоминающий короткую деревянную палку. Взяв в руки предмет, я осмотрел его со всех сторон. Это был скрученный в трубочку кусок старой бересты. Я поднял удивлённый взгляд на незнакомца. Тот осматривал мой мерседес. Уловив мой взгляд, он кивком указал на свиток.
Поняв, что от меня требуется, я не без усилий развернув свиток, обнаружил, что вся внутренняя сторона его покрыта какими-то странными письменами.
С трудом пробираясь сквозь, непостижимо витиеватую, вязь, изобилующую «ятями» и рецитными титлами, я прочёл следующее: «Явивший грамоту сию, что начертана была дланью властной воеводы городища Можня Путяты свет Безнамёкова, есть Яроблуд - сын Любавкин, зачатый в день Перунов, по договору честному аккурат пред гуляниями. Всякому ведущему род свой от сословия подлого надлежит почитать мужа сего за урядника и пребывать пред ним в смущении великом, в пояс кланяться, и ломать шапку, (коли имеется оная). Холопу глупому али смерду зловонному паче чаяния вид же при том должно иметь лихой и придурковатый, дабы не смущать сего мужа многомудрого и многомощного, облечённого властью и силою многими. Грамоту сию начертали мы, пребывая в трезвости и сытости, на второй день от начала месяца Сеченя». В правом нижнем углу мелким убористым почерком было написано: «Судья наимудрейший и воин наипервейший воевода городища Можня, Путята свет Безнамёков».
Пытаясь осмыслить только что прочитанное, я осторожно, дабы не сломать, в первый раз в своей жизни скрутил в трубочку милицейское удостоверение, (а чем же, по-твоему, дорогой читатель, являлась эта берестяная грамота?) и протянул сей странный документ странному человеку со странным именем - Яроблуд, занимающему странную должность - Урядник.
Взяв грамоту, он небрежным движением сунул её за голенище. Затем, приблизившись к моему автомобилю, он пару раз ударил дубинкой по капоту, после, отступив на шаг и внимательно осмотрев результат своих усилий, он одобрительно изрёк:
- Ладно сработан кузовок. Добротно.
- Не жалуюсь, - ответил я в душе умаляя небо чтобы моему странному знакомому внезапно не взбрело в голову проверить ладно ли сработано лобовое стекло, или скажем, фары.
Помолчав с минуту, великан резко повернулся ко мне, и чуть склонив набок голову, спросил:
- Кем, мил человек, пожалован тебе сей кузовок?
- Да так, - уклончиво ответил я, - знакомый один подарил.
Наверное, я не сильно погрешу против истины, если замечу, что к зрелому возрасту любой нормальный, здоровый, образованный человек (к каковым, к слову, относил себя и я) подходит с твёрдым убеждением, что исходы многих жизненных ситуаций предрешены. Что сколько ни подкидывай камень вверх он с неизбежностью упадёт на землю, и, если ты садишь картошку, глупо ждать, что вырастет морковка. Исходя из всего выше сказанного, скажи, дорогой читатель, разве не вправе был я, житель огромного мегаполиса, родившийся во второй половине двадцатого века, ожидать, что в конце концов весь этот фарс, увенчается громким смехом и похлопыванием меня по плечу, дескать: «Ну ладно. Пошутили и хватит». Однако ничего подобного не последовало. Напротив. Лицо моего нового знакомого стало настороженным.
- Сдаётся мне, - произнёс он, прищурив левый глаз - не простой ты гость, коли тебе такие (он кивком указал на мерседес) дары преподносят.
Я пожал плечами.
- Сведу как я тебя к воеводе нашему, - пророкотал великан. - Сам я такие дела решать неспроможен. Не по чину мне сие.
На всём протяжении пути мне то и дело приходилось объезжать рытвины и колдобины. Изредка, когда мне случалось на какой-нибудь камень или, вдавленное некогда в землю, полено, салон наполнялся тонким мелодичным звоном. Первое время я не мог понять, где находится источник этого звона, пока в конце концов не вспомнил про колокольчик на поясе моего попутчика.
Не лучше в плане дорожного покрытия обстояли дела и в самом городе. Собственно говоря, никакого покрытия не было вовсе. Лишь к самым богатым теремам (именно так назывались подобные строения, когда я видел их на страницах детских брошюр), были проложены дощатые настилы.
Глядя на украшенные резными коньками крыши поднимающих теремов и домов, на все эти причелины, коньки, подзоры, ставни и наличники, я мысленно представлял себе обретающихся за бревенчатыми стенами пожилых пышнотелых билетёрш, вяжущих очередные носки для давно повзрослевших внуков, облачённых в старо-русские наряды женщин-экскурсоводов старательно прячущих за серьёзным видом усталость, от отсутствия личной жизни и финансирования, тщедушных техничек, тайно влюблённых в Сталина, но вынужденных довольствоваться полу спившимися реставраторами. Однако судя по той картине, что раскинулась за окнами моего автомобиля, город Можня был самым настоящим жилым населённым пунктом. По выложенным досками тротуаром, сновали люди. Завидев мой автомобиль, они останавливались и провожали нас долгими внимательными взглядами. Лица большинства из встретившихся нам по дороге людей обоего пола хранили хмурое выражение. Женщины прятали волосы под косынками. Неухоженные сальные космы большинства мужчин ниспадали космами на плечи и покатые лбы. Лишь у некоторых (в основном это были юноши или очень молодые мужчины) волосы были собраны на затылке в пучок.
В одежде тоже просматривалось унылое однообразие. Мужчины большей частью были одеты в длинные белые рубахи на выпуск, подхваченные в поясе витыми шнурками, и синие, широкие штаны. Несколько раз выглянув из-под красных плащей в свете солнца блеснули кольчуги.
На женщинах были белые сорочки и яркие сарафаны. Длинные волосы были собраны в тяжёлые, похожие на, исполинских размеров, спелые колосья, косы. Головы многих украшали высокие расшитые бисером кокошники. В плане обуви разнообразия было ещё меньше: лишь на двух встречных я увидел такие же сапоги, как и на моём попутчике, большая же часть встречных была либо обута в самые настоящие лапти, либо же вовсе не имела обуви.
На завалинках грели кости согбенные старики и ветхие старухи. Завидев нас, они начинали энергично двигать беззубыми челюстями, словно пережёвывая остатки отпущенного им времени.
На растянутых между берёзами верёвках сушилось бельё. Взволнованные куры возмущённо отгоняли от своих владений юрких воробьёв. На небольшом пространстве между сложенными из потемневших от времени, покрытых длинными косыми трещинами брёвен домами, куда не добирались солнечные лучи, щипали траву козы, овцы и стреноженные лошади.
Покрытые пылью и загаром ребятишки, оторвавшись от своих шумных забав провожали нас восторженными взглядами.
Глядя по сторонам, я испытывал двоякое чувство: с одной стороны, я, уроженец большого, современного города, после одиночества оставшихся за спиной выжженных зноем бескрайних равнин, был весьма рад вновь оказаться среди большого скопления людей. Однако, с другой стороны, я не мог не испытывать сострадания ко всем тем, кому выпало жить среди всей этой пересохшей красоты, где из всех удобств, без которых, к слову, не мыслима жизнь современного человека, имеются, разве что, электричество и пенсии. В остальном же уровень инфраструктуры в таких памятниках прошлого зачастую соответствует веку, эдак, девятнадцатому, или, в лучшем случае, началу двадцатого.
Предвидя твоё патриотичное возмущение, дорогой читатель, замечу, что, созерцая такой город сидя перед телевизионным экраном или, скажем, разглядывая открытку, невольно начинаешь завидовать всем тем, кому повезло родиться и жить среди этакой красоты, однако, стоит только поселиться в таком городе, как вскоре на собственной шкуре начинаешь ощущать всю разницу, между туризмом и эмиграцией. Чтобы не быть голословным, я расскажу тебе, дорогой читатель, одну историю:
Некогда водил я знакомство с одним человеком, которому случилось прожить год в одном небольшом городе, почти на треть состоявшем из памятников деревянного зодчества. Кроме туристов и студентов всевозможных вузов, несколько раз в течении года в этот городок наведывались важные гости из Москвы и в сопровождении городского начальства внимательно осматривали в каком состоянии содержаться памятники, многие из которых, к слову, были заселены живыми людьми.
Надо бы отметить, что окна квартиры, в которой мой знакомец снимал комнату, выходили на центральную площадь, перед мэрией. И вот однажды, когда они сидели и ужинали с хозяйкой, добродушной, полной женщиной, которая работала в жил фонде этого города, за окном послышались громкие крики. Когда, прервав ужин, они подошли к окну, их взору предстала следующая картина: прямо перед зданием мэрии возвышались огромные кучи всевозможной домашней утвари, за которыми шумела и неистовствовала толпа. Почуяв неладное, хозяйка бросилась к телефону. Вскоре выяснилось, что несколько часов назад в исторической части города, сгорел дотла один из старинных деревянных домов. Погорельцы, и стар, и млад, принесли свои спасённые от огня пожитки на центральную площадь перед домом градоначальника и потребовали от него предоставить им квартиры. На вопрос моего знакомого, есть ли у этих несчастных хоть какой-то шанс, что администрация города откликнется на их требования, и предоставит им новые квартиры, хозяйка, смеясь ответила, что, если у мэра хватит глупости пойти на такой шаг, это будет началом конца самого города. Когда мой знакомый поинтересовался, почему она так решила, она пожурила его за наивность и сказала, что на следующую же после счастливого новоселья ночь, запылают остальные деревянные жилые дома, а к утру и от самого города, вполне вероятно, останется лишь куча тёплой золы. И не говори мне, читатель, что ты ничего не понял. Не поверю.
Глава восьмая.
Я где-то читал, что мышление человека, основано на компромиссе воображаемого, с логикой. Автор этого мнения утверждал, что именно этот компромисс и позволяет вырабатывать психике тот субстрат, из которого сознание неустанно и ежесекундно лепит барельеф нашей действительности. Так мог сказать только человек, никогда не видевший того, что увидел я, когда, обогнув двухэтажный дом, мы выехали на широкую улицу: поскрипывая плохо смазанными колёсами, навстречу нам катила доверху заполненная берёзовыми поленьями, телега. В телегу были впряжены двое: Одним был тщедушный, седой старик, с обветренным, измождённым лицом. Второму на вид было не больше двадцати. Это был невысокий, чернявый крепыш. В чертах его скуластого, хищного лица было что-то азиатское. Не спеша переставляя босые, грязные ноги, эти двое вели оживлённую беседу. Когда же кому-нибудь из них случалось оступиться или увлёкшись беседой, замедлить ход, на его спину тотчас с весёлым треском опускался длинный кнут на одном конце которого имелась маленькая, кожаная кисточка, а на другом, маленькая босоногая девочка, лет десяти, с некрасивым, покрытым веснушками лицом, в ярко-красном сарафане. Позе, в которой восседала на куче поленьев маленькая мерзавка позавидовала бы царица Савская. Огретый кнутом, несчастный ненадолго замолкал, при этом сощурив глаза и подняв лицо к небу. В следующую секунду телега ускоряла ход, навёрстывая упущенное. Однако, спустя мгновение беседа, как ни в чём ни бывало, возобновлялась.
Я был настолько поражён увиденным, что едва не сбил, дородную женщину средних лет в синем сарафане, и расшитом мелким бисером кокошнике, которая несла под мышкой, накрытую полотенцем корзину.
Вскоре мы свернули в один из проулков. В этом месте дома стояли настолько близко друг к другу, что мне пришлось проявить всё своё умение.
В дальнейшем наш путь пролегал вдоль длинной стены, заборов, разделённых массивными, окованными в железо воротами.
Возле одних таких ворот мой попутчик приказал мне остановится.
Когда я заглушил мотор, он повернулся ко мне, и воздев к потолку указательный палец, произнёс нравоучительным тоном:
- Прежде, чем к воеводе идти, надлежит привести себя в вид сему великому действу подобающий. Наш батюшка-воевода не жалует голодных, и зело серчает, когда на него алчущими очами взирают. За кузовок свой не бойся. У моего дома его никто тронуть не осмелится.
Войдя в калитку, мы миновали широкий двор, обсаженный по периметру кустами смородины. Словно гигантские гнёзда диковинных птиц, они двумя полукольцами подступали к высокому крыльцу, примыкающему бревенчатому двухэтажному дому.
Задержавшись на последней ступени, я оглянулся, «Не хватает только голосящего петуха» подумал я, обведя взглядом двор, и в ту же секунду, словно откликнувшись на мой внутренний голос, из-за куста смородины вышел огромный белый петух. Замерев на месте, птица устремила в мою сторону взгляд, словно спрашивая:
«Чего звал?»
Когда мы вошли в просторную большую горницу, урядник, повесил на вбитый в стену у двери гвоздь свою дубину, и, указав мне рукой на скамью довольно грубой работы, придвинутую к столу не менее грубой работы, коротко бросил:
- Садись.
Когда я сел, он проследовал к одному из двух окон, где, сняв с пояса колокольчик, долго и пристально осматривал его, поворачивая к свету то одним боком то другим. Наконец, обнаружив что-то, он принялся усердно полировать бронзовую поверхность рукавом своей рубахи. Затем он вновь подверг плоды своих усилий тщательному изучении и оставшись, по всей видимости, ими доволен, он направился через всю комнату в противоположный угол. Здесь на высоте лица взрослого человека, была укреплена небольшая деревянная полочка, на которой стояла глиняная фигурка согбенного старичка, опирающегося на длинный посох. Перед фигуркой лежал кусок чёрного хлеба, и горсть сухих ягод.
Поверх этой полочки была укреплена другая, меньших размеров чем нижняя, но более искусно изготовленная. На эту полочку урядник и поставил свой колокольчик.
Отступив на шаг, он замер на месте, закрыв глаза.
Наблюдая за ним, я никак не мог отделаться от ощущения, что в данный момент на моих глазах свершается какой-то очень важный ритуал.
Прошло несколько минут.
Открыв глаза, хозяин какое-то время водил ими из стороны в сторону, словно пытаясь осознать, как он тут очутился. Затем, приложив ладонь ко рту, он громко пророкотал:
- Лебяда!
Спустя пару минут, до моего слуха донёсся звук шагов. Затем, издав тонкий скрип, открылась, дверь и в горницу вошла высокая, белокурая, ослепительно красивая девушка, облачённая в белое, льняное платье. Высокий чистый лоб пересекал тонкий, серебряный обруч. Светлые волосы были заплетены в тяжёлую косу, которая золотым ручьём стекала по хрупкому, девичьему плечу на высокую, красивую грудь. Проходя мимо, девушка скользнула по мне любопытным взглядом, но едва наши взгляды встретились, она, словно устыдившись своего порыва опустила глаза к полу. Остановившись в нескольких шагах от урядника, девушка низко поклонилась, Распрямив гордый стан, не поднимая на урядника глаз, она едва слышно произнесла:
- Чего желаете, муж мой?
- Собери-ка, жена, гостю нашему снеди на стол, - пророкотал Яроблуд, указав рукой на меня. - С дороги он. Пусть подкрепится да отдохнёт малость, пред тем, как предстать пред нашим батюшкой-воеводой.
Всё происходящее выглядело настолько комично, что мне немалых усилий стоило не прыснуть от хохота. Однако на лице девушки не дрогнул ни единый мускул. Выслушав внимательно мужа, она вновь низко поклонилась, приложив обе ладони к груди. Должен признаться, что никогда прежде мне не доводилось видеть поклонов, исполненных с такой грацией и достоинством. Затем, повернувшись, она, походкой, которой позавидовала бы самая именитая модель, скрылась за той же дверью, из-за которой появилась.
Проводив жену взглядом, урядник, подошёл к двери, и сняв с гвоздя дубинку, принялся внимательно осматривать её со всех сторон. Глядя на него, я было решил, что сейчас дубинка будет подвергнута той же процедуре, что не за долго до этого колокольчик, однако ничего подобного не последовало. Подкинув дубинку в руке, он бросил на меня короткий взгляд и повернувшись вышел из горницы, закрыв за собой дверь.
Оставшись один, я огляделся. Всё в этой комнате, на чтобы ни упал мой взгляд, дышало стариной. Причём не наносной, а самой что ни на есть настоящей стариной: сусальной, домотканой, кондовой, и сколоченный из грубых досок стол, за которым я сидел, и развешанное на гвоздях по стенам холодное оружие: палицы, мечи, топоры, кинжалы искусной работы. Венчал картину стоявший у окна огромный, обитый кованным железом сундук, хранящий, должно быть, в своих недрах не одну вековую тайну.
Вскоре вернулась Лебяда. В руках она несла обёрнутый белым рушником большой глиняный горшок, из которого обвивая ручку деревянного половника поднимался такой живописный многообещающий пар, что у меня невежливо-громко заурчало в животе.
- Гость, не откажется отведать моих щей? - скромно улыбнувшись, спросила девушка, приблизившись к столу.
Я молча кивнул, хотя в душе моей в тот миг ликовали ангелы.
Поставив горшок в центр стола, девушка удалилась. Вскоре она вернулась, с широким, деревянным подносом, на котором, кроме большой глиняной тарелки, и деревянной ложки, стояла небольшая берестяная кружка, вроде тех какими торгуют кустари на ярмарках. Рядом лежала увесистая горбушка зернистого чёрного хлеба. Поставив поднос на стол, девушка принялась аккуратно расставлять передо мной принесённое. Закончив, и отставив пустой поднос в сторону, она взяла тарелку, и вылив в неё два половника густых щей, поставила её передо мной. Затем, она подхватила поднос и удалилась.
Взяв кружку, я поднёс её к носу. В кружке был квас. Поставив кружку на стол, я принялся за еду.
Едва закончив трапезу, я отодвинул пустую тарелку, открылась дверь и вошла хозяйка. С кроткой улыбкой, выслушав мой восторженный панегирик во славу её кулинарных способностей, она жестом руки пригласила меня следовать за собой.
Поднявшись по узкой лестнице, каждая ступень которой поприветствовала нас уютным поскрипыванием, мы остановились перед обитой кованным железом дверью.
Взявшись за ручку, выполненную в форме выгнувшего спину кота, Лебяда отворила дверь и отступив в сторону, склонилась в лёгком полупоклоне, пропуская меня вперёд. Едва я переступил порог, дверь за моей спиной закрылась.
Какое-то время я простоял неподвижно, прислушиваясь ко всё более затихающему скрипу ступеней, после чего принялся за осмотр помещения.
Комната, в которой мне, по словам хозяина, предстояло «отдохнуть малость» к большему, должен заметить, и не располагала. Мне никогда не доводилось бывать в монашеских кельях, но оглядывая потемневшие от времени, бревенчатые стены и низкие, дощатые потолки, я подумал, что именно так могли бы выглядеть монашеская келья. Это было довольно тесное помещение, с очень низкими, дощатыми потолками, освещавшееся проникающим сквозь небольшое окно дневным светом, в потоке которого, заходилась в безумном кружении пылевая взвесь.
Большую часть пространства занимала деревянная кровать, накрытая не то пледом, не то одеялом, пёстрый вид которого напомнил мне самодельные половики, которые я видел в детстве, когда гостил у родственников в деревне. У изголовья лежал красный тюфяк.
Подойдя к окну, я выглянул наружу, и почти сразу мой взгляд упал на огромного, важно расхаживающего из стороны в сторону, каплуна, который важной походкой шествующего в сторону ворот. Что же здесь за маскарад такой, размышлял я, наблюдая за птицей, которая гордо вышагивала по двору яростно потрясая гребешком. Когда каплун скрылся, из виду я направился к кровати. Сев на край кровати я, не развязывая шнурков снял ботинки, и улёгшись на спину, заложил руки за голову.
Прислушиваясь к звукам, доносящимся из недр дома, я не заметил, как заснул.
Глава девятая.
Разбудил меня громкий стук в дверь.
Открыв глаза, я нашёл комнату погружённой в синеватые вечерние сумерки.
- Эй, гость дорогой Алексей сын Иванов, - послышался из-за двери бодрый голос урядника, - Просыпайся поскорей, да снаряжайся попроворней. Пойдём к воеводе.
Спустив ноги с кровати, я довольно долго возился со шнурками. Это, дорогой читатель, знаешь ли, несколько неудобно, когда в комнате темно и нет возможности включить свет. Покончив с ботинками, я поднялся, и протёр глаза, прогоняя остатки сна. Внезапно мой взгляд упал на стоящий у двери, не замеченный мной ранее, табурет на котором стоял, поблёскивая холодноватым, матовым блеском, небольшой серебряный таз с водой. Рядом с тазом лежало белое полотенце. Это было очень кстати.
Когда я спустился в низ, Яроблуд ждал меня сидя на лавке спиной к столу. Супруги его в горнице не было.
Увидев меня, урядник громко шлёпнул себя широкими ладонями по коленкам и грузно понявшись с лавки, произнёс:
- Поедем на твоём кузовке. Уж больно лихо ты с ним управляешься. Любо-дорого глядеть.
Пока мы шли по двору, я, поддавшись какому-то душевному порыву обернулся, и в ту же секунду, (если мне, конечно, не привиделось), от одного из окон второго этажа, отпрянул силуэт.
Оказавшись за воротами, я огляделся по сторонам. В ветвях деревьев и кустов шумел свежий ветер. Над острым, длинным шпилем, венчающим конусообразную крышу одного из теремов, висела крупная мерцающая холодным светом звезда. Где-то вдали сатанела собака.
Пока мы ехали по залитым синеватыми сумерками, улицам, я изредка бросал взгляд на своего попутчика. Тот был собран и серьёзен.
Вскоре мы достигли окраины города. В этом месте протянувшийся вдоль дороги высокий забор упирался в высокий частокол.
Покинув салон, я хотел было последовать, за Яроблудом, однако тот, жестом руки остановил меня.
Подойдя к воротам, урядник сделал несколько глубоких вдохов, словно пред этим он не сидел, развалившись на мягком удобном сидении чужого автомобиля, а безостановочно бежал несколько километров в полной боевой выкладке. Затем, зажмурившись, он несколько раз отрывисто постучал в ворота своим огромным кулаком. Вскоре, до моего слуха донёсся скрип открывающейся двери. Затем я услышал шаги. Лязгнул метал, скрипнуло рассохшееся дерево, и в открывшуюся калитку выплеснулось зарево пылающего факела, который держал в руке не высокий, полный человек. Нижнюю половину его лица скрывала густая, окладистая борода. Одет незнакомец был в длинную белую сорочку, полы которой, спускаясь до колен, совсем немного не доставали голенищ высоких сапог. Штанов на бородаче не было. В другой руке он сжимал какой-то странный предмет. Приглядевшись получше, я невольно напрягся, узнав в предмете, самый настоящий кистень.
-Кого там леший принёс на ночь глядя - прогундосил бородач, приподняв над головой факел. Отсветы пламени, отразившись в лобовом стекле, тут же затеяли причудливый танец.
- Я это, батюшка воеводушка, урядник - произнёс мой спутник, низко склонившись.
- А, это ты, Яроблудка? – пробасил бородач.
Заметив меня, он поднял факел выше, и устремил на меня заспанные глаза. - А кого это ты, пёс, с собой привёл?
Урядник подозвал меня жестом руки.
Когда я приблизился, он положил руку мне на плечо, словно мы были закадычными друзьями.
-Я его сегодня на дороге изловил. Я сперва было думал по своему разумению дело справить. Как с чернью полагается, да только не похож он ни на смерда, ни на холопа. Взгляд шибко смелый. Да и в речах больно разумен. Не всякое слово им речённое, разумению моему поддаётся. Опять же, одёжа, на нём чудная, да кузовок… Не закончив мысль, он указал рукой на мой автомобиль. -Я, батюшка, справился у него, откудава (это не опечатка, он так и сказал «откудава») у него такой кузовок, сказывает, что подарили. Я подумал, и решил его к тебе доставить вместе с кузовком?
- Словил, говоришь соколик, - протянул воевода. недоверчиво оглядев меня с ног до головы, он перевёл взгляд на урядника.
- Чай награды ждёшь? - произнёс он, после короткой паузы.
Урядник смущённо пожал плечами.
- Ну что-же, - произнёс воевода, оглаживая бороду. - Награжу я тебя. Однако прежде прикажу высечь тебя, поганца.
- Да за что же, батюшка? В чём, скажи, вина моя? - жалобно пролепетал, «муж мудрый и мощный».
- За что? - грохнул бородач, сверкнув глазами. -За то, шельмец окаянный, что ярма служилова совсем не тянешь. Болтаешься с утра до вечера по окрестностям, да девок высматриваешь. А намедни, Забавка говорила, опять приходили холопы с обжи, хотели нас на колья поднять. И подняли бы. Хорошо девка не сробела, да Ярушку на них стравила. Бородач громко и добродушно рассмеялся: - Убоялись поганцы окаянные. На силу ноги унесли. Ух! Чернь смрадная, погань аспидная, - и он, сверкая глазами, потряс кистенём.
- В последнее время совсем от них спасу нет. -продолжал ворчать воевода. - Повадились поганцы, побираться у теремов, и смрадом из-под тряпья исподнего смущать люд белый. Гляди урядник, ещё раз у моих ворот кого из сволочи замечу, не быть тебе урядником более. Так и знай. Ну об этом мы после поплотнее с тобой по гутарим. Пойдём в дом. Продрог я что-то.
Пока мы шли по двору, всюду куда бы не проникал свет факела, мой взгляд всё натыкался на какие-то странные предметы, назначение которых мне было не понятно. В самом центре двора был вкопан невысокий, в человеческий рост, крест. С поперечной перекладины свисал какой-то странный предмет, внешне напоминающий очень длинную воронку, и изготовленный, судя по бликам на его поверхности не то из меди, не то из латуни. Приблизившись на достаточное расстояние, я, не без удивления, распознал в предмете трубу, вроде тех какие сжимали в руках ангелы, на гравюрах, Гюстава Доре.
Когда мы поднимались по скрипучим ступеням, с факела воеводы, упала большая огненная капля. Пламя мгновенно растеклось маленькой лужицей по доскам крыльца, но в ту же секунду погибло под сапогом Яроблуда.
«Интересно, - подумал я, - а куда смотрит местный брандмейстер, или как он у них тут называется». Мои мысли прервал чей-то громкий сердитый мужской голос, доносившийся с верхнего этажа дома.
- Надо бы сказать Первуше, чтобы не очень шумел, - сердито пробурчал воевода, не поворачивая головы. - Совсем старый, в последнее время страх потерял. Не пришла ли пора капусточку сушить. Как считаешь, а, урядничек?
Я посмотрел на Яроблуда. У того на губах блуждала застенчивая улыбка.
Остановившись перед массивной дверью, воевода обратился к моему спутнику, перед этим, как бы ненароком, чиркнув по мне взглядом:
- Я пойду, обойду окрестности. Глядишь случай представится кистеньком крутонуть, - с этими словами, он, улыбнувшись, подмигнул мне. Затем, повернув голову, он устремил взгляд в даль. Проследив за его взглядом, я увидел в дали, у самого горизонта, небольшое скопление огней, похожее на крохотное созвездие.
- А ты, урядничек, - продолжал воевода, - сведи-ка его - он кивком указал на меня - к Первушеньке. Пусть старый поглядит на него с высоты прожитых лет, да умом как следует крутонёт, (он негромко хохотнул). - Уразумел?
-Уразумел батюшка, - ответил урядник. - Как не уразуметь? Всяко слово твоё, кормилец, разум просветляет, до самого сердца достаёт, достав, воцаряется в нём. - и он, приложив к широкой груди ладонь, низко поклонился.
- Да про чернь поганую, что я тебе сказывал, не позабудь, - добавил Воевода, когда Яроблуд расправил стан. - А коли не пойдёт тебе мой наказ в прок, уж не взыщи, - и он вновь грозно потряс кистенём. На этот раз перед самым носом урядника.
Окинув меня напоследок, пристальным взглядом, воевода повернулся и спустившись с крыльца, зашагал в сторону ворот.
Проходя мимо креста, он остановился, и обернувшись, бросил на меня пристальный взгляд. Затем он снял с перекладины трубу, он повесил её на плечо и неспешным шагом устремился в сторону ворот.
Взявшись обеими руками за железное кольцо, урядник, не без усилий, открыл массивную дубовую дверь. Наблюдая за ним, я подумал, что случись мне когда-нибудь услышать из-за этой двери: «Войдите», я бы, пожалуй, хорошенько подумал, стоит ли оно того.
Миновав тёмную прихожую, мы очутились в обширной комнате, с довольно низкими, дощатыми потолками. Добрую четверть помещения занимала огромная русская печь, задумавшаяся о чём-то известном только одной ей, да ещё, пожалуй, остроумному Михаилу Осоргину. Десятка два горящих свечей, вставленных в изогнутые рожки кованных канделябров, заливали помещение уютным, мягким светом.
- Чего озираешься, касатик, - услышал я чей-то тонкий голосок. Повернувшись, я увидел сгорбленного старичка в длинной белой рубахе, какая была на воеводе. Он сидел на грубом табурете, привалившись спиной к бревенчатой стене, в дальнем углу комнаты, куда свет от свечи почти не проникал.
С минуту мы разглядывали друг друга.
Наконец, поднявшись с табурета, старик неспешной походкой направился в нашу сторону, шаркая по дощатому полу шерстяными носками. Пока он шёл, я успел разглядеть его по лучше.
В его, обтянутом сухой, покрытой пигментными пятнами кожей лице было что-то напоминающее актёра Катина-Ярцева.
Приблизившись, старик остановился в полуметре от меня и устремил на меня пристальный взгляд. Так продолжалось минуты две. Наконец он отступил на шаг и улыбнулся, не разжимая губ, и в тот же миг из уголков его, поблескивающих суворовским задором глаз разбежались десятки тонких нитей. Всем своим видом этот человек походил на тех, не раз встречаемых мною в дни моей стройотрядовской юности, доморощенных философов, которые, ютясь в забитых клопами и тараканами общежитиях и полуразвалившихся бараках, изо дня в день, неустанно, с помощью хитроумных словесных конструкций и не очень взыскательных мозгов своих собутыльников, возводят зиккураты собственного величия.
- Первуша, - проблеял старичок, остановившись в метре от нас, и устремив на меня внимательный взгляд (на моего спутника он не обратил никакого внимания).
- Алексей, - ответил я.
- Милости просим в наш дом Алексей свет...?
- Иванович, - произнёс я, несколько смутившись. Как никак передо мной стоял человек, которому, я годился самое малое в сыновья.
- Алексей свет Иванович, - старик улыбнулся ещё шире. -Мы весьма рады принимать у себя в доме гостей вельми дорогих, пред коими и в пояс склониться не в тягость, и туеса развельможить не в убыток, - он снова улыбнулся, на этот раз обнажив ряд на удивление хороших зубов, - не то, что сволочь ряженная, - и он, подмигнув мне, кивком головы указал на Яроблуда.
Я бросил взгляд на урядника. У того на лице не дрогнул ни один мускул. Как ни в чём ни бывало он продолжал смотреть на старика с сыновней любовью.
- А Путятушку-то нашего, где потеряли? - спросил старик, после короткой паузы.
- Ушёл по делам, - ответил урядник, - Серчал зело, мол шибко шумишь ты старче.
- Шумлю? - прищурился старик. -Я ещё не так зашумлю, если он не перестанет в свою трубу дуть по ночам, да девок окрестных крыть. Каплун окаянный. А то скоро окрестных обжах ни одного дома, где бы чадо его глупый лик не носило, не останется. Дурак великовозрастный.
Словно передразнивая старика откуда-то из далека донёсся срывающийся трубный глас.
- Лёгок на помине, - произнёс старичок, при этом подмигнув мне.
- Я вот думаю, - задумчиво произнёс старик, - не пора ли заменить этого старого пердуна воеводу, на кого-нибудь по моложе. Ну вот хотя бы на тебя, урядник. Потянешь?
Краем глаза я посмотрел на Яроблуда. Тот краем глаза смотрел на меня.
Я вот чего думаю, старче, - сбивчиво пролепетал урядник. - Не надо ли чем по хозяйству подсобить? Ты только скажи, а уж я твой наказ зараз исполню.
Пока урядник говорил, старик смотрел на него со снисходительной полуулыбкой. Так, должно быть, улыбается добрый психиатр, слушая душевно больного, когда тот усиленно предлагает ему вложиться в разработанный им в течении «тихого» часа вечный двигатель.
- И долго ты думал, прежде чем предложить свою помощь, а? - усмехнулся старик, когда Яроблуд замолчал, - Такие позывы, родной ты мой, должны исходить из сердца, минуя разум. Думать он придумал, видите ли. Думальщик. Ты мне это, сокол ясный, брось, и впредь лобик свой покатый морщинками не порти. У нас в Можне окромя тебя есть кому думать. Ступай-ка ты в лучше сарай, да чего-нибудь из живности угомони к столу.
Поклонившись старику в ноги, Яроблуд повернулся и вышел из комнаты.
- Нет, - сказал старик, когда за урядником закрылась дверь. - Не ходить Яроблудке в воеводах. Услужлив больно. Путятку, конечно, тоже давно пора спроваживать. Засиделся. Примелькался. Холопам он давно не указ, а многим из оных, так и вовсе посредством яцутки своей окаянной родственником кровным приходится. Я было взялся подыскать ему замену, а когда нашёл, ночь не спал. На троих с бутылкой «горькой» да свечкой стойкой, кумекали как бы нашему дубиноголовому Путятушке объяснить попроворнее, что пора бы ему так сказать, проветриться. А немного протрезвев под утро решил, что пустое это, потому как ведь и новый вскоре в скверне окаянной, да лихоимстве потонет. А после жалость накатила. К труду наш воеводушка совсем не спроможный. Да и духом в последнее время ослаб. И так пьёт не просыхая, а оставь его без чина, так он и вовсе пропадёт. Подумал я и махнул рукой, решив, впредь не мешать течению жизни. Чёрт с ним, пока народ безмолвствует пусть воевода остаётся. Глядишь, нет-нет, да и подсобит, где своим, неучастием. Да и вести он из обжей в Можню приносит. Бабы, сказывал, под ним весьма разговорчивыми становятся. Врёт конечно зело, пакостник. Часто на ровном месте из искры пожар раздувает. Я как-то поинтересовался у него:
«На кой ляд, ты, дурень, в трубу свою по ночам дуешь? Зачем люд понапрасну пугаешь? А он мне ответствует:
«Затем, батюшка и дую, чтобы люд пугался. Повечеру пугнёшь, а по утру идёшь по городищу - душа радуется. В всякого, кого не встретишь, глаза благодарностью сочатся. Дескать: «Вот он, идёт, наш защитник. Пока мы спим. Он бодрствует да покой наш охраняет. Одно слово - шельма. Но, - старик развёл руками, - как говорится, никто не без греха. Да и чернь в обжах его уважать привыкла. Должно быть по старой памяти. Хотя, от себя замечу, что если уважают, то какая же, к лешему, у них старая память? Будь она у них и взаправду старая, то давно бы они всех нас на кольях на сквознячок сушиться поставили, а терема наши красному петуху пожаловали. Я, - он приложил к впалой груди обе ладони, - к слову, давеча погрузился в воспоминания дабы отыскать в ней за что бы такое нашего бравого Путятушку, можно было бы взаправду уважать? Рылся добрых полчаса, да вылез в явь не солоно хлебавши. Ни нашёл ни хрена, гость дорогой. Вот ведь незадача какая. А старше моей памяти в Можне не найдёшь, сколь не ищи. Слушай-ка гость дорогой, Алексей свет Иванович, - старик звонко хлопнул в ладоши. – Тут вот какое дело: я тут велел баньку для себя истопить. Думал перед сном кости старые прогреть, ну так и быть, уступлю я тебе свой парок. А уж ты после угости старика беседой застольной, хорошо? - Не дав мне ответить он приложил ладони рупором ко рту, и громко крикнул:
- Эй! Забавушка, банька готова?
- Готова, старче! - послышался откуда-то из-за стены тоненький, девичий голосок.
- Банька у нас знатная. - протянул старик, подмигнув мне, - Такой баньки, уверен, даже в Янинде не сыщешь. Вот помню Маруся как-то… Старик не договорил, так как в этот момент у меня за спиной раздался звук открываемой двери. Это был Яроблуд. Одной рукой урядник стряхивал с одежды приставший пух, а другой держал за горло двух жирных, только что ощипанных, уток. Тонкая струйка крови, пересекая тельце одной из птиц, образовывала на гузке очередной крошечный рубиновый шарик, готовый сорваться вслед за другими такими же шариками, которые уже образовали крохотную лужицу.
«Быстро же он управился?» - подумал я.
- Быстро же ты управился. - произнёс старик, с одобрением глядя на урядника.
Тот смущённо пожал плечами.
- Забавушка, - вновь позвал старик.
Спустя минуту, в комнату открылась боковая дверь, и в комнату вошла девушка, в белоснежной сорочке. На вид ей можно было дать не больше восемнадцати. Правильности черт её лица, могли бы позавидовать первые столичные красавицы. В глубине огромных небесно-голубых глаз, было что-то непостижимое и вместе с тем простое.
Аккуратно прикрыв за собой дверь, девушка приблизилась к нам, и остановившись напротив старика почтительно поклонилась, приложив ладонь к высокой груди.
- Чего изволите, батюшка - тихим голосом произнесла она, подняв на старика заспанные глаза.
-Вот, что, девка, - произнёс старик, - сведи как ты гостя в баню, после поснедать нам с ним сготовь, -он кивком указал на уток. – Уразумела?
глава десятая
Баня была прекрасной. Самой что ни на есть русской была баня.
Напарившись досыта дубовым веником, и окатив себя напоследок ушатом чистой, прохладной воды, я, обернув чресла широким льняным полотенцем, вышел во двор и опустился на прилаженную к стене бани, небольшую, но довольно массивную доску, игравшую, по всей видимости, роль скамьи.
Вокруг стояла тишина. В прохладном воздухе ощущались пряные запахи дыма, навоза, дыма и чего-то ещё.
Минуты две я просидел неподвижно, наслаждаясь ночной прохладой и разлившейся по телу приятной негой.
Затем, поддавшись какому-то движению души, я поднял глаза к усыпанному инеем далёких миров небу. Минуты две я блуждал взглядом от звезды к звезде. Внезапно откуда-то из мрака послышался наполненный болью крик невидимой птицы, словно кто-то давно забытый мною позвал меня из другого мира. Этот крик вернул меня в реальность. В реальность ли? Внезапно, вопросы, которые мой разум, по непостижимым для меня причинам, доселе прятал от меня, воцарились в моём сознании, вытеснив из него всё остальное: «Что происходит? Куда я попал?» Прежде всего для того, чтобы ответить на эти вопросы, мне требовались неизменные величины, в качестве которых я выбрал время и пространство. С временем, как будь то бы не было проблем. Не подлежало никаким сомнениям, что на дворе двадцать первое столетие от рождества Христова, и что в это самое столетие не столь давно благополучно вступила моя страна, моя Родина, которая и теперь простирается вокруг. Это не подлежало никаким сомнениям, но в таком случае то, как объяснить всё то, чему я был свидетелем за последние несколько часов? Как?! И в этот момент на меня внезапно обрушилось осознание, что на протяжении многих лет мне того, что ни разу не довелось покинуть пределы столицы, и все мои представления о жизни что на протяжении всех этих долгих лет протекала на обширных пространствах, простирающихся за МКАДом, были целиком почерпнуты мною из телевизионных репортажей, а из этого с необходимостью следовало, что все эти годы, я видел лишь крохотную часть моей родины, на которую был устремлён объектив телекамеры.
Затем я с грустью подумал о том, что мы, жители столицы и других крупных городов, проживая свои жизни в искусственных террариумах наших квартир, среди сонма повседневных привычек, которые заменяют нам полноту жизни, видим свою страну с высоты птичьего полёта, в иллюминаторы авиалайнеров, когда летим отдыхать на заграничные курорты, или сквозь окна своих дорогих иномарок, когда несёмся по федеральным трассам на побережья тёплых морей. А ведь если сократить сложнейшую идеологическую дробь совместного прошлого, и задаться честным вопросом: что всех нас связывает, кроме железных дорог, проложенных ещё при царях, телевиденья и языка, и страха перед очередным повышением коммунальных тарифов или цен на продукты? Правильно. Ничего.
- Стоп! - прозвучал в сознании, властительный голос рассудка. -Даже если всё выше сказанное верно, какие бы перемены не произошли в стране за все эти годы, они не могли быть разительными настолько, что в результате этих перемен, за порядком, в управляемых воеводами, городах, по улицам которых разъезжают телеги, запряжённые людьми, подгоняемыми сопливыми девчонками, присматривали облачённые в кольчуги урядники, имеющие, в качестве удостоверений берестяные грамоты.
Рациональная часть моего сознания, подбирая наиболее правдоподобные варианты объясняющие происходящее, выдвинула версию, что сам того не ведая, я стал частью умело организованного перформанса, призванного ненадолго окунуть зрителя в подготовленную, и хорошо отрепетированную иллюзию, вроде джигитовок, во время которых лихие горцы виртуозными, вольтижировкой и фланкировкой, зарабатывают на ипотечный взнос, оплату за обучение в вузе своего чада, новый компьютер или последнюю модель сотового телефона. Однако по размышлении эта версия была мною отметена как несостоятельная. Уж слишком правдоподобно корчились от боли лица у тех двоих, что тащили телегу с дровами, когда на их спины опускался кнут.
Следующей версией, претендующей на право быть принятой мною в качестве реальности, была такая: могло статься, что в данный момент я находился на территории одного из кемпингов, хозяин которого, в своё время перечитал псевдоисторической литературы, на древнерусскую тематику. Эта версия была мною отброшена, едва я мысленно набросал смету во что приблизительно обошёлся тот перечень услуг, которыми я воспользовался за то время что провёл здесь, а между тем с меня до сих пор никто не попросил и копейки.
Последнее предположение, состояло в том, что, должно быть я случайно попал на территорию, арендованную под съёмки одного из ставших весьма популярными в последнее время шоу, когда герой (или герои) вынуждены выживать в экстремальных условиях, как-то: необитаемый остров или глухая тайга. Однако и эта версия не прожила долго, ибо где же в таком случае вся сопутствующая таким мероприятиям деловая суета? Где многочисленная телевизионная челядь: операторы с камерами, ведущие, машины техподдержки? Где всё это? Нет, что-то здесь было не так. Когда, отчаявшись найти происходящему разумное объяснение, логика отступила в сторону, за дело взялась фантазия. Я представил себе, как меня, связанного, ведут на рынок, а на шее или лучше сказать на вые, табличка “Продаётся в холопья беглый Алёшка сын Иванов. Сноровист, и ест не много” а за мной Яроблуд ведёт под уздцы нахрапистого сивого мерина, тянущего за собой мой мерседес.
Стремясь избавиться от безотрадных картин, рисуемых моим воспалённым воображением, я подумал о том, что пока я нахожусь здесь, мне следует держать ухо востро, а то, кто знает, что им в голову взбредёт всем этим батюшкам – воеводушкам, да мужам многомощным и многомудрым - урядникам. Глядишь, выкупают они меня в баньке, покормят, дадут выспаться, а утром привяжут к столбу и запорют до смерти розгами забавы ради».
Внезапно мои размышления прервали звуки, доносившиеся из недр стоявшего недалеко от бани сарая. Кто-то яростно скрёб когтями по дощатому полу, сопровождая свои действия тихим рычанием. Сначала я подумал, что это, должно быть, какой-нибудь огромный, сторожевой пёс вроде алабая, или московской сторожевой. Настолько злобный, что хозяева предпочли не выпускать его во двор на то время, пока в доме находятся посторонние. Но тут из недр сарая послышался какой-то звук, который не мог бы издать никакой пёс. Звук напоминал тихий рёв, прерываемый глубокими вздохами.
Мне стало любопытно.
Осторожно приблизившись к двери сарая, я заглянул внутрь сквозь узкую щель между досками.
Сначала я ничего не смог различить, но постепенно мои глаза привыкли к мраку, и я увидел, лежащего на брюхе, огромного бурого медведя. Голова зверя возлежала на могучих лапах. Длинная шерсть на холке слиплась в комья. По всей видимости это и был тот, кого в этом доме ласково именовали Ярушкой, и которого, по словам Первуши, хрупкая девушка, (как её?) Забава, совсем недавно спускала на докучливую чернь. Из памяти всплыла сцена из “Дубровского”, в которой слуги барина Троекурова, втолкнули молодого Дубровского в клетку с таким же «Ярушкой».
В этот момент, видимо почувствовав моё присутствие, зверь приподнял голову и принялся принюхиваться, при этом энергично двигая носом. Я счёл за благо не искушать судьбу и вернулся на скамью.
Спустя несколько минут, в доме открылась дверь, и на жёлтой дорожке света, пробежавшей по двору, возникла могучая тень.
- Эй, гость дорогой, пожалуйте в дом, – прозвучал в тишине голос, Яроблуда, - Одевайтесь, да примите чарку на грудь. У нас так заведено. После баньки, да с устатку, оно не во вред. А после откушайте от щедрот хозяйских. Не побрезгуйте. Сами приглашают вас к столу.
- Иду, - произнёс я, поднимаясь со скамьи.
Одевшись, я вышел из предбанника, и остановившись вновь поднял глаза к небу. Оно всё так же безучастно взирало на меня миллионами сияющих глаз.
На пол пути к крыльцу я случайно задел плечом, свисающий с вбитого в невысокий столб гвоздя какой-то предмет, похожий на сеть. Остановившись, я присмотрелся, это была кольчуга Яроблуда. Не удержавшись, я провёл ладонью, по прохладной, шероховатой поверхности.
Войдя в горницу, я застал старика за накрытым столом.
- Проходи к столу гость дорогой, - ласково защебетал Первуша, завидев меня. - Поснедай со стариком, отведай чем нам бог послал, и что люд тёмный тяжким трудом снискал. Последние слова он произнёс заговорщицким шёпотом при этом приложив ко рту ладонь. -Вот тут, - он ногой выдвинул из-под стола грубый табурет, - и садись.
Сев, я окинул взглядом раскинувшийся передо мной натюрморт.
В самом центре стола на большом глиняном блюде возлежала великолепно зажаренная утка (очевидно, одна из тех двух, что «угомонил» по просьбе старика, урядник). Чуть поодаль, на круглой дощечке лежали внахлёст, полукругом нарезанные аккуратными тонкими ломтями, пласты розоватого сала, несколько больших ломтей зернистого, чёрного хлеба, рядом, в большой, глиняной тарелке возвышалась исходящая душистым паром пирамида, из отварного, очищенного, картофеля. Рядом стояла глубокая, похожая на пиалу, чашка с квашенной капустой. Пряный аромат, исходивший от капусты, был просто потрясающ. Чуть в стороне от всего этого великолепия, меж двух берестяных стаканов, возвышалась, подобно ратуше, огромная, глиняная бутыль, причудливой, формы.
Вскоре мы принялись за еду. Аппетит у старика, должен заметить, был отменный.
Когда первый голод был утолён, старик, взял двумя руками бутыль и, привстав из-за стола, наполнил до краёв оба стакана. Поставив бутыль на стол, он взял свой стакан. Я последовал его примеру.
- Будь здрав, гость дорогой, Алексей свет Иванович! - провозгласил старик, - подняв стакан над головой.
Мы выпили. Это была какая-то ягодная настойка домашнего приготовления.
Поставив стакан на стол, старик подхватил ломтик сала и накрыв им небольшую хлебную корочку, отправил получившийся бутерброд в рот. Я же отдал предпочтение квашенной капусте. Вскоре я ощутил, как по моему телу растеклось, огненной речкой весёлое тепло. Когда трапеза, в течение которой мы со стариком выпили ещё по два стакана чудесной настойки, и отведали не менее чудесной утки, подошла к концу, старик, стукнув деревянной ложкой по столу, громко крикнул:
- Забавушка!
На этот раз девушка явилась не сразу. Войдя в комнату, она поспешно затворила за собой дверь, и скользящим шагом устремилась к столу. Приблизившись, она отвесила низкий поклон, после чего замерла в ожидании, прижав к груди тонкие руки, устремив на старика испуганный взгляд.
- Порасторопней наперёд будь девка. Помни удел свой, - бросил Первуша не поворачивая головы. - Убери-ка со стола, да подай самовар. Готов ли? - он перевёл взгляд на девушку, которая тут-же испуганно бросилась уверять, что самовар, давно готов.
Поклонившись, девушка вышла из комнаты. Вернулась она с большим деревянным подносом. На который она составила аккуратно тарелки с остатками еды, попутно смахнув на последнюю со стола хлебные крошки, она подхватила поднос и засеменила к двери.
- Она у нас хозяюшка великая, - сказал старик, глядя в след девушке.
Вскоре девушка вернулась, неся перед собой большой медный самовар, увенчанный расписным фарфоровым заварником.
Поставив самовар в центр стола, девушка удалилась. В следующее её появление на столе появились, два фарфоровых блюдца и небольшая деревянная чашка с высокими краями, над которыми возвышалась пирамидка, состоящая из небольших кусочков желтоватого сахара.
Ещё несколько раз Забава уходила и возвращалась. С каждым её возвращением на столе появлялись тарелочки со всевозможными сладостями: румяные пряники, баранки, леденцы в форме петушков, лисят, медвежат и прочей звериной братии.
Последним появился берестяной туесок с мёдом, который занял место в центре полукруга, образованного несколькими куксами, с различным варением.
Взяв одно из блюдец, девушка плеснула в него заварки, затем подставив блюдце под носик самовара она, повернув вентиль краника наполнила блюдце до краёв весело журчащим кипятком. Вскоре комната наполнилась ароматом, в котором совершенно явственно проступали оттенки мяты.
Поставив блюдце перед стариком, она повторила ту же процедуру с моим блюдцем. После, вынув из туеска два куска сахара, она положила их рядом с обеими блюдцами. На какой-то момент наши взгляды встретились и её щёки залил нежный румянец.
Закончив, девушка отступила на шаг от стола и низко поклонившись, устремила на старика преданный взгляд.
-Ступай, Забавушка, - ласково проворковал тот, на этот раз одарив девушку улыбкой.
Когда за девушкой закрылась дверь, старик взял со стола свой кусок сахара, и сунул его в рот. Затем, взяв блюдце, он, не спеша поднёс его к губам, и чуть подув, сделал маленький глоток, при этом щурясь от удовольствия. Я последовал его примеру. Признаться, мне первый раз в жизни довелось пить чай таким способом, и потому, я то и дело, бросал на старика осторожные взгляды, ожидая с его стороны замечаний, которых, впрочем, так и не последовало.
Какое-то время мы просидели молча. Слышно было как за окном шумит ночной ветер да где-то в недрах дома скребётся трудолюбивая мышь.
- Ну что, гость дорогой, Алексей свет Иванович, - наконец нарушил молчание Первуша. - Давай-ка начнём понемногу разговор разговаривать. Я тебя послушаю, о том какими руслами в твоих краях жизнь течёт, а опосля сам поведаю о том, как мы живём, какие порядки у нас заведены, какой мерой мы ложь да правду меряем, по каким законам суд отправляем, какими мечтами души наши согреваемы, какими страхами сердца остужаемы. Однако прежде всего поведай мне какого ты сословия? Белого али подлого? Замолчав, он устремил на меня прищуренный взгляд при этом чуть склонив на бок голову. Вопрос старика привёл меня, признаться, в немалое замешательство. Прожив на свете четыре с лишним десятка лет, я ни разу не задумывался над тем к какому сословью себя отнести. В душе надеясь получить ответ на этот вопрос от самого старика, я в общих чертах рассказал моему собеседнику о своих родителях. Пока я говорил, старик молча, внимательно слушал, поглаживая бороду. При этом его оставалось неподвижным. Лишь однажды, когда, говоря о своём отце я употребил слово «инженер», густые брови старика, словно две мохнатые гусеницы удивлённо полезли вверх. Опомнившись, я в считанные секунды переквалифицировал своего родителя в «сведущего мастерового». Затем я кратко рассказал о себе. Закончив свой рассказ, я взял со стола блюдце и осторожно поднеся его к губам, сделал пару крошечных глотков. Чай, был превосходным, хоть и успел немного поостыть.
- Вот оно стало быть, как-дело-то обстоит? - протянул старик, глядя поверх моей головы. Затем, посмотрев мне прямо в глаза, он едва слышно повторил:
- Вот оно, стало быть, как дело-то обстоит.
Я пожал плечами.
На какое-то время над столом повисла тишина.
- Ну ладно, - улыбнулся старик, хлопнув в ладоши. - Довольно о себе. Поведай-ка ты старику о порядках-устоях какие бытуют в тех краях откуда ты прибыл.
- Долгий выйдет разговор, - уклончиво ответил я.
- Ничего, - улыбнулся старик, сдувая с поверхности живописные клубы пара. - Ночь впереди длинная. Начинай.
- С чего начать? - спросил я, беря со стола блюдце.
- С начала, касатик и начинай, -ласково улыбнулся старик. -С самого что ни на есть начала. А оно, начало, с высоты моих лет видится мне во власти. В ней одной истоки и скверны всякой и благости. Вот скажи-ка мне гость, Алексей свет Иванович, - старик, хитро прищурился, - как вы управляетесь в этой вашей… как её?
- Москва.
- Да, в этой вашей Москве? Миром, али воевода у вас имеется? Как суд над лукавцами-лихоимцами вершите? Чем казна полнится, оброками со спин холопских, да кошелей купеческих, али ещё как?
В течении часа я обстоятельно объяснял старику своё видение политического устройства моей страны, изо всех сил напрягая память в попытках подобрать звания и чины, времён удельной раздробленности, которые бы соответствовали званиям и чинам, бытующим там, откуда я прибыл.
Когда я замолчал, мой собеседник на какое-то время погрузился в размышления. Затем, посмотрев на меня внимательным взглядом, он протянул:
-Значит, ты говоришь, что воеводу в ваших краях выбирают всем миром?
Я кивнул.
- Да. Дела, - протянул старик, обхватив сухими, крючковатыми пальцами подбородок. - И так, стало быть, на свете белом бывает? Дела.
Над столом повисла длинная пауза. Чтобы хоть чем-то её заполнить, я потянул было руку чтобы взять приглянувшийся мне пряник, но голос старика остановил меня:
- А скажи-ка мне гость дорогой, - сказал он, - что деется с вашим воеводой как срок правления истечёт? Замолчав, он прищурился, при этом чуть склонив набок голову, словно заранее ожидая услышать от меня неправду.
- Я не вхож в царские терема, - ответил я, - Но насколько я знаю, он в законном порядке передаёт полномочия следующему воеводе. Так предусмотрено законом.
- Законом, говоришь, так предусмотрено, - протянул задумчиво старик - Ишь ты. И так, стало быть, на свете белом бывает. Дела.
Склонив голову, старик снова погрузился в размышления. Изредка он приподнимал голову, чтобы метнуть в меня исподлобья пристальный взгляд. Прошло несколько минут. Наконец, вынырнув из своих раздумий, старик взял блюдце и поднеся его к губам, уже хотел было отхлебнуть чаю, но увидев, что блюдце пусто, поставил его на стол и громко крикнул:
- Забавушка!
На этот раз девушка явилась не одна. На руках она несла младенца. Малыш безмятежно спал, склонив на покрытую лёгким пухом светлых волос, головку.
Осторожно положив ребёнка на лавку, девушка приблизилась к столу и в который раз за вечер отвесила низкий поклон.
Глядя на её детское, заспанное лицо, мне вдруг вспомнился рассказ Чехова, названия которого не сохранила моя память, о крепостной девочке, которая была приставлена к колыбели хозяйского ребёнка.
- Чего изволишь, батюшка? - произнесла она тихим голосом, обращаясь к старику.
-Ты вот что, Забавушка, - промурлыкал старик, выбив пальцами обеих рук звонкую дробь по поверхности стола. - Сооруди-ка, милая нам с гостем чайку.
Тихий, вкрадчивый голос девушки, заискивающе-испуганный взгляд каким она смотрела на старика, не оставляли у меня сомнений о её невысоком положении в иерархии этого дома, однако сам Первуша по-прежнему оставался для меня загадкой. С виду это был самый обычный дряхлый старикашка, вроде тех, забытых детьми и смертью пенсионеров, что сидя днями напролёт на лавках у подъездов, обсуждают чужие судьбы, прерываясь лишь за тем, чтобы положить под язык таблетку нитроглицерина, помянуть Сталина, расквартировавшего их вместе с семьями в бараках и землянках или отправить порцию проклятий, в адрес Хрущёва, переселившего их некогда в отдельные квартиры, однако те почтительные взгляды какими на него взирали окружающие, тот повелительный тон, с которым он высказывал свои пожелания, та скорость, с которой эти пожелания претворялись в жизнь, не оставляли у меня ни малейшего сомнения в том, что какое бы место в здешней иерархии не занимал мой собеседник, место это было далеко не последним.
Наполнив блюдце старика, девушка бросила на меня вопросительный взгляд. Я кивнул, тогда она проделала ту же процедуру с моим блюдцем. Закончив, она отступила на шаг от стола и низко поклонившись сначала старику, а после мне, замерла в ожидании новых распоряжений. Никогда прежде мне не приходилось ощущать себя в столь неловком положении, как в тот миг.
- Ступай, милая. - произнёс старик ласково.
Вновь поклонившись, девушка подошла к лавке, на которой лежал ребёнок, и бережно взяла его на руки при этом что-то ласково нашёптывая. В этот момент потревоженный малыш, заплакал. Поспешно опустившись на лавку, и не обращая ни малейшего внимания на присутствие в комнате двух взрослых мужчин, девушка одной рукой придерживая младенца, ловко выпростала левую грудь, и размяв между указательным и большим пальцами бурый сосок, сунула его в рот ребёнку. Малыш затих. Словно крошечный, розоватый дельфинёнок, вытянув пухлые губы, он, громко чмокая, принялся за дело.
Убедившись, что ребёнок успокоился, девушка молча поднялась с лавки и вышла из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Какое-то время, мы просидели в тишине. Старик, прихлёбывая из блюдца думал о чём-то своём. Из моей же головы не выходила та, что в данный миг, должно быть, ложится в остывшую за время её отсутствия, постель, дабы поскорей погрузиться в тревожный сон.
- Работящая девка. - оторвал меня от моих мыслей голос старика. - Справная. Опять же хлеба не шибко много ест.
- Денег не хватает? - осторожно осведомился я.
Старик негромко хохотнул:
- Да нет, фигуру бережёт. Надеется будущей весной, как гулянья начнутся, подвернуться на глаза какому-нибудь сынку из люда белого. Сие, конечно, есть стыдобища несусветная, - приложив ладони к впалым щекам, старик закачался из стороны в сторону, при этом закатив глаза. - И мне бы, если по чести, уберечь сиротинушку от сей скверны. Отговорить, так сказать. Однако, как задумаюсь, так по здравому размышлению выходит, что и впрямь в этом одном спасение от скитаний да унижений для неё кроется. А пока она живёт здесь, с хозяйством управляется, да работу на дом берёт. Подрядилась она, видишь ли, деток приблудных правой грудью выкармливать.
- Почему правой? - поинтересовался я.
-Потому, что левой грудью, под которой бьётся чуткое бабье сердце, (старик, хитро улыбнувшись, подмигнул мне) она лишь дитя своё дитя кормит да породистых щенков. Страстно девка их любит.
Тут за дверью послышались голоса. Вскоре открылась дверь и в комнату ввалились один за другим воевода и урядник. Затворив за собой дверь, оба низко поклонились:
- Обошли, почитай, всю Можню из конца в конец, батюшка, - произнёс воевода. В этот момент он походил на сказочного великана, сошедшего со страницы детской книжки.
- Ну и что же? - строго произнёс старик, переводя суровый взгляд с одного на другого.
- Тихо всё, как будь то, батюшка, - ответили оба в один голос.
- Ладно, Путятушка, - ласковым голосом произнёс Первуша. - Ступай почивать. Да и ты урядничек сегодня здесь переночуй, а мы с гостем ещё посидим, погутарим, - старик перевёл взгляд на меня, и широко улыбнулся. -Уж больно интересные он разговоры разговаривает. Заслушаться можно.
- За рассказ твой, гость дорогой Алексей свет Иванович, благодарствую. Уважил старика, - произнёс с улыбкой Первуша, когда за воеводой и урядником закрылась дверь.
Я пожал плечами.
- Однако навели твои речи меня на кое какие размышления, - он замолчал и с минуту смотрел в сторону двери, словно ожидая, что из неё вот-вот выйдет кто-то кого он давно ждёт. -Вот, ты, говоришь, - сказал он, не поворачивая головы, - что у вас воеводу всенародно избирают.
- Да. Именно так, - ответил я.
- А после, - посмотрел на меня, - воевода свою власть сам передаёт последышу?
Я кивнул.
- А ну как воевода заартачится, и не захочет власть уступить? Как тогда с ним поступают?
Я пожал плечами.
- А вот изволь-ка выслушать, как в этаком случае происходит у нас, в Можне. Он замолчал, и закрыл глаза. При этом его губы едва заметно двигались, словно в данный момент он мысленно проговаривал пробегающий по внутренней стороне его век текст, который ему предстояло произнести:
- Как поднакопится горечь народная, да настоится на скуке смертной, - начал он, - собираются здешние людишки, и стар и млад, на главной площади. Кто с топором, кто просто с дрекольем. Сносят в одно место все свои напасти, и оглядев сию кучу великую, заключают, что так жить далее нельзя. А коли нельзя, так, стало быть, ищи и стар и млад окресть себя виноватого. Я не знаю, как обстоят дела там откуда ты, гость дорогой, но для здешнего люда, не взирая на род и чин, нет большей отдушины, чем иметь перед глазами того, кого в бедах своих обвинить можно. Такая вот особенность, присущая моим согражданам приметилась мне за долгую жизнь мою. А виноватить - то завсегда сподручнее того, у кого, на погляд, самый высокий терем, на ком одёжа по чище, да закорма плотнее забиты. Так уж у нас в Можне исстари повелось. И первым на такой случай воевода, потому как сидит выше всех и есть от веку нам воин первый и судия раздору всякому и, стало быть, виноватить его завсегда сподручнее.
Замолчав, он принялся водить рукой над столом при этом шевеля пальцами. Наконец его рука замерла над небольшим глиняным блюдом с пряниками всевозможных форм. Выбор старика пал на пряник в форме улыбчивой белочки с поднятым хвостом. Бесцеремонно отломив у белочки хвост, старик отложил в сторону покрытое сахарной глазурью тельце зверька, после чего хвост отправился в рот старика. Запив хвост смачным, шумным глотком старик поставил блюдце на стол:
- Так, стало быть, о чём я? - произнёс он, устремив на меня озадаченный взгляд, - Ах! Да. Окружив, значится, всем миром хоромы воеводовы, людишки долго на перебой кричат ему всякие гадости, душу, значится, отводят. А как низвергнут воеводу, объявляется трёхдневное гуляние, с возлияниями и забавами всякими, разными, из коих наипервейшая: водить хороводы вокруг горящего воеводова терема. Правда такого давно не случалось, всё по тому, что воеводы по измельчали. Трусоваты. Вот и Путятушка, наш дубиноголовый, надо полагать, медведя злобного, не из любви ко зверью дикому завёл. Вот прежде, помнится, воеводы были, - старик мечтательно закатил глаза. - Любо дорого поглядеть. Один сильнее другого за власть цеплялся. С такими у нас поступают следующим образом: запирают голубчика в его тереме со всем его живьём, подпирают двери палкой и, - старик развёл руки в стороны, - поджигают терем с четырёх сторон. Как говорится: «Тут тебе и делу управа, и люду забава».
Старик усмехнулся, и устремив взгляд на своё отражение на поверхности самовара, пригладил волосы на макушке.
Кстати, - воскликнул он после недолгой паузы, - Отец нашей Забавушки, тоже ведь был воеводой. Правда совсем недолго. Вот это был воевода! - закрыв глаза он несколько раз качнулся из стороны в сторону. - Такого, воеводы, скажу я тебе гость дорогой Алексей свет Иванович, на моей памяти в Можне не было. Всем воеводам воевода. Как говорится, от Бога.
- И что же с ним случилось, - спросил я.
- Погорел, - просто ответил Первуша. - Власть оставлять не хотел. Вот и сгорел. Только не в тереме, как другие, а на работе.
Пока я переваривал услышанное, старик придвинул к себе тарелку с сахаром, и подцепив большим и указательным пальцем левой руки крупный угловатый кусок, отправил его в рот. После взяв со стола блюдце, он поднёс его к губам, и сделал большой глоток.
-Прости гость дорогой, - произнёс сокрушённо старик, ставя блюдце на стол, - не углядел. Только сейчас заметил, что твоё блюдце опустело. Прости. Я враз Забавку призову, - с этими словами он повернулся в сторону двери, однако я остановил его.
Взяв со стола блюдце, я поднёс его под носик самовара и повернул краник. Ожидая, пока ворчливая струя, наполнит блюдце, я глянул на собеседника. Тот неотрывно смотрел на мои руки. При этом на лице его отпечаталось такое изумление, что я не смог сдержать улыбку. Закрыв краник, я осторожно поставил блюдце на стол. Потянувшись за заварником, я снова краем глаза взглянул на старика. Тот продолжал с неотрывно следить за моими руками. Словно в тот миг я совершал не самые обычные действия, а творил колдовство. Разбавив кипяток заваркой, я поставил заварник на место, и устремил взгляд на старика, давая понять, что готов продолжать беседу.
- Скажу тебе по совести гость дорогой Алексей свет Иванович, - сказал старик, после паузы, -слова твои, те, что про всеобщие выборы воеводы в разуме не ужившись, теперь медью громогласной кричат в сердце моём. Нешто правда сие? Нешто там, у вас всерьёз полагают, что и холоп гнусный и муж родовитый одинаково на жизнь взирают? - воскликнул старик, после того, как я заверил его, что всё сказанное мною, есть чистая правда, - Смех, да и только. У нас в Можне на такие места людей сама жизнь водворяет, - заключил он.
-Как это? - удивился я.
- Прежде я тебе уже сказывал как у нас воеводу спроваживают, - сказал старик, огладив бороду, - Теперь же, Алексей свет Иванович, изволь послушать, как у нас, в Можне, воеводу обретают. Положим, как начало, что спровадили людишки наши воеводушку очередного, сердце отвели, душу позабавили, да только вот незадача, уйти то воевода ушёл, да ушёл то налегке, трудности и горести народные, с собой прихватить забыл. И горбатые то остались горбатыми, и бедные не особо разбогатели, и глупые умом не поражают. Одним словом, не прибавилось счастья в мире, напротив, на одну семью голодранцев-погорельцев в городе с некоторых пор больше стало. Да только вот беда - винить в своих бедах людям больше некого. Однако, - он улыбнулся, вмиг сделавшись похожим на задорного сказочного гнома, - возникает нужда совместной работе: будь то заготовка дров или постройка амбара для зерна или ещё чего. И вот во время этой работы новый воевода и выявится. Совместная работа, дорогой гость, штука вельми занятная. Она сама всех на свои места расставляет. Кому вперёд, в воеводы, а кому назад, на огороды, а происходит это, чаще всего, так: - откинувшись, старик сложил руки на груди: - Работают, значится, дружно мужички, топориками стучат, пилами жужжат, но однажды в их грязной потной массе появится он, до сроку не узнанный ни кем, он будет чуть порасторопней остальных, чуть по смекалистей, а немного погодя, глядь, вот уже и работа без него не спорится, и вскоре к нему за советами обращаются. А он их даёт, не скупится. Да только всё чаще в голосе вчерашнего товарища и собрата по судьбе стали появляться командные нотки. И вот уже с ходу и не отличишь, совет тебе помогли или приказ отдали, да только идёшь и выполняешь. И вот уже он кому «наш», а кому и «не наш». Когда словом ласковым одарит, а когда и зычным окриком в русло строгое дело вгонит, и никто ему и слова поперёк сказать не смеет. Осталось только отмыть нашего самородка, постричь, облачить в одеяния пристойные, и объявить всеобщие гуляния, в честь обретения городом нового воеводы. Старик замолчал, взяв со стола блюдце он поднес его к губам, однако в последний момент остановленный, вероятно, каким-то тайным движением его души, он поставил блюдце на стол, после чего, вновь устремил взгляд на своё отражение, на поверхности самовара.
Чтобы заполнить возникшую паузу я попросил старика рассказать мне, что же случилось с отцом Забавы.
- Выдвинулся он, - начал старик, - как и его предшественники, во время совместной работы. Насколько мне помнится в тот год, хлеб уродился как никогда до этого, и возникла нужда в новых амбарах. Вот на постройке этих самых амбаров он и выдвинулся. Случалось мне видеть воочию его за работой, и должен тебе сказать, Алексей свет Иванович, что за всю свою жизнь не было у нас, в Можне, более мастеровитого плотника. Надо сказать, что овдовел он довольно рано, может оттого всю свою любовь устремил в работу, да в дочь. И вот как-то сидели мы с ним в полночь да за полночь, чаёвничали, и беседовали, вот как сейчас, с тобой. И среди прочего поведал он мне о своей мечте. А мечта его была великая. Хотел он, видишь ли, мельницу рядом с Можнёй выстроить. «Хочу - говорит, чтобы у каждого человека, каждый день на столе свежий хлеб был.» Мне, к слову, его затея сразу не пришлась по нраву, однако словам его я тогда значения не придал. Мало ли было-минуло у нас, да мне думается и у вас гость дорогой, тех, кто, разглагольствуя о всеобщем благе, обретя власть, брезгуют даже общественным транспортом. Да только ошибся я. Подвела в тот раз меня чуйка вековая, ибо, едва обретя власть, и вселившись в возведённый для него, всем миром терем, вот этот самый - старик обвёл глазами стены, - принялся новоявленный воевода, людей дивить. Вздумалось ему, видишь ли, мельницу построить. Ему бы в баньке парится, в постельке с девками забавляться, а он с утра до вечера носится по городищу к людям со своей мельницей пристаёт. Одно слово - Блаженный. Многие, в том числе и я говорил ему, чтобы не мутил без нужды воду. Жили мы без мельницы прежде и жили бы дальше. Люд у нас в Можне вельми сметливый. Чернь давно приноровилась обходится и вовсе без муки. Иные просто отваривают зерно и так едят, другие толкут зерно в ступках. У белого люда, имеются в домах небольшие ручные мельницы. В обязанности кого-нибудь из дворни входит молоть каждый день муку для господского стола. Одним словом, не нашёл почин его отклика в душах людских. Загрустил наш воеводушка, закручинился.
Гляжу я на него, а у самого на сердце так тепло и уютно. «Погрусти, - думаю я, - соколик, погрусти, глядишь грусть-тоска тебя родимого и охолонит.
И вот когда я было уже совсем успокоился, недалеко от города застучал вдруг топорик, да деловито завизжала пила. Выяснилось, что вместе с кручиной не токмо выветрились из буйной головушки нашего воеводы все его бредовые прожекты, а как будь то бы даже напротив. Решил он, неугомонный, от слов перейти к делу и построить мельницу своими руками.
Выбрал место, навалил строевого леса в окрестной роще, и взялся за дело закатав рукава. И любо дорого было смотреть как день ото дня растёт и хорошеет красавица-мельница. В тереме этом я его едва ли три дня отряду видел. Проживали они, с дочкой, во времянке, которую он недалеко от стройки, опять же своими руками поставил.
И надо же было такому случится, гость дорогой, что терпенье народное, будь оно не ладно, лопнуло как раз в тот момент, когда строительство мельницы приближалась к концу. Собрался люд, кто с батогами, кто с топором, и наведался в гости к благодетелю. Мне случилось там быть. Отец Забавки укрылся в своей времянке и кричит собравшимся: «Дайте хоть пару недель, окаянные. Мельницу закончу, а там сам, добровольно власть отдам, пропади она пропадом, проклятая».
Не дали. Пожгли. Сначала его времянку вместе с ним самим, потом и до мельницы дело дошло. И думается мне, гость дорогой, совсем не потому не дали люди ему эти злосчастные две недели, что невмоготу было им более под рукой его жить. Наоборот. При нём то как раз народ едва ли не впервые на моей памяти зажил спокойно да задышал привольно, по тому, как в дела людские он особо не лез, глаза не мозолил. Не до того, видишь ли, ему было. И копейки лишней из казны он не издержал. Только мельницей своей и дышал, и жил. Просто-запросто удали возжелала душа народная, праздника взалкала. Ох и радости то было в тот день, доложу я тебе, - при этих словах он закатил глаза, и приложив ладонь к впалой груди, закачался из стороны в сторону. -Забавка тогда чудом убереглась. Спряталась девка в поле. Мала она тогда была, вот хлеба спелые её и укрыли. Спала под открытым небом, питалась зерном да букашками. Лишь спустя неделю стала к людям выходить. Голодная, больная. Однажды ночью вернулась домой, то бишь сюда. С тех пор здесь и хозяйничает.
Старик, замолчав, устремил взгляд поверх моей головы, и принялся выбивать пальцами по поверхности стола, одну за другой, две бодрые дроби.
Глядя на него в тот миг, так легко было представить его в огромном, светлом, обшитым дорогим деревом, кабинете, в дорогом костюме при галстуке, наблюдающим за тем, как длинноногая “забавка” расставляет перед ним на столе кофе и блюдца с пирожными и эклерами.
- Скажи честно, гость дорогой Алексей свет Иванович, - произнёс Первуша опустив на меня глаза, - неужели, там откуда ты приехал, люди ни разу не сожгли ни одного терема с воеводой?
Я пождал плечами. Мне не очень хотелось пускаться в пространные рассуждения, и потому я ограничился расплывчатой формулировкой:
- Раньше нечто подобное случалось, но это было задолго до моего рождения.
- Нешто с тех пор поводов не накопилось?
- Я пожал плечами, не зная, что ответить на его вопрос.
Старик опустил глаза.
- Скажите, Первуша, - обратился я к старику воспользовавшись возникшей паузой, - а кто вы?
- Кто я, говоришь, - старик хитро прищурился. - Я, гость дорогой, тот, на ком весь уклад здешний от веку стоит. Я тот, кто держит в голове, всё что было прежде, дабы это «было» не перестало быть. На таких как я от веку Можня стоит веками и будет стоять впредь. Без меня, гость дорогой, ни воеводы, ни урядники шагу ступить не смеют, ибо властвовать тоже уметь надо. Я и закон древний истолковать спроможный по надобности, и когда пора хлеба сеять ведаю, и люду полому я надобен, так как я один ведаю как ладно терем воеводов сложить. Чтобы и людям удобно жилось и огоньку по брёвнышкам взбираться легче было знаю. Последнюю фразу он прошептал заговорщицким шёпотом, прикрыв рот ладошкой и хитро прищурившись. Вот и ходят ко мне люди за советами - продолжал старик, вновь перейдя на прежний тон). Я дорого не беру, если же когда цену приподнять понадобится, то жду пока попросят дважды. На глаза я особо не лезу. Ни к чему мне это, а коли в воздухе запахнет переменами, и не сегодня-завтра народ очередного воеводу того, - он сделал подбородком жест в сторону двери - я собираю свой нехитрый скарб и ухожу в народ, страдать, и дожидаться, когда уставшие от свободы людишки всем миром попросят меня набросать на куске бересты план следующего терема. Ухожу я обычно поздней ночью, дабы хозяева, почуяв неладное, не переполошились, и ко всем прочим напастям, обретающимся в нашей Можне, не добавилось правительство в изгнании. Вот так от веку и кочую от терема к терему.
-Как же вам удаётся заблаговременно чувствовать народные настроения? - спросил я.
-Когда умный ещё говорит: «Ветер», - улыбнулся старик, - мудрый уже думает о буре. Поживи-ка гость дорогой на свете белом с моё, да по моему, да попутно смени столько теремов, сколько я сменил, будешь настроения народные за месяц по крику ворон в утреннем небе угадывать.
В комнате снова повисла тишина, нарушаемая лишь утробным дыханием старика, да доносящимися откуда-то из недр дома трелями сверчка.
Мы проговорили ещё часа полтора. Всё это время старик расспрашивал меня о Москве, об обычаях, бытующих в ней, о нравах её жителей. Наконец, отодвинув в сторону в который раз опустевшее блюдце, он грузно поднялся из-за стола и сообщил, что ему пора спать.
- Забава! - крикнул старик, громко стукнув по столу своим сухим кулачком.
На этот раз девушка, явилась без ребёнка.
- Сведи-ка милая гостя в опочивальню, и можешь гасить свечи. - бросил старик, поднимаясь из-за стола.
Не проронив ни звука, девушка, в который раз низко поклонилась. Затем, отступив к окну, она взяла с подоконника небольшой медный подсвечник, с торчащим из него куцым огарком. После чего, подойдя к одному из канделябров, она зажгла свечу. Бережно прикрыв ладонью крохотный язычок пламени, она тихим голосом пригласила меня следовать за собой.
Комната, в которой мне предстояло провести остаток ночи, располагалась на втором этаже дома, который старик именовал «теремом». Из мебели в комнате имелись лишь застеленная кровать, да небольшой табурет, стоящий у двери. Поставив свечу на табурет, девушка, опустилась на корточки, и принялась было развязывать шнурки на моих ботинках, но я остановил её, поблагодарив, изъявил желание остаться одному. Поклонившись, девушка подхватила с табурета свою свечу и устремилась к двери. Прежде чем закрыть за собой дверь, она окинула меня взглядом, в котором, так мне во всяком случае показалось, читалось неподдельное удивление. Блики, укрывшегося за ладонью пламени, ложась на бледную кожу её лица, создавали странное ощущение, что это не свеча, а лицо источает свет. Господь всемогущий, до чего же это нежное, прекрасное создание было похоже в тот миг на ангела.
Оставшись один, я с минуту сидел, неподвижно прислушиваясь к звукам доносящимся с наружи. Похожая на огромное мятое блюдо Луна, глядя сквозь двустворчатое окно, заливала пол и стены комнаты мягким светом. сняв ботинки, я разделся и сложив вещи на табурет, юркнул под пуховое одеяло. Не прошло и минуты, как я, под хруст, туго накрахмаленных простыней, погрузился в сон.
Глава одиннадцатая.
Проснувшись, я не сразу осознал, где нахожусь, а когда, наконец, понял, то несколько минут лежал неподвижно, глядя в потолок, и прислушивался к звукам, доносящимся из недр дома, силясь распознать в них признаки человеческого бодрствования, однако мои усилия не принесли результатов. Дом хранил тишину.
Поднявшись с кровати, я поспешно оделся, поёживаясь от утреннего холода, и подойдя к окну, взглянул на небо. Оно было чистым и ясным. Грядущий день обещал быть жарким.
Осторожно открыв дверь, которая тут же издала предательский скрип, я, спустился по лестнице вниз. Мой план заключался в том, чтобы незамеченным выскользнуть из дома и добравшись до своего мерседеса, как можно скорее покинуть этот город.
Первуша сидел за накрытым столом, на том же месте, что и накануне. На этот раз, пред ним стояла большая тарелка с высокими краями над которым возвышался холм белоснежного творога. Рядом стояли две пустых тарелки чуть меньших размеров. Там, где несколько часов назад возвышался самовар, теперь стояла пузатая, глиняная крынка с молоком. Тут же лежали четыре яйца.
Увидев меня, старик, осклабившись, поднялся из-за стола:
- Здравствуй, гость дорогой Алексей свет Иванович, - произнёс он бодрым голосом. - Как спалось?
- Прекрасно - совершенно искренне ответил я.
- Тогда поскорее садись за стол, - он указал, на табурет, - По снедай на дорожку, а за одно и старика уважишь, а то я один, знаешь ли, кушать не привычный. Воеводушка, видишь ли, наш как ни свет, ни заря домой явился, опохмелился да тут же отправился городище осматривать. Раньше полудня его нечего и ждать, а уряднику не по чину со мной за столом сиживать.
Я не возражал, однако изъявил желание прежде проведать свой «кузовок». Такое остережение мне отнюдь не показалось излишним. Вполне могло статься, что пока я спал, какой-нибудь местный смельчак «осмотрел» его и как раз сейчас, в крохотной кузне, в жарком горне разогревается мой коленвал с тем, чтобы после, превратиться в великолепный лемех для плуга, или что-нибудь ещё в этом роде. Когда я поделился своими мыслями со стариком, тот, громко расхохотавшись, поспешил меня успокоить:
- Перед тем как лечь спать, я велел Забаве разбудить урядника. Чтобы они вдвоём вкатили твой кузовок во двор.
Опустившись на стул, я принялся наблюдать за Первушей, который раскладывал творог по тарелкам, старательно прижимая большой деревянной ложкой, непокорные белые хлопья. Внезапно моё периферическое зрение выхватило из окружающей обстановки новый предмет.
Повернув голову, я увидел стоящую у дверей, большую плетёную корзину, накрытую белоснежным рушником. Я перевёл взгляд на старика:
- Это тебе от меня за разговор, - сказал он кивком указав на корзину, - Прежде чем ко сну отойти велел Забавке собрать. До петухов поднялась девка чтобы сии харчи тебе дорогу собрать. Не иначе.
- Так вот, гость дорогой Алексей свет Иванович, - напутствовал меня Первуша, когда мы вышли на крыльцо, - в Янинде (так назывался город, который мне предстояло посетить следующим) - спросишь у тамошнего люда, где дом Евдокии Евлампиевны. Она в Янинде особа вельми знатная. Если Дося спросит тебя от кого ты. Впрочем, почему «если»? Она обязательно тебя об этом спросит, ты скажешь ей, что от Первуши из Можни. Передашь ей от меня привет. Мы правда давненько с ней не виделись, однако мне думается она должна меня помнить.
Слушая старика, я краем глаза наблюдал за тем, как простоволосая Забава, краснея и отдуваясь заботливо помогала уряднику облачится в кольчугу. Глядя с каким сердитым видом тот поглядывал на свою помощницу, когда той случалось совершить какую-нибудь оплошность, я едва сдерживал улыбку.
- Когда будешь говорить с Доськой, - продолжал Первуша, - помни, что девка она породистая, с норовом. Прежде она часто наведывалась в наши края, дабы поохотится да покуражится и фона сгустить.
Когда я поинтересовался у старика, что означает выражение: “фона сгустить” он ответил:
- Я, честно говоря, и сам то до конца не понимаю. Когда я задал Доське этот вопрос, она сначала расхохоталась мне в лицо, а потом говорит:
«Бывают, старый, такие дни, когда краски жизни блекнут, наваливается скука, в такие минуты нет лучшего лекарства, нежели на секунду переместится не на долго из повседневности, в иные условия, и из этих условий увидеть, свою прежнюю жизнь и возлюбить её пуще прежнего. Для этой цели, по её словам, лучше места чем наша Можня не сыскать, поскольку на фоне наших вшей, крыс, вонючих онучей, кислых щей, серых изб, потемневших от беспросветного кутежа и беспрестанного пердежа, начинаешь понимать, как тебе повезло с местом рождения.» Ты, случаем, Алексей свет Иванович, не ведаешь к чему бы это она, а?
Я пожал плечами.
Старик вздохнул и после непродолжительной паузы произнёс:
- До седин, вот, понимаешь, дожил. Советы на право на лево раздаю. Воевод взашей гоняю, урядникам подсрачники да оплеухи раздаю, девку по ночам приблудную «приседаю», - при этих словах он подмигнул мне, словно я был его сообщником, - А всё одно - фоном для залётной ссыкушки являюсь. Вот такой вот старый фонарь, - он, горько усмехнувшись, сплюнул в сторону.
Постояв с минуту, он повернулся и исчез в доме.
Сжимая в руках корзину, я спустился с крыльца и направился к своему автомобилю.
Поставив корзину на заднее сидение, я в последний момент, не удержался и поднял край рушника. В корзине, помимо огромного румяного каравая, лежали два больших пучка зелёного лука, полтора десятка крупных свежих огурцов. Несколько отварных картофелин, небольшой шмат сала, и несколько куриных яиц.
Усевшись за руль, я уже хотел было повернуть ключ, как вспомнил о фляге, что лежала на соседнем сидении. Взяв флягу, я потряс её на весу. Воды, судя по весу и звуку было чуть меньше половины. Покинув салон, я опорожнил флягу на землю, после чего быстрым шагом направился к колодцу, что примостился в левом углу двора.
Наполнив флягу чистой, колодезной водой, я вернулся за руль. Положив флягу на соседнее сидение, я повернул ключ, и в тот же миг, в недрах двигателя моего «кузовка» проснулись, и встрепенулись, предчувствуя скорый путь, все сто двадцать три мерина.
Посмотрев в зеркало заднего обзора, я увидел стоящего на крыльце урядника. Опершись обеими руками о перила крыльца, он, сердито нахмурив брови, смотрел мне во след.
«Ну прямо витязь перед битвой с погаными», подумал я, выжимая сцепление.
Улицы городища Можня были безлюдны. Я не спеша продвигался в направлении ворот.
Вскоре, улица, по которой я ехал закончилась небольшим открытым пространством, в самом центре которого было вкопано в землю толстое полено, поверхность которого была бурой от крови. То, что это именно кровь делал очевидным, торчащий из полена огромный топор, с изогнутым широким лезвием. В нескольких метрах от плахи (в том, что это именно она, у меня не было ни малейших сомнений) в землю был вкопан длинный шест, на конце которого было укреплено колесо от телеги.
Проехав чуть дальше, я, в первый раз в жизни, увидел, самую настоящую виселицу, какими их изображали на средневековых гравюрах и картинах. Надо ли говорить, что весь остальной путь до ворот, я проделал, имея в душе лишь одно желание: как можно скорее покинуть этот город.
Миновав частокол, я устремился по пыльному просёлку в сторону трассы, думая о том, что возьмись я писать роман о моём путешествии, то эпиграфом для главы под названием «Можня», вполне могли бы послужить слова Джерома. К. Джерома: «Где все они были последние лет шестьсот-семьсот?»
Глава двенадцатая.
Я уносился всё дальше на восток.
Вокруг снова распростёрлись обжигаемые неумолимым зноем, поля. Временами налетавший ветер, поднимал с земли жёлтые тучи пыли. Изредка, на самом горизонте виднелись стога и какие-то утлые строения, утратившие свой чёткий облик в колышущемся, тёплом воздухе.
Пару раз я делал остановки для того, чтобы отдохнуть и перекусить.
Съехав на обочину, я глушил двигатель, после чего, вытащив из салона корзину, и расстелив на траве полотенце, я раскладывал на нём то, что собрала для меня Забава.
Отправляя в рот каждый ломтик розоватого сала, или хрустя свежим огурцом, я мысленно благодарил и девушку, собравшую для меня всё это, и её покойного отца, человека, который не сумев сделать родной город более удобным для жизни, тем не менее сделал его более красивым и добрым, дав жизнь дочери.
Подкрепившись, я складывал остатки трапезы в корзину. Убрав корзину в салон, подальше от неумолимых солнечных лучей, я ложился на тёплую, плюющуюся кузнечиками траву, и закрывал глаза. Под меланхоличное пчелиное жужжание, вдыхая ароматы трав и цветов, я наслаждался царящим вокруг покоем. Затем я продолжал путь.
Когда солнце миновало зенит по левую сторону от трассы потянулась череда небольших поросших осокой, прудков, соединённых меж собой тонкими протоками. Мне захотелось смыть накопленные в течении дня пыль и усталость. Минуя один пруд за другим я попутно, я внимательно осматривал их. Наконец один из прудов показался мне наиболее пригодным для купания. Словно огромное широко раскрытое око, в обрамлении густых зарослей осоки и камыша смотрел он в небо.
Съехав с дороги, я остановился в десятке метров от воды и заглушил двигатель. Покинув салон, несколько минут я обшаривал доступные моему взгляду берега, в поисках удобного для купания места. Наконец мне повезло. В одном месте осот, расступившись, подпускал к кромке воды тонкую полосу нежно зелёной травы. Растущая здесь старая ива, склонив свои ветви, дарила этому месту чудесную тень. Туда я и направился, перешагивая кочки, по пути расстёгивая пуговицы на своей рубашке.
Вскоре, погружая по щиколотку ноги в глину, я вошёл пахучую тёплую воду. Накупавшись вдоволь, я вышел на берег и опустился на тёплую мягкую траву, и устремил взгляд на воду, где между сбившимися в стаю крупными кувшинками плавало тая, вечернее солнце.
Потом я улёгся и закрыл глаза. Пролежал я примерно полчаса, поминутно отгоняя от лица настырную мошкару и смахивая с тела не в меру осмелевших насекомых.
Затем, поднявшись, я неспеша оделся, и вернувшись к автомобилю, продолжил свой путь.
Спустя примерно полчаса, мне на пути встретился покосившийся бетонный столб с укреплённой на столбе на двух шнурах свисал лист фанеры средних размеров. Надпись на листе, сделанная белой краской, гласила:
“В счастливейший из городов, что когда-либо украшал этот лучший из миров, поведёт тебя, о путник, дорога, что встретится тебе через пять километров. Не упусти свой шанс посетить славную Янинду, - город, в котором каждый житель знает в чём его истинное призвание и ни дня не проводит без того, чтобы стать совершеннее. Наши мужи степенны, старательны, рассудительны и не суетливы. Наши жёны плодовиты, покладисты и расторопны. Наши юноши и девушки почтительны красивы и счастливы».
Закончив читать, я, усмехнулся и завёл двигатель.
Ещё издали я заметил узкую серую нитку, которая, отслоившись от основной ленты трассы, серым ручьём, текущим меж поросших буроватым мхом камней, устремлялась сторону соснового бора. Судя по всему, это и была обещанная вывеской дорога, ведущая в Янинду-счастливейший из городов из всех что когда-либо украшали этот лучший из миров»
Город показался сразу едва я выехал на открытое пространство, покинув пределы соснового бора, через который пролегала дорога.
Однако, чем ближе я подъезжал к «счастливейшему из городов, что когда-либо украшали этот лучший из миров», тем сильнее, в мой душе, нарастало раздражение, ибо, хотя в отличие от просёлка, ведущего в Можню, в данном случае я ехал по вполне сносному асфальту, однако стоило только скользнуть взглядом по обочине и душу мою заполняло тяжёлое уныние: над пламенеющими зарослями кипрея возвышались пёстрые холмы, состоящие из всевозможного мусора, над которыми роились тучи насекомых. То тут, то там, подобно скелетам умерших в незапамятные времена чудовищ лежали остовы автомобилей, в которых поселилась вездесущая крапива.
Когда же до «счастливейшего из городов в лучшем из миров» оставалось не больше километра мне, не смотря на царящую жару, пришлось закрыть окно, ибо салон мой заполнился удушливым зловонием, источаемым огромной лужей, образованной нечистотами, которые густой, бурой струёй текли из торчащей из земли, ржавой трубы.
Миновав городскую черту, я устремился вниз по оживлённому широкому проспекту, деловой части города (последние не трудно было заключить по обилию на тротуарах людей в строгих костюмах, подчёркнуто аккуратной архитектуре зданий и обилию прекрасных автомобилей, в сравнении которыми мой мерседес, выглядел просто кучей металлолома).
Глядя по сторонам, я вынужден был признать, что изнутри город Янинда, (во всяком случае та его часть, по которой я продвигался) представлял собой не столь уж безрадостное зрелище, как можно было предположить при подъезде к нему. Однако, чем дальше я удалялся от деловых кварталов, тем более удручающей становилась картина, раскинувшаяся за окнами моего автомобиля.
Вскоре на моём пути встретилась площадь, в центре которой на гранитном постаменте возвышался бронзовый памятник: плуг с погружённым в землю лемехом, одну рукоять которого сжимал старик, с измождённым лицом одетый в лохмотья, а на вторую опирался стройный юноша в очках и строгом костюме, держащий в свободной руке портфель.
Обогнув площадь, я свернул у светофора на узкую, тенистую улочку, по всей длине которой, по обеим сторонам от дороги, двумя шеренгами протянулись неказистые, в два-три этажа, домики, многие из которых давно требовали основательного ремонта, а иные и вовсе всем своим видом умоляли отпустить их в небытие. Обшарпанные стены, почти сплошь были покрыты красиво сделанными надписями, выражавшими отнюдь не самые красивые мысли.
В самом конце улицы брала начало и устремлялась мимо ряда длинных пирамидальных тополей, длинная, чугунная ограда, за которой возвышалось великолепное зелёное здание в стиле «ампир», с широкой мраморной лестницей и белоснежными колоннами. На фасаде здания было написано крупными буквами “ШКОЛА”.
На площадке, перед входом, десятка два пёстро разодетых ребятишек, сбившись в кучку, внимательно слушали невысокую стройную женщину в строгом костюме, с некрасивым уставшим лицом, гладко зачёсанными и собранными в пучок, седыми волосами.
Проехав ещё два квартала, я остановился напротив невысокого, кирпичного строения.
-Уважаемый, - обратился я к проходящему мимо невысокому, кряжистому мужику, с мятым, недобрым лицом, одетому, несмотря на духоту в кожаную куртку, - будьте добры, подскажите пожалуйста, как мне проехать к дому Евдокии Евлампиевны?
Честно говоря, вопрошая, я испытывал некоторую неловкость. Конечно, имя «Евдокия» не назовёшь распространённым, а что касается меня, так мне и вовсе, доселе, ни разу не приходилось иметь дело ни с одной живой Евдокией, но всё же. Мало ли их в этом городе живёт и откуда этому человеку знать какая из них меня интересует, однако, к моему удивлению, все мои опасения оказались напрасны.
- Езжайте прямо, - произнёс незнакомец, неожиданно бодрым голосом, - У жёлтой башни свернёте направо, а там до конца. Нужный вам дом, будет последним слева.
Доехав до жёлтой башни (честное слово читатель, это была самая настоящая жёлтая башня), я свернул на широкую, светлую улицу. По сторонам от дороги, почти сплошной стеной возвышались высокие, кованные и литые ограды, за которыми, исходили птичьими голосами, и манили густой тенью пышные сады. И над этой изумрудной пеной, словно величественные, белоснежные утёсы поднимались стены роскошных особняков.
Проехав до конца улицы, я остановился напротив ворот, за которыми меж стволов деревьев, виднелся трёхэтажный жёлтый особняк с розовой крышей, к которому вела узкая, выложенная фигурной брусчаткой, дорожка.
Возле ворот стоял стул. На стуле, сидел старик в, расшитой золотом ливрее. Судя по позе (старик сидел, сложив руки на груди и склонив на грудь седую голову), он спал.
Заглушив двигатель, я вылез из машины, при этом нарочно громко хлопнул дверью, надеясь таким образом привлечь внимание к своей особе. Мой план не сработал. Старик даже не пошевелился.
Досадуя на себя, что поленился нажать клаксон, я направился к старику.
- Скажите пожалуйста, не в этом ли доме живёт Евдокия Евлампиевна, - громко произнёс я, остановившись в паре метров от старика.
Вздрогнув, старик медленно открыл глаза. Затем медленно приподняв голову, он какое-то время водил ею из стороны в сторону. В этот момент он очень походил на огромную, старую, механическую птицу, которую мне довелось увидеть однажды по телевизору.
Наконец, его взгляд остановился на мне.
С минуту он пристально смотрел мне в глаза, словно пытаясь удостоверится, тот ли я, за кого себя выдаю. Затем, медленно поднявшись со стула, он оправил полы ливреи, и заносчиво приподняв подбородок, произнёс бодрым голосом:
- Госпожа моя Евдокия Евлампиевна живёт в этом доме. Как о вас прикажете доложить моей хозяйке?
- Меня зовут Алексеем – начал я смущённо (как никак передо мной стоял человек годящийся мне, самое малое, в отцы). Видите ли, уважаемый, я в вашем городе проездом, из Можни. Я привёз вашей хозяйке привет от Первуши. На какое-то время возникла пауза, чувствуя, что должен её чем-то заполнить, я робко добавил: - А сам я из Москвы.
Пока я говорил, старик внимательно слушал меня изредка бросая пристальные взгляды на мой автомобиль, словно ища на нём подтверждения моим словам. Когда я замолчал, он какое-то время простоял молча, опустив голову. Наконец он медленно приподнял голову и глянув на меня исподлобья, произнёс ехидным голосом:
- И это всё, что мне следует доложить моей хозяйке о тебе, Алексей с приветом? - при последних словах на его лице заиграла нагловатая улыбка.
- Всё - грубо отрезал я, желая дать ему понять, что я не расположен выслушивать его глупые каламбуры в свой адрес.
Сделав рукой жест, должный, по всей видимости, не то успокоить меня, не то заставить меня замереть на месте, старик, повернувшись, скрылся за калиткой.
Чтобы скоротать ожидание, я решил пройтись под сенью нависающих над изумительной, чугунной оградой ветвей деревьев, покрытых густой листвой. Искристый фонтан неистовых птичьих голосов, создавал ощущение, что где-то там, за оградой, в тенистых, изумрудных завязях, прошитых насквозь солнечными лучами, расположился негритянский оркестр. Однако долго насладиться этой идиллией мне не довелось. Едва я отошёл от моего автомобиля метров на десять, как до моего слуха донеслись звуки приближающихся шагов. Идущих было двое.
Первым из калитки вышел старик. Распахнув калитку, он отступил в сторону и приложив ладонь к груди, склонился в почтительном поклоне перед высокой, стройной шатенкой, лет двадцати. Чёрный шёлк роскошного, вечернего платья в которое была облачена незнакомка, переливаясь в солнечных лучах струился по стройному телу по пути подчёркивая тонкие изгибы фигуры чтобы соскользнув с тонкой талии низвергнуться до изящных щиколоток, перехваченных тонким ремешками, сверкающих стразами, босоножек. Всем своим видом эта особа походила на тех девиц, что проводят дни и ночи на пролёт в различных увеселительных заведениях, прячась от стремительно утекающего времени. Лицо незнакомки можно было бы назвать совершенным, если бы не надменное выражение, и презрительный взгляд каким она окинула мой автомобиль, а после, меня.
- А это, случаем, не тот говновоз, который на прошлой неделе у городского ассенизатора угнали, а? - бросила она, кивком указав на мою машину.
- Нет, - сказал я, чувствуя, как в моей груди поднимается холодная волна гнева. - Смею заверить вас сударыня, что сей автомобиль мой собственный, и потому я, исполнившись скорби, нижайше прошу вас, принять мои извинения, что не имея к тому намерения, я тем не менее скомпрометировал вашу августейшую особу.
Повисла длинная пауза, нарушаемая только птичьим пением и шумом ветра в листве. Первой заговорила девушка:
- Вообще-то я не привыкла представляться кому ни попадя, - сказала она с плохо скрываемым презрением в голосе. - К тому же то убожество, на котором ты подкатил к моим воротам, не вызывает в моей душе никаких иных чувств, кроме брезгливости, однако в качестве аванса гость залётный я попробую разрешить тебе называть меня Евдокией, - замолчав она протянула мне изящную руку.
- А меня зовут Алексеем, - в тон ей ответил я, - но вы можете звать меня просто Алёшей, - с этими словами, я взял её руку, и уже хотел было поднести её к губам для поцелуя, но она не позволила мне сделать этого. Отдёрнув руку, она с брезгливым выражением, провела раскрытой ладонью по юбке, словно расправляя невидимую складку.
Следующую пару минут её взгляд скользил по мне, словно силясь найти, что-то, о чём её известили заблаговременно.
-Значит, говоришь, я могу звать тебя просто Алёшей, - произнесла она медленно. Презрение в её голосе стало ещё более отчётливым. Я попробовал было себя убедить, что это не так, что всему виной моя мнительность и, наверное, мне бы вскоре удалось себя в этом убедить, однако презрительная ухмылка, тронувшая её пухлые губы вслед за этим, не оставила мне права на подобные иллюзии.
Я кивнул.
- Интересно, - протянула девица. - А можно я буду называть тебя Алёшкой-поварёшкой.
- Нет, - ответил я, чувствуя, как в моей душе поднимется волна холодного гнева. - Это, уже, пожалуй, будет перебором.
На какое-то время повисла пауза, в течении которой мы неотрывно смотрели друг другу в глаза.
- Скажи мне гость залётный Алёша, - она интонационно выделила моё имя, - мне верно доложили, что ты к нам проездом из Можни привет привёз?
- Верно, - ответил я всё более ощущая себя не в своей тарелке.
-От Первуши?
От него.
- Ну вот что гость залётный Алёша, - сказала девушка после короткой паузы, - с приветом тобою привезённым мы поступим следующим образом: ты пока оставь его у себя, а после выбросишь его, где-нибудь подальше от города. Договорились?
- Договорились. - ответил я, смущённо пожав плечами
- Ну вот и отлично. А теперь гость залётный, когда мы с тобой разобрались с приветом старика, уж не сочти за труд, поведай мне, как он сам поживает? Ещё не всех пауков и клопов своим бредом сусальным заморочил?
- Не всех, - ответил я.
Какое-то время девушка смотрела на меня, по-видимому, ожидая, что я что-нибудь добавлю к сказанному.
- Ладно, Алёша, - сказала она, вновь звонко хлопнув в ладоши, - пойдём в дом. Хоть и не ждала я сегодня гостей, но так и быть уделю тебе немного времени. В конце концов не каждый день меня залётные гости да ещё с приветами посещают.
Я бросил взгляд на свой автомобиль.
О драндулете можешь не волноваться, - бросила девушка, перехватив мой взгляд. - Я распоряжусь, чтобы о нём позаботились. Получишь его назад в лучшем виде. Идём. Повернувшись, она направилась к калитке. Я последовал за ней.
Пройдя мимо, старика, который, вновь, открыв перед нами калитку, склонился в почтительном поклоне, девушка бросила, не поворачивая головы:
- Степка.
Старик поднял на хозяйку раболепный взгляд.
- Скажешь Кузьме, как вернётся, чтобы об этом, - она кивком головы указала на мой автомобиль, - позаботился. Всё ясно?
- Будет исполнено, госпожа моя, - пролепетал старик, вновь склонив голову.
Глава тринадцатая.
Миновав вымощенный желтовато-серым камнем двор, мы поднялись по крыльцу, каждую ступень которого украшали небольшие мраморные кадки, над которыми, на унизанных шипами стеблях покачивались, похожие на небольшие капустные кочаны, полу раскрывшиеся бутоны роз.
Войдя в дом, мы прошли по узкому прохладному коридору, пол и стены которого были отделаны серым мрамором, и миновав трапециевидную арку оказались в обширной зале.
Я огляделся.
Помимо дневного света, проникавшего сквозь лёгкие тюлевые шторы на окнах, помещение сие освещалось несколькими изящными бра с хрустальными плафонами, укреплёнными на стенах, на небольшом расстоянии друг от друга. В самом центре потолка чернело небольшое круглое отверстие, сквозь которое на цепи свисала умопомрачительных размеров кованная, люстра. Чуть в стороне от двери, к стене примыкала барная стойка, на которой, по мимо двух пустых бокалов, стоял, радуя глаз изяществом полированных деталей, роскошный ретро-телефон. В углу мерцала патиной винтовая лестница ведущая на второй этаж. Чуть в стороне от лестницы, на роскошном диване, не то изготовленном под старину, не то и впрямь старинном, возлежали в беспорядке, многочисленные предметы женского туалета. Судя по всему, мой визит нарушил какие-то планы хозяйки.
Следующим объектом, приковавшим к себе моё внимание, был великолепный, средневековый замок, примостившийся к стене. Признаться, мне потребовалось какое-то время, прежде чем я понял, что это, ни что иное, как камин.
Судя по девственной белизне внутренних стенок, камин был либо бутафорским, либо им предпочитали не пользоваться. Одна из двух каминных полок, выполненных в виде откинутых с боковых башен, мостов, была сплошь заставлена, всевозможными статуэтками. На другой полке стояли огромные, бронзовые часов, стрелки которых, вероятно, отмерили, уже не одно столетие.
Прямо над главной башней замка-камина, на стене был укреплён огромный, плоский телевизор. Телевизор работал, но без звука. Транслировался очередной модный показ. По сторонам от камина, мерцая лаком, возвышались огромные шкафы. Толстые фолианты, подобно чёрным, древним птицам, взирали на нас с полок, тускло поблёскивая золотым оперением тиснений.
На одном из шкафов, том, что стоял справа от камина, лежало чучело небольшого гавиала, а на другом в ряд выстроились африканские статуэтки из чёрного дерева, изображающие разных животных.
В самом центре комнаты, между двух глубоких, кожаных кресел, стоял небольшой столик из чёрного дерева, выполненный в виде стоящего на коленях, худосочного негра, с измождённым лицом, золотым кольцом в ухе, держащего на вытянутых, тонких руках круглое, стеклянное блюдо-столешницу. На столике стояла полукруглая, хрустальная чаша, заполненная до половины маленькими кубиками в разноцветных обёртках. По сторонам от столика стояли два глубоких, кожаных кресла.
- Привратник сказал мне, что ты из Москвы. Это правда? - спросила Евдокия, когда мы уселись в кресла.
- Правда, - ответил я.
- Девушка откинулась на спинку кресла, и устремила на меня один из тех взглядов, которые вспоминаются спустя годы.
- Про Москву я что-то слышала - произнесла она после недолгой паузы. - Да и в книгах про неё читала. Впрочем, это было давно. Очень давно. В детстве. Я, если честно, уже и не помню ничего из прочитанного.
Я хотел было сказать, что если она хочет что-то узнать о моём родном городе, то я к её услугам, однако в последний момент передумал.
На какое-то время в комнате повисла тишина. Чувствуя себя немного не в своей тарелке, я перевёл взгляд на стеклянную полукруглую стеклянную чашу, стоящую на столике. При более близком рассмотрении, кубики, которыми чаша была наполнена, оказались самыми банальными жевательными резинками.
- Евдокия, могу я вас спросить, кое о чём? - обратился я к хозяйке.
- Девушка пожала плечами. От этого движения, левая бретелька сползла с её хрупкого плеча.
-Пожалуйста, -сказала она равнодушным тоном, вернув бретельку на плечо.
- Первуша рассказывал мне, что раньше вам часто случалось бывать в Можне.
- Было дело, - кивнула девушка.
- Не могли бы вы высказать своё мнение относительно происходящего там?
- А что тут, говорить, -ответила девушка, вновь пожав плечами, - В Можне свой уклад жизни, у нас, в Янинде, - свой. Не мы, Алёшенька, эти уклады укладывали, не нам их и перекладывать, - она улыбнулась краешками губ. - Как говорится: «В каждой избушке, свои погремушки». Признаюсь тебе гость московский, попав в первый раз в Можню, я пришла в уныние, увидев сколь жалок и безотраден может быть удел человека на этой земле, однако очень скоро я вполне освоилась там. И не просто освоилась, а стала ощущать себя там как дома. Сначала меня это удивляло и даже пугало. Ну подумай сам, - где я и где Можня. Однако после, поразмыслив хорошенько я поняла, что удивляться тут, собственно говоря, особо и нечему, ибо никакой разницы между нашими городами нет. Одним и тем же солнцем мы согреваемы, одной и той же водой жажду утоляем, одним воздухом дышим. Ну чуть больше просторечий там в обиходе бытует, ну дома там строят из брёвен, а мы из камня, ну письмо у них позаковыристей нежели наше, всё же остальное, это всего-навсего вопрос установки и договора с терминологий. Ну в самом деле, если вдуматься, что есть в Можне, такого, чему честный и умный взгляд не нашёл бы соответствия здесь, в Янинде? У них -люд белый, у нас- благосозидающие. У них холопы и смерды у нас в Янинде - «Быдло» и «Падло». Последние слова моей собеседницы привели меня в замешательство. Если слово «Быдло» наличествовало в моём вокабуляре, то термин «Падло», привел меня в недоумение.
- Так у нас называется разное отребье, - ответила Евдокия, когда я попросил её пролить свет на этот вопрос, - в то время как быдло прокладывает дороги, строит дома, выпекает хлеб, одним словом, делает всё, чтобы Янинда продолжала оставаться счастливейшим из городов в этом лучшем из миров, сбившись в огромные кодлы, падло днями напролёт праздно болтаются по улицам города,
Какое-то время я неотрывно смотрел на девушку, тщетно надеясь разглядеть на её лице хотя бы тень улыбки, которая позволила бы мне допустить, что всё услышанное мною есть не более чем шутка. Мои ожидания оказались напрасными. На прекрасном лице моей собеседницы ни дрогнул ни мускул.
-Скажите Евдокия, - произнёс я медленно, стараясь чтобы мой голос не выдал клокотавшего в моей душе гнева, - называя «быдлом» и «падлом» тех из ваших сограждан, к кому судьба была не столь благосклонна как к вам и вам подобным, вы не испытываете чего-нибудь похожее на неловкость?
Девушка устремила на меня удивлённый взгляд (готов поклясться дорогой читатель, это было самое настоящее удивление) -Какая же тут может быть неловкость, позволь полюбопытствовать, гость московский? - медленно спросила она.
-Евдокия, - произнёс я, придав своему голосу строгость, - несмотря на то, что я ваш гость, я намного старше вас, и это, как мне кажется, даёт мне право просить вас впредь не использовать в том числе и в интимной обстановке, эпитеты вроде «Быдло» и «Падло» применительно к людям, которым судьба оказалась не столь благосклонна как к вам и вам подобным.
Какое-то время девушка смотрела на меня немигающим взглядом, после чего звонко рассмеялась: - Тебе, гость московский Алёша, не нужно просить меня об этом. Признаться мне сложно даже мысленно поместить себя в интимную обстановку, предполагающую звучание подобных эпитетов. Мы, - те, к кому судьба оказалась более благосклонна, попадая в подобную обстановку предпочитаем пользоваться более благозвучными терминами.
И она снова залилась звонким смехом.
Отсмеявшись, девушка сунула руку в стоящую на столике чашу и вынула наугад один из кубиков. Повезло (или, если угодно, не повезло) жёлтому кубику. Освободив кубик от обёртки, которая, будучи смятой в маленький комочек, в следующий миг, устремилась по изящной траектории в сторону камина, она сунула его в рот:
- Не зная, что сказать, я с минуту пребывал словно бы в прострации. Слышимое мною, превосходило всякое вероятие.
- Падло, - медленно произнёс я, и едва не сплюнул на пол, поддавшись рефлексу. - И что, подобное обращение людей устраивает? - спросил я, обретя вновь дар речи.
- Скорее укладывает - со смехом ответила Евдокия, выдув перед этим большой пузырь. - Потому и падло.
В этот момент, до моего слуха донесся странный гул. Он нарастал с каждой секундой. Я опасливо глянул на хозяйку.
- Ага! - воскликнула Евдокия, вновь одарив мир лучезарной улыбкой. -Ну вот и падло. Легко на помине. Пойдём, гость московский Алексей, посмотришь своими глазами на то, как у нас обстоят дела. Как говорится: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Даже от меня.
С этими словами она поднялась из кресла, при этом грациозно изогнув спину, и звонко цокая каблуками, направилась в сторону винтовой лестницы.
Я последовал за ней.
Поднявшись на второй этаж, мы пересекли просторную комнату, в центре которой стояла огромная кровать под балдахином, и вышли на балкон. С каждым мигом гул всё нарастал.
Обхватив одной рукой деревянный поручень, другой Евдокия указала в сторону виднеющегося в дали дома, коротко бросив:
- Смотри.
Вскоре из-за угла дома, показались люди. Их становилось всё больше с каждой секундой. Не прошло и нескольких минут, как огромная пёстрая толпа, затопив улицу потекла в направлении центра. Зрелище было потрясающим.
Свежий ветер полоскал знамёна всевозможных цветов и оттенков, надувал белоснежные паруса транспарантов.
- Что случилось? - обратился я к хозяйке, всматриваясь в надписи на транспарантах.
- То, о чём я тебе говорила, - ответила она с усмешкой. -Перед нами очередная кодла падла с лёгким вкраплениями быдла. Так сказать, самые верхи яндинского «дна» - с этими словами она выплюнула жевательную резинку, которая, пролетев по замысловатой траектории, скрылась в благоухающих недрах, растущей под балконом, сирени.
- Сегодня они что-то особенно громко кричат. - устало протянула девушка, вновь положив руки на перила.
- И вы не боитесь? - спросил я, хотя уже догадывался о том, каким будет её ответ.
- Нет. Не боюсь, - усмехнулась девушка, и поднявшись на цыпочки, она с наслаждением потянулась, протянув руки к раскинувшемуся над нашими головами, бескрайнему, голубому небу. -Да и ты, гость московский Алексей, не бойся. Ничего страшного с тобой не случится. Ты уже большой мальчик, и, наверное, сам понимаешь, что то, что ты видишь, не показательное выступление, приуроченное к твоему визиту. Ты не обижайся, но гостеприимство у нас в городе вообще не в чести, нам гостей не надо. Будь на твоём месте сам господь Бог и ему бы у нас не загостилось.
- Я это понимаю, - сказал я, несколько уязвлённый её прямотой.
- А если ты это понимаешь, - сказала она, - то должен понимать и то, что раз я до сих пор жива при существующем порядке вещей, то и сегодня ничего необычного не произойдёт просто потому, что сегодняшний день ровным счётом ничем не отличается от вчерашнего. Если, конечно, не принимать в расчёт твой приезд.
Я промолчал. В её словах была логика.
- Пошумят немного, - продолжала хозяйка, - поголосят, пар спустят и к вечеру разойдутся водку пить своих баб мутузить да чужих петрушить. Ты, гость московский, чем вопросами меня донимать, лучше смотри повнимательней. Глядишь, и вопросов поубавится.
Когда колонна приблизилась на достаточно близкое расстояние, я с удивлением увидел, что на некоторых транспарантах не было вообще никаких надписей и лозунгов. Это были просто куски материи, растянутые между двумя древками. На других транспарантах имелась надпись, сделанная разными цветами. Присмотревшись, я прочёл: «Против».
Я поинтересовался у Евдокии, что это значит.
-Те, у кого на транспарантах написано «Против» зовутся «противники», -принялась разъяснять девушка. - Никто из них и сам толком не знает ради чего он полощет на ветру своё тряпьё. Ты знаешь, гость московский, - она коротко хохотнула - я, однажды, ради интереса спросила у одного из них во время их очередного променада, против чего лично он выступает, так он мне, с серьёзным видом, ответил, что он несказанно возмущён тем, что соха совсем рассохлась и лапти вконец расплелись и истлели. Когда же я поинтересовалась, про какие-такие лапти он говорит, когда у него самого на ногах вполне приличные сапоги, а сохами в наших краях последний раз лет, эдак двести назад пользовались, он на это ответил, что сам он никаких лаптей и сох отродясь и в глаза не видел, просто ещё его дед выходил голосить, с этим поводом, после, о том же голосил его отец, так эта традиция перешла к нему, ему же, в свою очередь, надлежит передать её своим детям.
- Кстати, о детях! - воскликнула она, звонко хлопнув в ладоши - Когда я была ребёнком, я слышала от своей няни легенду, что в незапамятные времена, предки нашего падла выходили на митинги и шествия по великим поводам, в те времена «благосозидающие», вынуждены были к ним прислушиваться. Однако вскоре шествия стали едва ли не повседневными, поводы, по которым они проводились стали мельчать, а то и вовсе придумывались на ходу. Форма, так сказать, затмила суть. Понимаешь гость московский Алёша о чём я? - она замолчала в ожидании моего ответа.
Я кивнул. Я понимал о чём она.
-В конце концов, -продолжала Евдокия, - дошло до того, что однажды я сподобилась наблюдать митинг, на котором собралось едва ли не всё падло Янинды. Ты знаешь, чего они требовали?
Я пожал плечами.
- Очевидно, предвкушая моё изумление Евдокия широко улыбнулась, - Они выражали недовольство по поводу того, что их соседи с ними не здороваются при встрече. Ты только подумай, гость московский, два человека, живущих по соседству, на одной улице, несут один транспарант, изготовленный их совместными усилиями, на котором крупными буквами написано: «Мой сосед - мудак. Не хочет со мной здороваться». Как тебе? - и закинув голову, она одарила мир очередной пригоршней своего жемчужного смеха. Признаться, на этот раз и я не смог сдержать улыбки.
- Так что, как видишь, дорогой мой гость, - широко улыбнувшись, девушка развела руками, - если уметь искать повод найдётся всегда, а при особой нужде его вполне можно высосать из пальца.
Я не без некоторых усилий изобразил на лице улыбку.
-Остальные, - продолжала девушка, - зовутся «попутчиками». Для последних подобные мероприятия являются чем-то вроде рыбалки или, скажем, посиделок в гараже с друзьями за бутылкой водки. Однако есть среди них особая группа, которую я бы назвала «передовыми противниками», этакие прогрессисты от отрицания. Это те, кто, образно говоря, вырос из «истлевших лаптей, и вышел из-за «рассохшихся сох». Эти выступают против неустройства их быта. Нет бы предложить что-нибудь со своей стороны. Глядишь и наши углядели бы в их чаяниях для себя выгоду. Однако традиция есть традиция. Дед всю жизнь был против, отец всю жизнь был против, и я всю жизнь прохожу против». Она замолчала, очевидно давая мне время обдумать всё услышанное.
Подобно гигантской, пёстрой гусенице, колонна медленно проплывала перед нами. По обе стороны от колонны, на расстоянии нескольких метров друг от друга, шли люди. В руках каждого из них был маленький красный флажок.
- Молодец, гость московский, - улыбнулась девушка, когда я поинтересовался о том, кто эти люди. - Умеешь с ходу вычленить чистую суть из грязного потока частностей. Это самые важные во всём этом действе люди. Не будь их, и нам с тобой и впрямь было бы чего опасаться. Их у нас называют «огранщики». Они задают народному волеизъявлению, ментальные границы. Это, если угодно, «коллективный разум дна».
- В каком смысле?
- В самом прямом, - она снова грациозно потянулась, приподнявшись на носках. - Именно они, -продолжала девушка, вернувшись на твёрдую землю, -дорогой гость, высасывают из своих пальцев те самые поводы, о которых я тебе говорила ранее. Однако основная их задача заключается в том, чтобы не давать пламени народного гнева, а порой случается и такое, угаснуть, пока этот самый народный гнев не выгорит полностью, без остатка, а на том месте в душах, где ещё недавно пылал пожар, осталось лишь чувство усталости и безысходности и желание поскорей закрыться в своей норе и напиться до чёртиков. Понимаешь? - она посмотрела на меня.
Я кивнул. И на это раз я отлично понимал её.
- Однако, видел бы ты, гость московский, этих лучших из худших, когда им случается столкнуться друг с другом в споре. Кстати! - она, повернулась ко мне и сложив руки на груди, устремила на меня пристальный взгляд. - Как ты думаешь, что происходит в тот миг, когда мнение одного представителя коллективного разума, сталкивается с мнением другого?
Я задумался:
- Полагаю, я не ошибусь, если предположу, - осторожно произнёс я - что, будучи людьми интеллигентными и воспитанными они прежде всего внимательно выслушивают позицию друг друга, затем, при помощи имеющихся в распоряжении каждого доводов и аргументов, пытаются склонить оппонента к своей точке зрения. Когда одной из сторон это удаётся, другая, примкнув к позиции победителя, укрепляет её. Это, в свою очередь, позволяет им действовать вдвойне плодотворно. Разве не так?
- А вот и не угадал, - воскликнула девица при этом кокетливо склонив на бок голову. -Так как ты описал, гость московский, происходило бы, думается мне, обладай наши представители коллективного разума, хотя бы маленькой толикой собственного. Однако, поскольку, наличие оного у обсуждаемых нами индивидуумов вызывает известные сомнения, то и методы к которым они прибегают для подкрепления своих позиций тоже чрезвычайно брутальны: побои, подлоги, есть и такие кто не гнушается прямых угроз. К слову, мне самой не раз и не два доводилось наблюдать как несколько таких «огранщиков», пытаясь навязать толпе каждый свою парадигму, отчаянно долбили друг друга по головам древками своих флагов. Забавное, доложу я тебе это было зрелище. Впору билеты продавать. И забавное, не в последнюю очередь, для самого падла. Видел бы ты как они веселились, глядя на то, как их вожди молотят друг друга древками флагов.
Она снова громко рассмеялась.
В следующую секунду из-за угла двухэтажного синего дома, выкатил роскошный чёрный автомобиль и поигрывая на солнце бликами, не сбавляя скорости, устремился навстречу толпе, а спустя ещё мгновение случилось то, что повергло меня в изумление: люди, которые только что являли собой праведный гнев, в миг, побросав свои флаги и транспаранты, разбежались по сторонам дороги, и бросившись на землю, вытянули перед собой руки. Действо, развернувшееся передо мной, очень напоминало сцену, которую мне довелось видеть в детстве, в одном старом фильме, про древний Египет. Там был показан выезд фараона, которого египетская чернь приветствовала в тех же позах, что и люди, которых видел я перед собою.
Когда автомобиль скрылся из виду, я поинтересовался у Евдокии чей это был автомобиль.
- Не знаю. - ответила девушка, со скучающим видом, - Да, признаться, это и неважно. Поверь, гость дорогой, их (она кивнула в сторону людей, которые уже поднимались с земли и отряхнув с себя пыль, суетливо разбирали транспаранты и знамёна, после чего вновь выстроившись в колонну, двинулись дальше) сие заботит настолько же, насколько сидящего в салоне того автомобиля заботят их чаяния. То, что ты только что сподобился увидеть, есть не более чем ритуал, что-то вроде общественного рефлекса. Появилось у тебя желание поорать, походить под флагами и транспарантами, потрясти кулаками? Никто тебе этого не запрещает. Ходи и ори сколько вздумается, но, если видишь, что на встречу тебе едет или, что бывает значительно реже, идёт кто-нибудь из «благо созидающих», будь добр отдай дань традиции, прояви верность к своему сословию. Докажи, что ты достоин быть частью своего сословия - полежи рядом с товарищами в пыли подножной минутку-другую. А после поднимайся, отряхайся, отхлапывай от пыли свой флаг или транспарант и снова вперёд. Традиция, гость московский, есть традиция.
Я вздохнул. Я её понимал. Ещё дома, в Москве, я не раз становился свидетелем того, как жители моего дома, незадолго до этого заходящиеся праведным гневом по поводу затянувшегося отсутствия горячей воды или ненадлежащей уборки придомовой территории, едва завидев проходящего мимо начальника, занимающего отнюдь не самый высокий пост в обслуживающем наш дом ЖЭКе, робко умолкали и спешили почтительно осведомиться о его самочувствии.
Какое-то время мы простояли в молчании. Я смотрел на колонну, которая вновь двигалась по улице, сотрясая воздух грозными возгласами.
Мне не хотелось больше продолжать этот разговор.
«Сбившись в унылые колонны, бродить по улицам, выкрикивая сколь громкие столь же и бессмысленные лозунги, Потрясая тряпьём исписанным нелепицей, неужели это всё, на что они способны, думал я с грустью глядя в след колонне, - а ведь и в их жилах бежит кровь тех, кто, некогда, вооружившись только копьём с кремнёвым наконечником или дубиной, преодолев в душе страх, входили пещеры населённые лютыми хищниками, тех, кто, пересекая леса и пустыни, моря и океаны, заселяли континенты, тех, кто создавали и низвергали государства, тех, чьей воле и разуму однажды покорились и ДНК и атом, тех, кого признали своими полновластными властелинами многие животные и птицы, тех, перед кем открыли свои сокровищницы земные недра, и морские глубины. Грустно»
Внезапно послышался шум мотора. Я повернул голову. как раз в тот момент, когда на противоположной сторон улицы, в след колоне катил белый автомобиль. Хотя он был, несколько меньших размеров, чем первый, однако ни изяществом форм, ни блеском хромированных деталей не уступал ему. Когда расстояние между автомобилем и хвостом колонны сократилось до нескольких метров, последняя вновь рассыпалась по обочинам. Я уже хотел было отвернуться, не желая вновь становится свидетелем столь отвратного зрелища, как вдруг заметил, как в открытое заднее окно автомобиля вылетел сноп разноцветных искр, сверкнув в солнечных лучах, они мгновенно погасли в клубах пыли. Не успел автомобиль отъехать и десятка метров, как люди, поднимая в воздух жёлтые тучи пыли, сбиваясь с ног и толкая друг друга бросились собирать эти осколки. Вскоре завязалась драка.
Счастливчики, коим случалось отыскать заветную искорку, отползали на обочину, и забыв о товарищах, принимались пристально разглядывать свою находку.
- Что это? - спросил я, не поворачивая головы.
- Леденцы, - прозвучало вслед за хлопком возвестившем о смерти очередного пузыря.
- Какие леденцы?
- Ну как какие, - проворковала девушка, кокетливо заморгав глазами. - Ну что ты, гость московский, прям как маленький. Самые обычные леденцы, которые за щёчку кладут, и с наслаждением посасывают.
Пока я приходил в себя, люди собрав с земли леденцы, подняли с земли транспаранты и знамёна и выстроившись в колонну как ни в чём ни бывало продолжили свой путь.
Постепенно поток моих мыслей сменил русло.
Глядя в след удаляющейся колонне, я с грустью думал о том, что как бы хорошо не справлялись со своей ролью «огранщики», сколько бы не затмевали их умы никчёмные «истлевшие лапти», и «рассохшиеся сохи», так не может продолжаться вечно, и рано или поздно у них откроются глаза, и тогда и этому прекрасному особняку, и его обворожительной, надменной хозяйке несдобровать. Неужели она и ей подобные этого не понимают, опасности в которой они находятся? Ведь для того, чтобы найти существующий в этом городе порядок вещей заслуживающим полного уничтожения, совсем не нужно быть гением, вполне достаточным условием для подобного исхода может послужить лёгкое движение ума, при этом даже не очень взыскательного ума, но зато отравленного накопленной годами обидой и безысходностью.
- Ну что, гость московский Алёша. - вернул меня в реальность голос хозяйки. - Есть у тебя ещё вопросы? Если есть спрашивай поскорей, и будем закругляться. У меня сегодня ещё дела. Не могу же я с тобой весь день тут стоять.
-Послушайте, Евдокия, - сказал я. -По пути к вашему дому, мне встретилось великолепное здание школы. Сразу скажу, что у меня нет ни малейшего сомнения в том, что все дети благо., хм…
-Благосозидающих, - отчётливо по слогам произнесла девушка. В её голосе совершенно отчётливо проступало раздражение.
-Да, я про них. Так вот, у меня нет ни малейших сомнений в том, что все их дети учатся в той школе, но меня очень интересует, много ли детей в ней учится детей тех, кого мы с вами наблюдали только-что?
-Успокойся гость Алёша, -сказала девушка с улыбкой - В школе, которую ты видел, - сказала как раз и учатся исключительно дети тех, кого мы с тобой наблюдали только-что. Дети благосозидающих проходят обучение исключительно в домашних условиях. Их образованием у нас в городе занимаются высококвалифицированные индивидуальные преподаватели, нанимаемые за счёт городской казны. Да, впрочем, иначе и быть не может, - сказала девушка, откинув со лба сдутый ветром локон, - слишком уж разнятся в нашем городе подходы к образованию одних и других. К слову: если дети падла и быдла учатся по программам. По программам, -повторила девушка по слогам, - что на мой взгляд полностью оправдано самой жизнью, ибо, как мне представляется, в данном случае ставится задача не столько расширить кругозор ребёнка, сколько запрограммировать его на дальнейшую жизнь по определённым алгоритмам, попутно исключив из его природы опасные отрицательные переменные, в то время как то обучение, которое проходят наши дети имеет главной целью, проникнув в трепетную детскую душу, бережно развеять туман и поселить в ней радость от пребывания в жизни посредством открытия новых граней бытия. Как говорится почувствуй разницу. Кроме, того в отличие от наших детей, которые с первых дней учёбы и на протяжения длительного времени учатся выводить золотыми перьями сложнейшие прописи дабы в последствии у них не возникало проблем с подписями на чеках и документах, дети быдла и падла, осваивают лишь печатный шрифт и к тому же исключительно малярными кистями и по ткани. Весьма полезный, надо думать, для них навык, в случае чего и копейку лишнюю заработать позволит, и на душе накипевшее на транспарант излить. Впрочем, в нашем городе есть человек, который мог бы получше меня удовлетворить твой интерес по этой части. Если тебе это действительно интересно, тебе лучше пообщаться на эту тему с Викентием Ермолаевичем, он у нас в городе курирует вопросы образования.
- А вы с ним хорошо знакомы? - сам не зная зачем, спросил я.
Девушка улыбнулась: - Я, дорогой гость Алёша, - сказала она, - знакома в нашем городе со всеми, кто может мне пригодиться. Ну так что отвезти тебя к Викентию Ермолаевичу?
Я кивнул.
Когда мы спустились в гостиную, Евдокия, попросила меня немного подождать, указав рукой на одно из кресел. Сама же она направилась к телефону. Сняв трубку, она набрала номер. Приложив трубку к уху, она на мгновение замерла, после чего, повернулась в мою сторону. Наши взгляды встретились. Сам не знаю, что послужило тому причиной: природная ли её красота, (в конце концов кем что бы не воображала о себе она, я оставался прежде всего мужчиной), или шок от увиденного мною с балкона ещё не прошёл окончательно, но едва наши взгляды встретились, я широко улыбнулся. И вновь меня ожидал конфуз - на её ни дрогнул ни один мускул.
Наконец на том конце провода подняли трубку.
- Викентий Ермолаевич дома? - произнесла Евдокия властным тоном, - Пригласи-ка его милочка к телефону. Пауза. - Викентий Ермолаевич? Здравствуйте, дорогой. Как ваше здоровье? Весьма рада. И у меня всё прекрасно. Вашими молитвами. Нет-нет, дорогой вы наш, я звоню вам по делу. У меня тут один дурачок залётный сидит, - бросив на меня быстрый взгляд, она, улыбнувшись краешками губ и подмигнула мне.
Один бог знает каких, в тот миг, усилий мне стоило победить в душе желание подняться, подойти к этой нахалке и влепить ей звонкую затрещину.
- Да-да-да, - продолжала подобострастно лепетать в трубку девица. Он очень хочет с вами встретиться, да порасспросить кое о чём. Уж не откажите убогому, сделайте милость.
Снова пауза.
- Хорошо Викентий Ермолаевич, сейчас я привезу его к вам, - сказала Евдокия и повесила трубку.
В течение всего времени пока мы шли по двору я не терял надежду услышать от идущей рядом Евдокии извинений за весьма нелестную характеристику, которую она дала мне во время телефонного разговора. Когда для меня стало очевидным, что извинений не последует, я решил взять инициативу в свои руки.
-Я это сделала тебя для твоей же пользы, -бросила девица, не поворачивая головы и робко поинтересовался у своей спутницы, кто дал ей право выставлять меня в столь неприглядном свете в глазах совершенно незнакомого мне человека? - Видишь ли, Алёша гость московский, - принялась объяснять Евдокия, когда я осторожно поинтересовался у неё, в чём же именно она, в данном случае, усматривает выгоду для меня - в глазах таких людей, как Викентий Ермолаевич, обрести настоящее уважение можно только одним способом: доказав, что ты не тот, за кого тебя принимают.
Пока она говорила в моей душе росла, очередь из восклицаний в духе: «Уважаемая! Вы меня с кем-то спутали» или же: «Да знаешь ли ты мерзавка сколько таких как ты я…» однако усилием воли я удержал их в себе.
Миновав калитку, услужливо открытую перед нами всё тем же ливрейным стариком, мы устремились к ожидающему нас огромному розовому автомобилю, рядом с которым прохаживался высокий красивый блондин, одетый в тёмно-синий костюм и такую же тёмно-синюю фуражку.
Завидев нас, красавец подскочил к задней двери и отворив её, склонился в почтительном полупоклоне.
Убедившись, что мы заняли места в салоне, он осторожно закрыл дверь и обежав автомобиль, занял водительское место.
- Кузьма, к Викентию Ермолаевичу, - коротко бросила Евдокия.
- И вот ещё что, гость московский: - сказала девица, когда наш автомобиль, выехав на оживлённую улицу, покатил в направлении центра города. - Я очень надеюсь, что вместе с приветом из Можни, ты не прихватил с собою и тамошние манеры. Я это к тому, что мне бы очень не хотелось после того, как ты покинешь наш город, краснеть за тебя перед людьми одного со мной круга.
Я заверил её, что волноваться ей не о чем.
- Очень надеюсь, - повторила она, и отвернулась к окну.
Пока мы ехали по млеющим в желтоватом знойном мареве улицам города Янинды, я, вглядывался в лица встречавшихся нам людей. На многих из них застыла маска усталости. Впрочем, это вполне могло быть следствием жары. В целом же это были самые обычные лица, какие можно встретить в любом конце нашей с тобой, дорогой читатель, необъятной родины.
Спустя минут двадцать мы остановились напротив высоких ворот, в обе стороны от которых расходилась, подобно диковинному неводу, высокая чугунная ограда. Казалось, ещё немного и покрытые патиной прутья лопнут, не выдержав напора рвущихся сквозь них изумрудных пузырей листвы.
Покинув салон, я отошёл в сторону, и остановившись принялся наблюдать за водителем, который открыв перед моей спутницей дверь, склонился в почтительном полупоклоне.
- Кузьма, жди здесь. Я скоро - бросила Евдокия водителю оправляя ладонями подол платья.
-Слушаюсь Евдокия Митрофановна, -произнёс водитель, не поднимая головы.
Глава четырнадцатая.
Едва мы приблизились к воротам, открылась калитка и в проходе возник охранник, облачённый в чёрную униформу, с закатанными до локтей рукавами. Это был высокий, хорошо сложенный брюнет лет тридцати, со смуглым, волевым лицом, с пузырём русых кудрей на крупной голове.
Поздоровавшись с моей спутницей, он устремил на меня пристальный взгляд своих серо-голубых глаз.
- Мы с визитом к Викентию Ермолаевичу, - небрежно бросила Евдокия.
- Это, - она сделал рукой небрежное движение в мою сторону, - со мной.
- Они сейчас заняты очень, - произнёс охранник, таинственным полушёпотом, при это приложив ладонь ко рту: - Замолчав он, распрямил спину, и какое-то время переводил взгляд с меня на мою спутницу, словно желая удостоверится, что сказанное им было постигнуто нашими умами. Наконец, вновь склонившись, он произнёс с придыханием: - Собственноручно вразумляют.
Охранник хотел было добавить ещё что-то к сказанному, но услышав от моей спутницы, что хозяин нас ожидает, молча отошёл в сторону, освобождая проход.
Оказавшись по ту сторону ворот, мы двинулись, по узенькой, вымощенной жёлтой брусчаткой, дорожке, которая, подобно жёлтому ручейку, бежала вдоль невысоких, чугунных бордюров, над которыми поднималась пурпурная стена из оттавского барбариса.
Вскоре мы вышли на площадку, образовывавшую правильный полукруг, диаметром которого служила первая из множества мраморных ступеней, ведущих на широкую веранду, раскинувшуюся у входа в двухэтажный зелёный особняк, с белоснежными колоннами.
По левую сторону от особняка располагался, огороженный сеткой, теннисный корт, в нескольких метрах от корта, смотрел в небо своим единственным глазом, небольшой, овальный бассейн.
Внезапно моё периферийное зрение ухватило какое-то движение. Повернув голову, я увидел ещё одного охранника. Это был невысокий, коренастый крепыш, совершенно лысый. Ужасный шрам, пересекавший его правую щёку, придавал его и без того некрасивому лицу, зловещее выражение.
Неспешно прохаживался он вдоль великолепно ухоженной живой изгороди из виргинского можжевельника, за которой исторгал ввысь искрящиеся струи небольшой фонтан.
Прежде чем сделать следующий шаг, охранник внимательно всматривался в распростёршийся под его ногами нежно-зелёный газон, словно силясь что-то отыскать.
Внезапно охранник остановился, и подняв голову, устремил на меня пристальный взгляд. Затем он перевёл взгляд на мою спутницу. Изобразив на своём лице подобие улыбки, он вернулся к созерцанию газона.
Обогнув особняк, мы несколько минут шли по заходящейся птичьими трелями яблоневой аллее, окончившейся небольшой, лужайкой в центре которой возвышалась увитая плющом, деревянная беседка с розовой крышей. К беседке примыкало небольшое крыльцо в три ступеньки. К ней мы и направились.
На подходе к беседке, я услышал какие-то странные звуки, сопровождающиеся громкими вскриками. Я прислушался. Звуки определённо доносились из беседки.
Вскоре моему взору открылось зрелище превосходящее всякое вероятие: В центре беседки, в ротанговом кресле, свесив, обутые в жёлтые сандалики, ножки, сидел розовощёкий, белокурый мальчуган лет семи, облачённый белую рубашку с короткими рукавами и чёрные шортики.
В правой руке мальчик сжимал довольно увесистый, деревянный молоток, левая же его рука была сжата в кулак, которым он грозно потрясал перед глазами, стоящего коленях мужчины средних лет, с грустным и усталым лицом.
Сузив глаза, мальчик произносил сквозь сжатые губы какой-то монолог. Несмотря на то, что вся голова несчастного была сплошь покрыта, синяками и сочащимися кровью ссадинами, он взирал на мальчика, с глубоким почтением. Перед собой, на вытянутых руках, мужчина держал полукруглую стеклянную чашку, полную грецких орехов. Если бы не унизительная поза, в которой находился несчастный, не кровь и ссадины, глядя на эту сцену со стороны, можно было бы заключить, что это не в меру заботливый отец, пытается вручить своему строптивому чаду, старательно отвергаемый последним, дар.
Время от времени, мальчик прерывал свой монолог. Взяв из чашки орех, он приставлял его к голове мужчины и, разбивал его решительным ударом молотка. Затем, ядро ореха отправлялось в другую чашку, на этот раз серебряную, она стояла на небольшом столике с металлическими изогнутыми ножками и стеклянной столешницей, а скорлупа возвращалась в стеклянную чашку.
- Придётся немного подождать, - услышал я шёпот Евдокии.
Кажется, Бэкону принадлежат слова, что дети-заложники успеха взрослых. Глядя на этого маленького негодяя, я спрашивал себя: «Кто выйдет в будущем, из него, находящего в столь юном возрасте для себя возможным самозабвенно издеваться над человеком, годящимся ему в отцы? Кто?»
- Прекраснейший и умнейший человек, - услышал я над ухом, вдохновенный шёпот Маруси.
Вздрогнув, я бросил на спутницу испуганный взгляд, решив, что сам того не желая, произнёс последние слова в слух. Однако мои опасения оказались напрасны. Евдокия продолжала восхищённо наблюдать за происходящим в беседке.
- Однако, вашему Викентию Ермолаевичу не откажешь в оригинальности подхода в вопросе воспитания подрастающего поколения, - сказал я полушёпотом, чтобы мой голос не выдал обуревавшего меня гнева.
- Подрастающего поколения говоришь? - тихо усмехнулась девушка. - Звучит неплохо. Надо запомнить. Однако ты, гость московский, с остротами не переусердствуй. Особенно в том, что касается семейных дел. В прошлом году, в этом доме случилась страшная трагедия: домашняя челядь, взбунтовавшись, убила Ермолая Викентиевича, - отца нашего дорогого Викентия Ермолаевича. Он тоже был крупным чиновником в нашем городе. Теперь его должность занимает Викентий Ермолаевич.
Мы простояли молча ещё несколько минут. Всё это время я изо всех сил пытался освоить разумом только что услышанное.
Внезапно мальчик, посмотрел в нашу сторону. скользнув глазами по моей спутнице, он перевёл взгляд на меня.
Тем временем мальчуган, положив молоток на столик рядом с чашкой с орехами. принялся что то разъяснять несчастному, при этом яростно жестикулируя руками перед глазами последнего. Когда несчастному случалось отвернуться, мальчик, нахмурившись, прерывал свой суровый монолог, в следующий миг крошечные пальцы, обхватив, покрытый густой щетиной подбородок, придавали лицу нужный ракурс, после чего монолог возобновлялся. С того места, где мы стояли нельзя было расслышать о чём говорил мальчик, лишь несколько раз среди его речи отчётливо прозвучало слово: -Прометей! Замолчав, маленький негодяй откинулся на спинку кресла, и закрыл глаза, перед этим барственно махнув той самой рукой, которая за миг до этого сжимала рукоятку молотка. Неспеша поднявшись с колен, несчастный низко поклонился своему мучителю, при этом движении несколько капель крови упали в чашу со скорлупой. сначала своему мучителю, который продолжал сидеть с закрытыми глазами. Затем повернувшись к нам лицом, он отвесил низкий поклон сначала моей спутнице, затем, задержав на мгновение на мне изучающий взгляд, он поклонился и мне.
Осторожно переступив через лужу собственной крови, он медленно спустился по ступеням. Проходя мимо нас, он вновь скользнул по мне изучающим взглядом. Я смотрел ему в след пока его сгорбленная фигура не скрылась в тени аллеи.
Я перевёл взгляд на беседку.
Поднявшись, или, пожалуй, правильней будет сказать, спустившись на землю, мальчик зевнул, раскинул в стороны руки и подставив лицо, пробивающимся сквозь листву солнечным лучам зевнул. Затем, спустившись по ступеням, он, не спеша направился в нашу сторону.
В течении тех нескольких секунд, которые ему потребовались, чтобы преодолеть разделявшие нас несколько метров, его внимательный взгляд, словно хищный юркий зверёк, несколько раз обшарил меня с ног до головы.
Приблизившись к нам, мальчуган галантно поцеловал, протянутую моей спутницей, руку:
- Досенька. Дорогая моя. Как доехали? - ласково проворковал он.
- Вашими молитвами, благодетель вы наш. - сказала Евдокия и присев на корточки, звонко чмокнула мальчика в пухлую, розоватую щёку.
- Ну-ну-ну, ни к чему всё это, - произнёс мальчуган с серьёзностью, которая показалась мне несколько наигранной. Впрочем, должен заметить, что фальшь чувствовалась в каждом взгляде, в каждой улыбке, в каждом движении этого жестокого ребёнка. Складывалось ощущение, что он изо всех сил старается заранее заученную им роль.
- Досенька, вы, кажется, ко мне по делу? - обратился он к моей спутнице. - Когда мы с вами разговаривали по телефону, вы сказали, что приедете не одна, и это, - он, не отводя глаз от собеседницы, кивнул в мою сторону, - насколько я понимаю, тот, хм.., о ком вы сообщили?
- Да. - ответила Евдокия, скользнув по мне взглядом. – Он у нас в Янинде проездом . До нас он был в Можне. Слышали о такой? Мальчик равнодушно пожал плечами.
- Этот человек (она скользнула по мне выразительным взглядом) привёз вам привет от одного тамошнего старика, не из последних. Тот старик передаёт вам, уважаемый Викентий Ермолаевич, нижайший поклон, шлёт уверения в своём почтении, пожелания мира вам и благородному дому вашему. Не имея до сих пор чести быть лично вам представленным, старик тот сообщает, что вполне счастлив и горд осознанием того, что живёт под одним небом со столь мощным и мудрым мужем как вы, и в этой связи выражает надежду обрести вас однажды в качестве гостя. Ещё минуты две я, в душе краснея от стыда, выслушивал пожелания, обещания и восхваления, якобы привезённые мною от Первуши. Всё это время мальчуган неотрывно смотрел на меня. Затем, сославшись на неотложные дела Евдокия покинула нас, на прощание вновь звонко чмокнув мальчугана в щёчку и пообещав вернуться за мной ближе к вечеру.
Оставшись одни, мы минуты полторы неотрывно смотрели друг другу в глаза.
Первым молчание нарушил Викентий.
- И с чего она это взяла?.. - произнёс он задумчиво. Далее последовало ещё пара минут молчаливого созерцания друг друга, после чего, отступив на шаг назад он чуть склонил на бок голову и, продолжая смотреть мне в глаза, тихо повторил:
- И с чего она это взяла? Внезапно, словно опомнившись, он широко улыбнулся:
- Ну вот и всё, - сказал он, - Вы извините мне столь пристальное внимание к вашей персоне. Я не хотел показаться невежливым, просто мне хотелось рассмотреть вас получше, я, знаете ли, не привык доверять словесным описаниям, особенно когда их дают такие экзальтированные особы как наша дорогая Евдокия Евлампиевна. Позвольте представится. Меня зовут Викентием Ермолаевичем. Я являюсь единственным и полноправным хозяином всего что окружает вас в данный момент. Разрешите узнать ваше имя?
-Я уже хотел было ограничится Алексеем, однако вспомнив оказию, произошедшую при знакомстве с Евдокией, я решил. на всякий случай подстраховаться:
- Меня зовут Алексей Иванович Носков, - отчеканил я.
- Ну что же, - он широко улыбнулся, -начало, должен заметить, многообещающее. Так вот, Алексей Иванович, прежде чем продолжить наше с вами общение, надо бы воздать должное определённым традициям, бытующим в моей семье с давних пор. Не возражаете?
Я, пожал плечами, давая понять, что не возражаю.
- Прекрасно! - воскликнул Викентий, по-детски звонко хлопнув в ладоши. -Прежде всего, мне было бы весьма желательно знать, - продолжал он, сложив руки на груди, - каким местоимением мне впредь надлежит оперировать в обращении к моему гостю?
Не знаю, что послужило тому причиной: внимательный ли взгляд, которым он смотрел на меня, или же кровавая экзекуция, свидетелем которой я стал, но в тот миг в моей душе произошло то, чего не случалось ни до ни после, я, внезапно, со всей ясностью осознал, что позволив этому маленькому мерзавцу, обращаться к себе на «Ты» я тем самым переступлю какую-то, не вполне осознаваемую мною, но, вместе с тем, очень важную черту.
- Прежде, чем продолжить наше общение, -начал я, придав своему голосу некоторую прохладность, - мне, во избежание всякого рода недоразумений, хотелось бы предупредить хозяина, что я всегда ощущаю некоторую неловкость, когда люди, не входящие в круг моего близкого общения или не состоящие со мной в родстве, говорят мне на «ты», поэтому хозяин меня весьма обяжет если возьмёт себе за правило обращаться ко мне исключительно на «вы». Я замолчал. На какое-то время повисла долгая пауза, в течении которой я про себя тщательно воспроизвёл слово за словом всё что только что произнёс с тем, чтобы выяснить не переступил ли я в запале грань вежливости.
Первым нарушил молчание мальчуган: -Ну что же, уважаемый Алексей Иванович, - произнёс он с улыбкой, - теперь, когда все формальности улажены, я предлагаю продолжить нашу беседу за чашечкой кофе.
- С удовольствием, - ответил я.
- Прекрасно! - воскликнул он. -В таком случае, прошу вас следовать за мной.
Повернувшись, он, смешно семеня ножками, устремился в сторону особняка. Я последовал за ним. Всю дорогу я, издеваясь над своей походкой, честно пытался подстроится под шаг моего спутника. Это, знаете ли, несколько затруднительно, когда вашему спутнику никак не больше шести лет.
Поднявшись по мраморным ступеням, мы вошли в здание. Сопровождаемые гулким эхом наших шагов мы миновали обширный, прохладный холл, и вышли на террасу с другой стороны особняка. В самом центре террасы стоял небольшой стеклянный столик вроде того, что я видел в беседке, только раза в два больше. Вокруг стола стояли три мягких полукресла. В самом центре стола возвышался, поблескивающий таинственным, усталым блеском, покрытый тонкой чеканкой, арабский кофейник с изящно изогнутым, тонким, длинным носиком, наверняка хранящий в своих серебряных недрах таинственный шёпот знойных самумов. Тут же стояли сливочник, (кажется, именно так называется посуда для сливок), хрустальная сахарница и тарелочка, в которой тесно прижавшись друг к другу рядком лежали похожие на золотистые облака пышные эклеры. Кроме того, тут-же, на маленьком, фарфоровом блюдце стоял небольшой серебряный колокольчик, с рукояткой в виде стоящего на коленях человека, поднявшего над головой витое кольцо.
-Я думал Евдокия составит нам компанию нами останется - сказал Викентий, наполнив две из трёх имеющихся на столе чашки.
Поставив кофейник на место, он взял со стола колокольчик и подняв его над головой несколько раз тряхнул его. По террасе поплыл космически-чистый звон. Поставив колокольчик на место, он откинулся на спинку стула и сложив руки на груди, закрыл глаза.
Вскоре явился слуга. Это был высокий тощий человек, с продолговатым некрасивым лицом, в выражении которого странным образом сочетались и усталость, и надменность. Облачён он был в великолепно расшитую золотом, ливрею. На руках его были белоснежные перчатки. Осторожно прикрыв за собой дверь, он приблизился к столу, и замер в почтительном полупоклоне, устремив на Викентия преданный взгляд.
- Экспонат, - произнёс Викентий, отбив пальцами обеих рук по стеклянной столешнице резвую дробь.
Окинув меня взглядом, в котором читалось неподдельное любопытство, слуга развернулся, и скорым шагом направился к двери, из-за которой минуту назад появился. Перед тем как покинуть террасу, он вновь окинул меня внимательным взглядом.
Когда он вернулся спустя несколько минут, в его руках был широкий, серебряный поднос, на котором лежала большая толстая книга обложка, которой была обтянута фиолетовым бархатом. С первого взгляда было видно, что книга очень и очень старая. Рядом с книгой стояла чернильница с торчащим из неё гусиным пером.
Поставив поднос на стол перед мальчиком, слуга бережно открыл книгу на первой странице, которая, к моему удивлению, оказалась совершенно пустой, лишь в самом верху вытянулась длинная череда крошечных галочек.
Вынув из чернильницы перо и аккуратно стряхнув с заострённого кончика излишки чернил, Викентий удлинил ряд на ещё одну галочку. Подумав несколько секунд, он махнул свободной рукой, и подвёл под только-что поставленной им галочкой довольно жирную черту. Затем перо вернулось в чернильницу. Подождав несколько секунд, пока высохнут чернила, слуга бережно закрыл книгу и подняв со стола поднос, бесшумно удалился, перед этим в третий раз обменявшись со мной взглядами.
- Я попросил, Алексей Иванович, приготовить для нас с вами кофе по любимому папиному рецепту, - сказал Викентий, когда за слугой закрылась дверь, - и кушайте пожалуйста эклеры, они исключительно свежие. Словно в подтверждение своих слов, он взял с блюдца один из эклеров и чашку. Откусив от эклера добрую половину, он смахнул языком с губ белоснежный крем и принялся энергично жевать, закрыв при этом глаза от наслаждения. Затем сделав маленький глоток он отправил в рот вторую половинку эклера. Выглядело это до того забавно, что мне немалых усилий стоило не прыснуть со смеху. Я взял со стола свою чашку, и поднеся её к губам сделал маленький глоток. Кофе и в самом деле был выше всяких похвал.
-Спешу сообщить вам дорогой Алексей Иванович, - торжественным голосом произнёс Викентий после того, как, поставив чашку на стол, я откинулся на спинку кресла, - что начавшийся как ничем не примечательный сегодняшний день, закончится, судя по всему, как один из самых значительных в моей жизни. И всё благодаря вам.
Какое-то время я с неотрывно смотрел на моего собеседника после чего осторожно поинтересовался в чём именно состоит мой вклад.
-Сегодня, - произнёс Викентий не меня тона, - произошло событие, в ожидании которого многие представители моего рода проводили долгие годы. Слова моего собеседника вызвали у меня удивление, которое, по всей видимости, отразилось на моём лице, вызвав у моего собеседника лёгкую усмешку.
- Дело в том, Алексей Иванович, - пустился в объяснения Викентий. - что в нашей семье есть очень старая традиция, начало которой положил один из моих далёких предков: мы, видите ли, коллекционируем людей, которые, при знакомстве, настаивают на том, чтобы к ним, обращались непременно на “Вы”. Каждый такой случай фиксируется в специальной Бархатной книге, которую вы только что видели. Вы, дорогой мой гость, замкнули сотню, ещё раз примите от меня искреннее поздравления! - с этими словами, он, склонившись над столом, протянул мне свою короткую, пухлую ручонку.
- Спасибо, - буркнул я, пожимая её, под громкий хохот всех моих внутренних демонов.
- Да и для меня, сегодняшний день весьма знаменательный. - продолжал Викентий. -Дело в том, (он перешёл на заговорщицкий шёпот), что в моей жизни вы стали первой галочкой, которую я собственноручно внёс в нашу коллекцию. И для меня сие есть немалый повод для гордости. К слову, моему отцу, в этом смысле, вообще не повезло.
Он замолчал, и устремил на меня внимательный взгляд. Странный, должен заметить, это был взгляд. Очень странный. Не помню кому из великих прошлого, принадлежат слова, что дети, это очень древние души, заключённые в очень молодых телах. Должен признаться, что, ощущая на себе этот взгляд, меня не покидало чувство, что, его истинный хозяин отнюдь не сидящий напротив ребёнок, но некто иной, злой, жестокий и умный, кто до срока скованный границами этого тщедушного тельца, терпеливо ожидает заветного часа.
- Вы даже не представляете себе, дорогой гость, - вывел меня из размышлений голос Викентия, - насколько это редкое, в нашем городе явление, - человек, настаивающий на том, что у него имеется собственное достоинство. Доверительно сообщу вам, Алексей Иванович, мы, жители Янинды, давным-давно отказались от деления людей на хороших и плохих, и уж не приведи Бог, на чёрных и белых. Все эти анахронизмы, слава богу, остались в далёком прошлом. Сегодня, мне достаточно на минуту задержать на человеке взгляд чтобы безошибочно заключить чего он стоит. - Он замолчал и поднял глаза к небу. Я последовал его примеру. В самом зените висело несколько лёгких облаков, меж которых, рассекая пронзительную синеву, парил ястреб.
Какое-то время я наблюдал за птицей, и опустил взгляд, как раз в тот миг, когда мой собеседник ставил чашку на стол после очередного глотка.
- Викентий, - сказал я, - возможно вы сочтёте меня старомодным, но должен вам заметить, что лично мне потребовалось прожить на свете не мало лет, прочесть немало книг, пройти немало дорог, встретить на своём жизненном пути много людей, прежде чем я разрешил себе надеяться, что мой жизненный опыт даёт мне имею некоторое право изредка делать осторожные выводы, относительно того, что представляет из себя та или иная личность, позвольте поинтересоваться, что даёт вам, пребывающему в столь юном возрасте, даёт основания пребывать в такой уверенности? И вообще, кто властен отказывать человеку в его праве на собственное достоинство?
Замолчав, я было потянулся к чашке, но передумал, побоявшись, что дрожь в руках, вызванная медленно нарастающей в моей душе волной холодного гнева, выдаст моё душевное состояние.
Викентий широко улыбнулся:
- Я благодарю вас Алексей Иванович за этот вопрос. - сказал он - задав его вы может и не хотели, однако в птицу попали, как в подобных случаях любил говорить мой покойный папа. Признаюсь, вам, я и сам не один час провёл в размышлениях над ним, и без ложной скромности замечу, что мои размышления привели-таки меня к кое-каким, весьма интересным выводам, однако, прежде чем поделится этими выводами с вами я, с вашего позволения, изложу вам как на данную проблему смотрит подавляющая часть сословия, к которому принадлежу и я. Не сочтите за дерзость, но мне кажется, что я в праве выразить общее мнение. В конце концов кому как не мне, человеку, в чьих руках находится образование отвечать за взгляды общества. Если бы мы с вами провели опрос среди представителей моего сословия какой из возможных критериев они считают главным при оценке той или иной личности, то, уверяю вас, Алексей Иванович, с вероятностью в сто процентов, большая часть основным критерием назвала бы имущественный ценз. Проще говоря, цена человека в глазах моего сословия прямо пропорциональна объёму того, чем он обладает. Тут уж, как говорится, и захочешь не ошибёшься. Заметьте дорогой гость я не словом не обмолвился о такой категории как ценность предполагаемого нами индивида. И это отнюдь не случайно, ибо последняя категория требует весьма обстоятельной экспозиции, которую может предоставить только длительное наблюдение за человеком, а я напомню, что перед нами задача не ошибиться в сиюминутной оценке последнего. Исходя из выше сказанного мы с вами Алексей Иванович с необходимостью заключим, что при вышеозначенном положении вещей в нашем городе ни один представитель подлых сословий, ни о каком достоинстве и помышлять не может, ибо тот хлам, который каждый из них оберегает ценой жизни не нужен никому кроме насекомых и грызунов.
На какое-то время он замолчал, устремив взгляд в одну точку на столе. Затем, оторвав взгляд от столешницы, он скользнул им по поверхности живой изгороди, протянувшейся недалеко от веранды:
-Возвращаясь к вашему последнему вопросу Алексей Иванович, вопросу, - произнёс Викентий, продолжая при этом смотреть в сторону живой изгороди, - я позволю себе поинтересоваться у вас, нашего гостя кто, по-вашему, должен решать достоин тот или иной человек уважения или нет? – замолчав, он перевёл свой взгляд на меня.
Да сам человек и должен это решать, - ответил я пожав плечами.
-Должен заметить, что встреть я вас несколько лет назад, я был бы горд осознанием того, что в таком сложном вопросе у нас с вами имеется единомыслие и единодушие. Однако сегодня, ваш ответ вызывает у меня досадную снисходительную усмешку. Позвольте мне изложить вам свою точку зрения на этот вопрос.
Прежде всего хочу повторить, что сам провёл в размышлениях над этим вопросом немало времени. Скажу больше: этот вопрос интересовал меня ещё с тех лет, когда я совершал первые шаги по этой жизни, я приводил в немалое изумление приставленных ко мне гувернёров, прося их вместо сказок, читать мне на ночь книги, в которых великие умы брались размышлять о нравственности, морали, человеческом достоинстве и прочих подобных вещах. И должен вам признаться, дорогой гость, первое время всё, что попадало в мою голову со страниц тех книг, приглашало меня примкнуть к мнению, что «Человек, - это звучит гордо». Что каждая личность ценна сама по себе, и что каждая жизнь, кому бы она не принадлежала, есть искорка божественного начала, которую следует оберегать всеми силами от жестоких превратностей судьбы. Однако спустя какое-то время, все эти словесные кружева, все эти высокопарные обороты стали вызывать у меня только смех и отвращение, а вы знаете почему?
- И почему же?
- Да потому, что чем дольше я жил, тем яснее мне становилось, насколько глубока пропасть между книжной строкой, продиктованной чьим-то пламенным сердцем столетия назад и окружающей нас повседневной действительностью. Вы знаете в одной из книг мне встретилась изречение утверждающее, что символ нашей жизни, это весы. И вы знаете уважаемый гость в этом изречении скрыт очень глубокий смысл. Всё в нашем мире требует тщательного взвешивания, но это ещё пол беды. Плохо то, что подчас люди, задумывающиеся о таких понятиях как «человеческое достоинство», исходят из системы мер, почерпнутой ими из книг, авторы которых, часто, являли собой полную противоположность описываемым ими героям, между тем, как мера в подобных вопросах, дорогой гость, у каждого человека своя. Все мы разные и на проявления жизни мы взираем по-разному. И подчас то, что одному видится унижением человеческого достоинства, самим унижаемым воспринимается как именины сердца. И всякая попытка изменить человека, в соответствии со своими представлениями есть пустая трата времени, ибо и спустя века, вот на такой же веранде, - он сделал лёгкое движение головой при этом описав глазами полукруг - За таким же столом, - он положил ладони на стеклянную поверхность, - будут сидеть два человека. Одного из них будут совсем не обязательно звать Алексеем Ивановичем, а другого совсем не обязательно Викентием Ермолаевичем, которые будут пить кофе с эклерами и рассуждать о человеческом достоинстве, то время как по городам, обслуживаемым унылым быдлом, будут бродить бессловесные колонны безответного падла. Конечно, найдутся, вероятно, те кто скажут, что в мире есть место самоуважению. Однако, как по мне самоуважение оправдано лишь в том, случае, если оно подкреплено уважением окружающих. В противном же случае самоуважение превращается в презренное самомнение глупца, искренне полагающего, что стоит ему повернуться, и автобус повезёт его в обратном направлении. Согласны?
Я снова кивнул
- Прекрасно! Тогда скажите мне дорогой гость, как вы полагаете, в праве ли рассчитывать на уважение окружающих тот, кто, не умея устроить жизнь свою и своих близких, днями напролёт слоняется по улицам, размахивая тряпьём, исписанным безграмотной околесицей, попутно внося лишнюю суету в чужие судьбы? Тот, кто проводит иногда лучшие годы в бесплодных мечтах вместо того, чтобы, приложив усилия, сделать эти мечты реальностью. Кто готов рисковать жизнью ради высоких идеалов вместо того, чтобы потратив из этой жизни пять или шесть лет на образование с тем, чтобы в последствии не только грамотно излагать, свои проблемы, но и предлагать методы их решения? Тот, кто готов рушить существующее, не предлагая со своей стороны ничего нового? Тот, кто готов отстаивать с кулаками своё уязвлённое достоинство, случись кому-нибудь не протянуть ему руку при встрече, но, вместе с тем, находит вполне нормальным упасть лицом в грязь перед сильным мира сего, а после сбиваясь с ног, драться с такими же убогими как он сам за ничтожные подачки, брошенные перед ними на землю чьей-то холёной рукой? думаю что ответ на все эти вопросы очевиден. Поверьте, дорогой гость, добиться настоящего уважения можно только одним способом: одерживая день за днём, маленькие победы на том поприще, которое ты избрал делом своей жизни, ибо именно количественное накопление таких побед и позволит впоследствии совершить положительный сдвиг судьбе. А этот сдвиг, в свою очередь, породит в жалких и прокуренных и испитых душах тех, кто вчера смотрел на тебя с усмешкой, дескать: «Куда уж тебе. Рождённый ползать летать не сможет», ту самую тихую, злобную зависть, которая, если быть откровенным, и есть родина истинного уважения доступного мелким душам. Материальный же рост твоего благосостояния позволит считать тебя не совсем чужим людям высших слоёв. Впрочем, об этом я уже говорил. Для того чтобы стать в горних сферах совсем своим до конца потребуется пара поколений. Тут уж ничего не попишешь. Надеюсь, я дал исчерпывающий ответ на ваш вопрос?
Я коротко кивнул.
- Конечно, - он примирительно поднял вверх, крошечные, розовые ладони, - это совсем не значит, что у нас в городе жизнь протекает без эксцессов. Будь оно так, я бы, пожалуй, нашёл подобное положение вещей даже скучным. Порой у них, - он кивком головы указал в сторону ворот, случаются эмоциональные всплески, которые неискушённому человеку вполне могут показаться пробуждением гордости, но на самом деле всё это не более чем сиюминутные, нервные вспышки, вызванные накопленной усталостью, или эмоциональные протуберанцы, которые нет-нет, да и выбрасывают реликтовые слои памяти. Не более того. Эти вспышки и протуберанцы совершенно безвредны для нас, ибо мы давно научились аккуратно стравливать слишком опасную критическую массу народного самомнения по, специально отведённым для этих целей, шлюзам, но и более того: подобные эксцессы приносят моему сословию ощутимый профит, ибо являются для многих из нас, чем-то вроде допинга, который попав в кровь, позволяет ещё полнее ощутить радость бытия, но и позволяет вовремя замечать и ослаблять слишком перетянутые узлы незримых пут коими от рождения до смерти опутаны их серые жизни. В последнее время такие вспышки случаются, крайне редко, и по столь ничтожным поводам, что неудобно и говорить. Да и гасятся они едва ли не дуновением ребёнка. Мне, к слову, как-то, удалось во время прогулки, шутки ради, распустить по домам большую сходку воинственно настроенного падла, истратив для этого треть суммы, которую я взял с собой из дома на мелкие расходы. Сами понимаете, откуда уж тут взяться серьёзному пожару? Да и случись заняться пламени, я глубоко убеждён, что ни быдло, ни падло, не обнаружат в себе достаточной смелости и самоотверженности дабы стать дровами для этого огня, ведь, как вы должно быть и сами понимаете, Алексей Иванович, одно дело приобщиться к общественному мнению, совсем другое страдать за мнимое общество. Вам случалось видеть их шествия?
Я кивнул.
- Согласитесь, что без смеха на это не взглянешь.
Я снова кивнул.
- Одно слово «коллективное бессознательное», - он усмехнулся. - В то время как мы - благосозидающие, скажу вам без ложной скромности, несомненно, обладаем коллективным сознанием. Поверьте, дорогой Алексей Иванович, то, что я вам сейчас говорю, это, отнюдь, не пустые слова. Это под присягой может подтвердить любой обитатель фешенебельных кварталов Янинды. Именно эта согласованность и помогает нам, на протяжении столь долгого времени, удерживать в нашем городе покой и порядок, не давая хаосу покидать пределы черепных коробок, а при надобности, сливаться воедино и не жалея ни собственных сил, ни общественных средств, бросаться на тушение избыточно яркой вспышки народного самомнения (он насмешливо улыбнулся). Учитывая, что, в отличие от них, нам есть что терять то действуем мы подчас весьма жестоко и отнюдь не без удовольствия. А уж в средствах и в методах, к которым мы прибегаем недостатка ни разу не обнаружилось. Как говорили древние китайцы: “Везде, где есть крестьяне, Бог посадил бамбук”. Китайская мудрость, настоянная на веках, некогда очень чётко провела «прямую» зависимости между осознанием каждого китайского крестьянина его места в муравейнике жизни и возможностью применить росший повсеместно бамбук в качестве упругого и крепкого стимулятора, случись какому-либо крестьянину, заглядевшись в небо, возомнить о себе лишнего. И, должен заметить, дорогой гость, эта взаимосвязь вполне универсальна не имеет привязки ни ко времени, ни к географии. Он внезапно замолчал, и устремил на меня пристальный взгляд:
- Алексей Иванович, - сказал он после недолгой паузы, - вы следите за моей мыслью?
Я кивнул.
- Простите меня великодушно, - он с силой прижал ладони к груди при этом вдохновенно закатив глаза, - мне просто на секунду показалось, что пока я говорил, вы мысленно находились где-то очень далеко отсюда.
-Нет. Что вы, -ответил я, - Я здесь. С вами. И мыслями, и чувствами.
-Тогда, - сказал он с улыбкой, -если вы не возражаете я вернусь к теме.
-Извольте.
- Когда-же проблема сходит с повестки дня, мы первым делом проводим работу над ошибками. Эта процедура, обычно, не занимает много времени. Я не знаю, как обстоят дела в ваших краях, дорогой гость, а у нас в Янинде, у каждой ошибки есть свои имя, фамилия, а иногда случается, что и должность. Батюшка мой покойный в этом удержи не ведал. Иной раз бывало, так увлечётся вразумлением очередного «оступившегося», что до смерти кнутом сердешного запорет. Впрочем, должен признать, что сейчас в Янинде подобные методы не в ходу, однако надобность во вразумлении нерадивых никуда не делась, и потому ныне каждый из нас и действует в силу своей мочи и фантазии. Я вот, приноровился молотком вколачивать в особо непонятливые головы правильное понимание текущего момента, и как раз сегодня вам посчастливилось стать свидетелем данной процедуры. Я на ваших глазах вразумлял Прометея.
- А орехи? - зачем-то спросил я.
Он улыбнулся, и опустил голову. Помолчав с минуту, он исподлобья посмотрел на меня, словно решая, достоин ли я того, чтобы открыться мне.
- Должен вам признаться, Алексей Иванович, - сказал он. - мой достойнейший отец не утруждал себя по части моего воспитания, всецело переложив эту функцию на плечи домашних учителей и гувернёров. Я это говорю не в укор моему родителю. Отнюдь. Тем более, что всё лучшее, все самые лучшие и сильные фракции нашего семейного характера перешли ко мне с кровью моих предков. Скажите, Алексей Иванович,
вам приходилось когда-нибудь слышать о том, что потомки кочевников, гораздо быстрее осваиваются в седле и находят общий язык с луком, нежели люди, чьи предки вели оседлый образ жизни?
Я согласно кивнул, хотя никогда прежде ни о чём подобном мне слышать не приходилось.
- Вот и в моём случае, - продолжал Викентий, - должно быть, имеет место нечто подобное. Во всяком случае мне не пришлось затратить слишком много времени на освоение многих жизненно необходимых навыков. И главным среди этих навыков я нахожу умение извлекать личную выгоду, в чём бы она не выражалась, из малейшего усилия, приложенного мною к чему бы то ни было, я неизменно, часто даже неосознанно, извлекаю пользу для себя. Если быть с вами откровенным до конца, я даже пёрышко в руки не возьму, не накопив прежде для этого достаточное количество поводов, что уж говорить о таком тяжёлом и серьёзном предмете, как молоток. Случилось мне напрячь усилия, дабы приложить молоток к твоей неразумной головушке, изволь вознаградить меня, за это, пусть даже и крохотным ореховым ядрышком.
Замолчав, он устремил на меня взгляд, под которым я на миг ощутил себя маленьким мальчиком, которому взрослый, только что разъяснил не по-детски сложный вопрос. Затем он вновь потянулся к своей чашке.
Я молча наблюдал за ним. Что ни говори, а этот ребёнок был дьявольски умён. Именно дьявольски, поскольку так мог бы рассуждать Сатана, пытающийся растолковать грешникам целесообразность пребывания их в геенне огненной.
Вокруг зеленело лето. В ветвях кустов и деревьев слышался шелест ветерка, щедро разбавленный голосами птиц. Лёгкий ветерок, временами врываясь на террасу этот ветерок приносил свежесть, напоенную ароматами цветов и трав.
Замолчав, он взял с тарелки эклер, и откусив добрую половину, принялся пережёвывать, энергично двигая челюстями.
Затем, закрыв глаза от наслаждения, он принялся слизывать крем с оставшейся в его руке половинки эклера.
Глядя на него, я не смог сдержать улыбки вспомнив себя в его возрасте.
После мы какое-то время сидели молча. Каждый из нас думал о своём. Не знаю какие мысли царили в голове моего собеседника, но я, глядя на этого жестокого и умного ребёнка с грустью думал о том, что вряд ли мне суждено дожить до тех времён, когда заведённая много веков назад в этом доме традиция, отмечать галочками на страницах огромной книги людей, настаивающих на том, чтобы человек, даже если он облечён огромной властью, обращался к ним на «Вы» потеряет свою актуальность.
- Алексей Иванович, - вырвал меня из размышлений голос Викентия. – у вас есть ко мне ещё вопросы?
-Есть.
-Я весь внимание.
-Скажите, каким предметам отдаётся предпочтение в случае, когда речь идёт о детях… я замялся. Мне было до скрежета зубовного противно называть словами «Падло» и «Быдло» людей, к которым по всем признакам относился и сам.
Не известно сколько бы продолжалась моя пытка если бы мой собеседник не пришёл мне на помощь:
-Я вас прекрасно понял Алексей Иванович, - сказал он с улыбкой. - и спешу удовлетворить ваше любопытство: основной упор в данном случае делается на истории. Точнее на самых героических её эпизодах. Это не случайность: видите ли, необходимо чтобы ребёнок с детства имел перед глазами примеры тяжких усилий, которые, в результате окончились великими свершениями, это формирует в его сознании если угодно картотеку паттернов, которыми впоследствии будем пользоваться мы. Кроме того, эти примеры необходимы ему самому в качестве своеобразных амортизаторов, смягчающих столкновение с суровой реальностью, которая поджидает его за воротами школы. Понимаете?
Я молча кивнул.
Мы подарили тишине ещё несколько минут.
-Алексей Иванович у вас больше нет ко мне ещё вопросов - сказал Викентий.
-Пожалуй нет. Хотя…
-Я слушаю.
На какое-то время я размышлял как бы поделикатнее задать интересующий меня вопрос, однако в конце концов, я решил действовать напрямик:
-Евдокия рассказала мне, что ваш отец был в Янинде важным чиновником, и, что его убили несколько лет назад. Это правда?
- Правда, - ответил он, и возможно мне это показалось, но в тот момент в его голосе скользнули пара тёплых нот, при том, что на его лице не дрогнул не единый мускул,
- Кроме того она сказала, - продолжал я, - что вы заменили отца. Справляетесь?
- Устаревшая информация, - бросил он усмехнувшись. -И вообще, я должен вас предупредить уважаемый Алексей Иванович, чтобы вы не слишком доверяли всему, что услышите от нашей дорогой Досеньки. Проводя дни и ночи в кутежах да забавах, она весьма отстала от общественной жизни нашего города, в силу чего ей, должно быть пока не ведомо, что незадолго до убийства моего отца, в нашем городе вступили в силу новые законы, согласно которым если умирает «благосозидающий», то все льготы и доходы, которые она давала ему при его жизни его должность в полном объёме в купе с самой должностью переходят его прямым наследникам, однако все служебные обязанности целиком и полностью возлагаются на его заместителей. Так что, отца я не заменил, хотя официально и занимаю его должность.
Немного помолчав, он тихо добавил:
- Его вообще никто и никогда не заменить не сможет. Тяжело вздохнув, он опустил голову.
Я наблюдал за ним не решаясь нарушить его молчание.
Прошло минуты две.
Наконец он поднял на меня взгляд:
- У вас, Алексей Иванович, есть ещё ко мне вопросы?
Я пожал плечами:
-Да, пожалуй, что нет.
- Можно тогда я задам вам вопрос?
- Конечно.
- Скажите... - начал было он, но осёкшись, замолчал и опустил голову. Прошло минуты полторы. Всё это время я не решался нарушить его молчания, чувствуя, что в данный момент в его душе звучат какие-то, очень важные для него струны.
- Скажите Алексей Иванович, - произнёс он едва слышно при этом не поднимая головы, - вам приходилось терять близких?
- Приходилось. - ответил я, и чуть погодя добавил, -И не раз.
Приподняв голову, он скользнул по мне из-под бровей мимолётным взглядом после чего, тяжело вздохнув, вновь опустил голову. На сей раз его молчание продлилось дольше.
Когда, спустя пару минут, он поднял на меня взгляд, в его больших, голубых глазах стояли слёзы. Да-да, дорогой читатель, это были самые настоящие человеческие слёзы.
Когда он заговорил от самоуверенного тона не осталось и следа.
- В тот день, когда убили папу, - сказал он, - мне показалось, что мир рухнул.
Он снова замолчал. Я понял, что он собирается сказать что-то очень важное для него, но никак не может подобрать для этого подходящих слов. Наконец, по-видимому, преодолев душевные преграды, он посмотрел на меня:
- Я хочу попросить вас, Алексей Иванович, об одном одолжении. - сказал он, делая после каждого вновь произнесённого слова небольшую паузу.
- Я слушаю, - ответил я.
- Пожалуйста, не рассказывайте никому о том, что вы сейчас увидите, - и он горько разрыдался. С треском обрушились декорации. Передо мной сидел обычный мальчишка, и горячие слезы, настоянные на одиночестве, стекая по его раскрасневшемуся лицу, смывали одну за другой, глупые холодные маски холодного цинизма, высокомерия, жестокости и гордыни, обнажая спрятавшегося под ними уставшего от своей неотвязной роли, ребёнка. Да, бесчувственного, да, жестокого, да, циничного, но всё-таки ребёнка.
Не в силах более оставаться безучастным, я поднялся со стула, и подойдя к нему, бережно положил свои ладони на его судорожно вздрагивающие плечи. Он поднял на меня свои большие, голубые глаза. Я провёл ладонью по его, мокрым от слёз, щекам. Он улыбнулся и уткнулся лицом в мой живот. Гладя его непокорные, светлые кудри, я с грустью думал о том, что совсем скоро я навсегда уеду из этого города, а он останется в этом огромном особняке, наполненном тягостными воспоминаниями, и будет изо дня в день играть свой, сколь однообразный, столь же и никому, по большому счёту, ненужный спектакль одного актёра, на который, под самый занавес придёт один единственный зритель - Смерть.
Постояв подле него ещё какое-то время я вернулся на своё место.
- Скажи мне, малыш, - обратился я к нему, дождавшись, когда его всхлипывания затихли, - а существует ли вообще в вашем городе, хоть малейшая возможность для простого человека, обладающего умом, трудолюбием, настойчивостью, исполнительностью, построить карьеру?
Признаться, задавая этот вопрос, я имел целью не столько получить от него интересующую меня информацию, сколько дать ему возможность отвлечься от обуревавших его, должно быть, в тот миг, тяжких мыслей.
Он ответил не сразу. На какое-то время он замер, затем, медленно подняв голову, он устремил на меня взгляд. Господь всемогущий! Кто б его теперь узнал. Его лицо, ещё минуту назад детское, беззащитное, теперь не выражало ничего кроме надменности. Глаза, превратившись в две узкие щели, поблёскивали льдом. От беззащитного, заплаканного ребёнка не осталось и следа, на его месте теперь восседал он, - хозяин жизни, исполненный осознанием дарованных ему судьбой и должностью мощи и славе, распорядитель чужих судеб, - благосозидающий.
- Малыш? - произнёс он медленно, словно пытаясь распробовать на вкус каждый звук в произносимом ими слове? - Благоволите-ка изъяснится милостивый государь Алексей Иванович, кто дал вам право на подобную фамильярность в мой адрес?
Сбитый с толку произошедшей на моих глазах переменой, я растерянно пожал плечами. Я хотел было извинится в надежде таким образом загладить свою оплошность, но он опередил меня:
-Я настоятельно вас прошу уважаемый, - процедил сквозь зубы Викентий, - впредь, во избежание неприятностей, не допускать подобного. Вам всё ясно?
Я молча кивнул.
-Прекрасно, - произнёс он на этот раз гораздо более тёплым тоном. - Отвечая на ваш вопрос, скажу, что подобная возможность полностью исключена.
Атмосфера за столом испортилась, и потому, когда Викентий спросил у меня, чем бы мне хотелось занять себя до обеда, я изъявил желание погулять по саду. Решительно отклонив предложение хозяина, сопровождать меня во время прогулки, я покинул террасу и устремился в глубь сада в душе надеясь, что птичьи трели и гудение шмелей помогут мне развеять тяжкие мысли, навеянные нашей беседой.
Около часа я бродил по выложенным жёлтой брусчаткой дорожкам, в тени ухоженных, аллей меж деревьев и кустов, однако прогулка не принесла мне ожидаемого облегчения. Напротив. Чем дальше, тем сильнее во мне крепло желание как можно скорее покинуть этот дом. В один момент мне даже показалось, что ещё немого и я, не выдержу, и перемахнув через ограду сбегу, однако, заставший меня за этими размышлениями слуга не дал этому желанию воплотится в жизнь, позвав меня к столу.
После обеда я, отклонив предложение хозяина искупаться и позагорать, снова отправился гулять по саду.
Страстное желание побродить по траве босиком накрыло меня едва я обогнул бассейн.
Опустившись на траву, я разулся, снял носки, и рассовал их по ботинкам. Затем поднявшись на ноги, я поднял с земли ботинки и держа по одному в каждой руке, неспешно двинулся в глубь сада, с наслаждением погружая стопы в нежно-зелёный ворс. Вскоре я вышел на довольно обширную поляну, в центре которой, подобно гигантскому термитнику, возвышалась небольшая декоративная руина, над которой раскинул свои ветви японский багряник. Какое-то время я стоял, наслаждаясь подставив лицо дыханием внезапно налетевшего ветерка, после чего, неспешным шагом направился к руине.
Обогнув руину, я опустился на траву. Поставив ботинки по обе стороны от себя, я обхватил руками колени, и прильнув спиной к шершавому стволу закрыл глаза. Несколько минут я просидел неподвижно, наслаждаясь тишиной и свежестью. Внезапно до моего слуха донеслись шаги. Я открыл глаза. Со стороны липовой аллеи, ко мне направлялся охранник. Я принялся поспешно обуваться, внутренне готовясь услышать что-нибудь вроде: «Хозяин просит вас пожаловать» или ещё что-нибудь в подобном духе, Охранник приблизился к тому месту, где я сидел как раз в тот момент, когда я, закончив завязывать шнурки, поднялся на ноги.
Как оказалось, охранник нашёл меня для того, чтобы сообщить, что за мной приехали. Я поблагодарил охранника, после чего мы направились в сторону ворот.
Автомобиль Евдокии, стоял напротив ворот, отбрасывая яркие блики. Хозяйка стояла чуть в стороне, полностью погружённая в созерцание собственных ногтей. Увидев меня, она, не проронив ни слова, жестом руки пригласила меня садиться, сама же она заняла водительское место.
Дождавшись, когда я пристегну ремень безопасности, она коротко бросила, поворачивая ключ зажигания:
- Сама поведу, Кузьма остался дома, - и едва автомобиль тронулся с места, девушка тихо добавила:
- С твоим драндулетом возится.
Несколько минут мы ехали в тишине.
- Ну что, гость московский, побеседовал с Викентием Ермолаевичем? - обратилась ко мне Евдокия, когда наш автомобиль выехав на дорогу, покатил мимо окрашенных в нежно-алые тона вечернего заката, стен, и кованных оград, за которыми, в зелёных гротах садов и парков, уже собирались первые сумерки, готовясь, выплеснувшись наружу, затопить собою весь город.
- Побеседовал. - коротко ответил я.
- Ответил он на твои вопросы?
- Ответил.
- Он очень несчастный и хороший человек, - глубоко вздохнула Евдокия после короткой паузы. - Никогда не отказывает людям. А о его благородстве в нашем городе знает каждый. Что тут скажешь, - достойнейший продолжатель своей великой династии.
По возвращении домой мы сели за ужин, который состоял для хозяйки из нескольких листиков салата и стакана какого-то сока, а для меня из тарелки жаренной картошки, огромной котлеты и кружки крепкого и очень сладкого чая, Евдокия обратилась ко мне:
- Насколько я понимаю, гость московский, в Янинде тебе больше делать нечего? - обратилась ко мне Евдокия, когда ужин подходил к концу.
Я кивнул.
- Тогда мы с тобой поступим следующим образом: сегодня, переночуешь у меня, а завтра с утра, отправишься в путь. Договорились?
- Договорились. - ответил я.
- Ну вот и чудненько, - произнесла она равнодушным тоном. - Извини, гость московский, больше сегодня тебе времени уделить не могу. Мне нужно ещё успеть привести себя в порядок, скоро за мной подруги заехать должны. Поедем в клуб. Кстати, это тоже своего рода местная традиция. Не знаю, как там у вас в Москве, а у нас, в Янинде, тебя не пустят ни в один элитный бардак пока не приведёшь себя в образцовый порядок. Вот такой парадокс. - и, хотя при этих словах на лице её не дрогнул ни один мускул, я на всякий случай улыбнулся.
Затем, поднявшись из-за стола, Евдокия подошла к стене, где в полутора метрах от пола маленькой точкой чернела кнопка. Нажав на кнопку, Евдокия вернулась за стол. Спустя минуту, открылась дверь и в комнату вошёл Кузьма. На этот раз на нём была самая обычная белая рубашка и чёрные брюки, на ногах его были туфли из мягкой кожи.
-Проводишь гостя в комнату для гостей, - сказала она, -и до моего возвращения поступаешь в его полное распоряжение. Всё ясно?
Поклонившись хозяйке, Кузьма жестом руки пригласил меня следовать за ним. Следуя за моим провожатым, я не сводил с него глаз. Мне не давала покоя его походка. Странная надо сказать, это была походка: Он шёл, гордо выпрямив спину, походкой какой ходили ливрейные дворецкие в фильмах про Англию девятнадцатого века. Хорошо. Но я-то находился не в Англии девятнадцатого века, я находился в Янинде двадцать первого.
Комната для гостей располагалась на втором этаже, левого крыла особняка. Следуя за моим провожатым, я не сводил с него глаз. Мне не давала покоя его походка. Странная надо сказать, это была походка: Он шёл, гордо выпрямив спину, походкой, какой ходили ливрейные дворецкие в фильмах про Англию девятнадцатого века. Хорошо. Но я-то находился не в Англии девятнадцатого века, я находился в Янинде двадцать первого. Впрочем, тайна странной сей походки открылась вскоре.
Открыв передо мной дверь, Кузьма предупредительно отступил в сторону.
Переступив через порог, я оказался в небольшой прихожей. По левую сторону располагался встроенный стенной шкаф. По правую две двери. На каждой из дверей имелись таблички с изображениями ангелочков. Ангелочек на первой двери восторженно прижав кулачки к груди, подставлял пухлое личико под струю. Ангелочек, изображённый на второй двери выпятив животик, сосредоточенно справлял нужду. На него то и указал вошедший следом за мной Кузьма:
-Можно- с мольбой в голосе вымолвил он. Его лицо в этот миг выражало нечеловеческую муку.
Признаться я не сразу понял, чего от меня хотят, а когда понял, то не смог сдержать улыбку.
-Конечно, - сказал я.
Когда Кузьма скрылся в туалете, я проследовал в комнату и осмотрелся. Комната, в которой мне предстояло провести ночь была довольно просторной. Впрочем, отчасти подобное впечатлению сие помещение я было обязано довольно скромной обстановке. Из мебели в комнате имелась только, большая кровать, и стоящий у стены табурет. По полу, от самого порога до противоположной стены, узкой сине-зелёной полоской протянулась мягкая ковровая дорожка.
Вечерние сумерки, проникая сквозь занавеску на окне, вкупе с синим шёлком, которым были обтянуты стены помещения, рождали в душе ощущение покоя. Не в силах сдерживать себя я, пересёк комнату и опустился на край кровати. Посидев какое-то время, я уже хотел было откинуться на спину, однако, в этот момент, в тишину ворвался звук спускаемой воды, следом зажурчал кран, тонко скрипнули петли открываемых дверей, послышались приближающиеся шаги. Это был Кузьма. Едва переступив порог комнаты, он звонко хлопнул в ладоши, и в тот же миг мягкий, матовый свет, излучаемый множеством вмонтированных в потолок, крохотных светильников, бросившись вниз, затопил собою всё доступное ему пространство.
Прежде чем оставить меня одного, Кузьма предупредил, что если мне вздумается принять перед сном душ, то всё необходимое для этого я смогу найти в стенном шкафу в прихожей, если внезапно, среди ночи, потребуется его помощь, я могу вызвать его, не вставая с постели, с этими словами он указал на маленькую чёрную кнопку в стене над кроватью.
Оставшись один, я решил принять душ.
В прихожей в, шкафу я нашёл огромное махровое полотенце и мягкие тапочки.
Душ, надо заметить, был выше всяких. Должен сознаться, у меня ушло не трёх минут для того, чтобы разобраться в причудливой системе регуляции температуры воды. Когда же мне это наконец удалось, я едва не заныл от удовольствия, ощущая на поверхности своей кожи нежные касания упругих, тёплых струй.
После душа я несколько минут прохаживался по комнате, дожидаясь пока обсохнет моё тело, а затем улёгся в кровать и, звонким хлопком, погрузив комнату во мрак, закрыл глаза.
«Интересно, - думал я, погружаясь в сладкую бездну сна - выйдет ли завтра хозяйка меня проводить?»
Глава пятнадцатая.
Утром, меня разбудил всё тот-же Кузьма.
Когда, одеваясь, я спросил его о хозяйке, он, приложил ладонь ко рту, словно в тот момент комнате находился кто-то ещё, кого ему не хотелось бы разбудить, прошептал:
- Самих будить не велено до полудня. Они вернулись домой довольно поздно, и несколько навеселе.
После завтрака, состоящего из глазуньи с беконом и чашкой крепкого сладкого кофе, я попросил Кузьму проводить меня к моему автомобилю, что он и сделал.
Признаться, я не сразу узнал в стоящем у раскрытых настежь ворот автомобиле свой мерседес.
Каждая деталь сияла чистотой. В лобовом стекле отражались плывущие по небу облака. Что ни говори, а Кузьма явно знал толк в обращении с автомобилями.
Сев за руль, я посмотрел на датчик уровня топлива. Бак, к моей радости, вновь был полон.
- Я поставил вам в багажник три полные канистры, - сказал Кузьма, перехватив мой взгляд.
На соседнем сидение стояла моя фляга. Я не стал проверять её содержимое, будучи уверен, что она полна свежей воды, а может статься и чего-нибудь получше.
Повернув голову, я бросил взгляд на заднее сиденье: корзина исчезла. На её месте стояли, прислонившись к спинке сидения, два больших белых пакета, наполненных всевозможными коробками, баночками с маринованными овощами, и вакуумными упаковками с со всевозможными деликатесами.
- Это вам от хозяйки. - пояснил Кузьма, когда я устремил на него вопросительный взгляд. - Накануне, перед тем как отправиться спать, она разбудила меня и велела собрать вам еды в дорогу.
Я попросил его поблагодарить хозяйку от моего имени, в душе понимая, что моя благодарность ей нужна не больше, чем привет, который я привёз ей из Можни.
- Только вот часы и радио починить так и не смог, - смущённо проговорил Кузьма, когда я поблагодарил его за проделанную работу.
Я уже хотел было завести двигатель, когда Кузьма остановил меня:
- Подождите-ка минутку - попросил он, и повернувшись устремился в сторону дома. Я проводил его взглядом до самых дверей, а когда его рослая фигура скрылась из виду, я обвёл взглядом двор, который мне предстояло в скором времени покинуть навсегда.
Вскоре послышался звук открываемой двери. Это был Кузьма. В левой руке он нёс бумажный пакет, вроде тех, в каких в дни моего детства в некоторых магазинах отпускались сыпучие продукты.
-Вот, - произнёс Кузьма, протягивая мне пакет. - Это вам от Викентия Ермолаевича. Утром прислал с посыльным.
Взяв пакет, я осмотрел его со всех сторон и обнаружил надпись, сделанную детским, хотя и довольно аккуратным, почерком.
Присмотревшись, я прочёл: «Носкову Алексею Ивановичу, в знак благодарности, за любезно предоставленную возможность пополнить нашу семейную коллекцию».
Несмотря на любопытство, читавшееся в глазах Кузьмы, я решил отложить осмотр содержимого пакета. Убрав пакет в отделение для перчаток, и, попрощавшись повернул ключ зажигания.
Я был в пути уже минут десять, и всё это время мои мысли неуклонно влекли меня к пакету что лежал в моём бардачке. Мне мучительно хотелось поскорей узнать, чем на прощание одарил меня Викентий.
Устав бороться с любопытством, я припарковал свой автомобиль напротив старого киоска.
Открыв бардачок, я вынул из него пакет.
Устроив пакет на коленях, я раскрыл его и заглянул внутрь.
То, что я увидел, заставило меня улыбнуться:
Конфеты. Самые обычные шоколадные конфеты, те, что придают детству привкус счастья. Изображённые на разноцветных обёртках розовощёкие поросята, большеглазые слонята, полнотелые медвежата, улыбаясь смотрели на меня. «Ребёнок вы и есть ребёнок, Викентий Ермолаевич, не смотря на всю вашу родословную» - подумал я.
Закрыв пакет, я уже хотел было убрать его в багажник, как вдруг ощутил под подушечками пальцев, на дне пакета нечто объёмное.
Вскоре я извлёк на свет небольшой кулёк.
Поставив пакет с конфетами на приборную панель. Я аккуратно раскрыл кулёк, и высыпал себе на ладонь с десяток леденцов. Словно разноцветные стёклышки, высыпавшиеся из разбитого калейдоскопа, лежали они на моей ладони, отбрасывая в свете, едва начавшегося дня, тусклые, похожие на злые улыбки, блики. Внезапно перед моим мысленным взором встала ужасная картина, которую я видел накануне - я увидел десятки людей, которые, пыхтя и толкаясь с искорёженными, злобой и алчностью, лицами, выискивали в дорожной пыли ничтожные кусочки цветной карамели, подобные тем, что лежали на моей ладони.
Чем дольше я глядел на леденцы, тем сильнее в моей душе крепло желание как можно скорее избавиться от них. В конце концов я уже хотел было бросить леденцы в окно, когда внезапно меня настигло осознание, что, поступив таким образом я тем самым уподоблюсь тем хитрым, подлым, жестоким людям, именующим себя «Благосозидающими».
Ссыпав леденцы обратно в кулёк, я, старательно, завернул его и положил на соседнее сидение. Затем, закрыв пакет с «медвежатами» и «слонятами» я убрал его назад в бардачок, и завёл двигатель.
Следя за дорогой, я попутно обшаривал взглядом тротуары в поисках урны, наконец мне повезло. По обе стороны от роскошных кованных ворот, стояли две чугунные урны, выполненные в виде мортир, устремивших свои короткие стволы в зенит.
Припарковавшись у обочины, я взял кулёк с леденцами и покинув салон быстрым шагом устремился к вылез из машины и быстрым шагом направился к одной из урн. Приблизившись, я бросил кулёк в урну. Возвращаясь к автомобилю, я несколько раз рефлекторно отер о штанину освободившуюся руку.
Вскоре фешенебельные кварталы Янинды остались позади. За окнами моего мерседеса, по обе стороны от дороги, грязной стеной, потянулись унылые, однообразные строения с ветхими крышами, и обшарпанными стенами, покрытыми размашистыми граффити. Улицы из тихих и безлюдных, сделались шумными и суетными.
Чем дальше я удалялся от фешенебельных кварталов города, тем больше становилось на дорогах автомобилей. В конце концов дошло до того, что на одной из улиц я даже попал в пробку. Сначала я, как истинный москвич, подумал было, что пробка создана каким-то важным «благосозидающим», спешащим по неотложным делам.
Ещё сидя в машине, я услышал нестройный гул сотен голосов. Гул нарастал с каждой секундой. Когда я, посидев с минуту не подвижно я покинул салон, в этом гуле уже можно было различить отдельные голоса. Я прошёлся, взглядом по запрудившим улицу автомобилям. Здесь были машины городского транспорта, всевозможных служб, включая кареты скорой помощи. Основную же массу составляли обычные легковушки. За исключением двух или трёх экземпляров, которые, не греша против истины, можно было бы назвать приличными, всё на что падал мой взгляд подпадала под определение «металлолом на колёсах».
В этот момент за моей спиной чей-то гневный голос гневно произнёс:
«Вот падлы проклятые. Житья от них нет. И куда только городская власть смотрит?»
Я повернулся. Говорившим, оказался невысокий кряжистый мужик в кожаной жилетке, надетой поверх белой футболки, и парусиновых штанах. Его некрасивое, покрытое мелкой сыпью веснушек лицо, выражало всю полноту его негодования. Опёршись спиной на дверь своего старенького пыльного пикапа, он, явно нервничая, пытался извлечь из пачки непокорную папиросу.
Когда пробка “рассосалась” я продолжил свой путь.
На одной из улиц я заметил человека, лицо которого мне показалось очень знакомым. Он брёл по тротуару с задумчивым видом, глядя себе под ноги. Вскоре я его вспомнил. Это был тот несчастный, которого на моих глазах, «вразумлял» Викентий.
Припарковывая машину напротив, пестрящей, полуистлевшими афишами, тумбы, я попутно копался в памяти, пытаясь вспомнить имя этого человека. Наконец мне это удалось:
«Прометей». Ну конечно же. Именно так назвал этого человека Викентий.
Я догнал Прометея в тот момент, когда он, свернув за угол, направлялся в сторону дорожного перехода. Я окликнул его.
Остановившись, он повернулся, и устремил на меня затравленный взгляд.
Представившись я протянул ему руку, он несколько секунд удивлённо смотрел на неё, словно это было какое-то диковинное существо. Затем он поднял взгляд на меня. С минуту мы неотрывно смотрели друг на друга. Дабы хоть чем-то заполнить возникшую паузу, поинтересовался у него, узнаёт ли он меня? Он молча кивнул.
Наверное, в тот миг, мне следовало бы проявить милосердие и оставив этого несчастного в покое, вернуться к машине и отправится своей дорогой, но упустить возможность пообщаться с человеком, который смахнул в одночасье все мои прежние представления о том, до какого уровня может дойти смирение человека, я не мог.
Узнав, что Владимир (именно это имя, с трудом выдавил из своей груди, отвечая на рукопожатие), направлялся в одно из заведений, дабы перекусить, я предложил подбросить его до места. Он согласился.
Спустя несколько минут, мы уже сидели за столиком в довольно грязном, маленьком кафе, расположившемся на окраине города, между заброшенным одноэтажным зданием и обширным плотно затянутым крапивой и репьём пустырём, с трёх сторон огороженным покосившимися заборами.
Кроме нас посетителей в кафе не было.
Вскоре, к нашему столику, неторопливым шагом, подошла официантка, (пусть меня простят все официантки мира, за то, что мне приходится называть этим словом толстую, потную женщину с рябым, некрасивым лицом, красными не то в следствие недосыпа, не то с перепоя, глазами, держащую в желтоватых зубах мятую папиросу). Надетый на ней в грязный халат, бывший, судя по всему, некогда белым, казалось, ещё немного и лопнет, не в силах более сдерживать огромную грудь, которую её обладательница горда несла перед собой, как единственное, внятное предложение этому миру. Делая заказ, мой новый знакомый, к моему удивлению, произнёс всего одно слово: «Стадник».
Затем он поинтересовался у меня не желаю ли я чего, я ответил, что не голоден и попросил принести мне только стакан горячего чая с лимоном. - Напомните, пожалуйста, как вас зовут? - обратился ко мне Владимир, когда официантка удалилась, окинув меня, напоследок, сердитым взглядом.
Я назвал своё имя.
-Вы, Алексей меня извините пожалуйста, - с виноватой улыбнувшись сказал он, - Просто у меня с некоторых пор, на имена память плохая. Итак, о чём вы Алексей хотели со мной поговорить?
- Знаете, Владимир, - начал я - прожив на свете уже довольно много лет, я повидал не мало разного, но признаюсь, то, что мне довелось увидеть вчера, повергло меня в шок. Честно говоря, я до сих пор не могу прийти в себя. Я имею ввиду ту сцену, когда вы,.. - я, осёкся. Слова, которые, за миг до этого рвались из моей души наружу, внезапно застыли на месте. Я вдруг со всей очевидностью осознал, что, отвечая на мои расспросы относительно той ужасной, унизительной процедуры, которой он подвергся на моих глазах, (а, к слову, именно это составляло мой интерес) ему придётся вновь пройти через все это.
В этот момент на мою удачу принесли заказ.
Я, признаться, не без удивления, узнал, что то, что мой собеседник назвал словом «стадник» являлось набором блюд, состоящим из тарелки густого борща, салата «Оливье», хорошей порции пельменей, приправленных густой сметаной, четырёх кусков чёрного хлеба. Довершали картину два гранёных стакана: один, судя по цвету, с томатным соком, другой, судя по запаху, с водкой.
Медленно расставляя на столе тарелки и стаканы официантка, изредка метала внимательные взгляды то в меня, то в моего собеседника.
Когда, подхватив пустой поднос, официантка удалилась, бросив через плечо дежурное: «Приятного аппетита» я предложил Владимиру отложить беседу до окончания трапезы. Пожав плечами, он взял стакан с водкой, и осушил его в несколько глотков. Поставив пустой стакан на стол, он в два счёта разделался с «оливье». Затем, осторожно придвинув к себе тарелку с борщом, он взял в одну руку ложку, а в другую кусок хлеба и приступил к трапезе. Глядя на то, с каким аппетитом он отправляет в рот каждую ложку, я подумал, что по всей видимости, ему не часто приходится так есть. Покончив с борщом, он отодвинул в сторону пустую тарелку и взялся за пельмени. Какое-то время, вороша вилкой исходящие паром тельца, он придирчиво осматривал один пельмень за другим. Наконец, подобрав удовлетворяющий его экземпляр, он наколол его на вилку и, отправил его в рот. Закрыв глаза от наслаждения, он принялся старательно пережёвывать пельмень. Запив проглоченный пельмень томатным соком, но вновь и вновь повторял эту процедуру до тех пор, пока и тарелка, и стакан не опустели полностью.
Отерев губы бумажной салфеткой, он смял её в шарик, который тут-же отправился в один из пустых стаканов.
Затем он устремил на меня взгляд, говорящий, что он вполне готов к беседе.
В этот момент к нашему столику снова подошла официантка с подносом. Поставив на поднос пустую посуду, она тщательно протёрла стол тряпкой, при этом оросив воздух парами хлорки
- Владимир, - обратился я к нему, когда официантка удалилась, - я в вашем городе человек случайный, и после нашей беседы я навсегда уеду. Навсегда. И мы с вами никогда больше не увидимся. Не смогли бы вы мне немного рассказать о себе, о своей жизни.
Признаюсь, задавая вопрос таким образом, я держал в мыслях, что, мой собеседник, как и всякий выпивший, не упустит возможности излить кому-нибудь свою душу.
Как показало будущее, мой расчёт был верным.
Начав робко, мой собеседник мало по малу разговорился. Я постараюсь, дорогой читатель, по памяти изложить ниже историю, рассказанную мне Владимиром, по возможности не упуская ничего.
Из рассказа моего собеседника следовало, что по материнской линии он принадлежал к довольно знатному, хотя и обедневшему, роду, начало которому, согласно семейной легенде, положил один славный муж, ознаменовавший себя тем, что во вовремя одного из крупных восстаний, одним из вдохновителей, к слову и являлся и он когда дела когда восстание приблизилось к решающей точке он переметнулся на сторону «благосозидающих», и раскрыл противнику все планы своих бывших товарищей по оружию и сословию. Именно его информация в итоге и решила исход дела. Восстание было успешно подавленно, а сметливый предатель (лучше называть вещи своими именами) был обласкан победителями. Среди прочих благ, ему был пожалован роскошный особняк, солидная пожизненная пенсия. Однако главным приобретением стала наследственная должность, дающая право ему и всем его потомкам причислять себя к сословию «благосозидающих». Так в историю города Янинды вступил и двинулся сквозь века уверенной поступью, новый владетельный род. И продолжалось это шествие вплоть до того злосчастного дня, когда один из отпрысков этого рода, тот самый, что сидел теперь напротив меня, не совершил роковой переход, но уже в противоположном направлении.
Итак, как я уже сказал, род, к которому принадлежал наш герой, считался в Янинде весьма знатным, и долгое время был очень богатым, однако к моменту рождения Владимира, от былого великолепия остались лишь громкая фамилия да спесь. Однако в Янинде имя и принадлежность к сословию «благосозидающих» сами по себе всегда являли собой весьма немалый капитал, способный приносить его обладателю неплохие дивиденды, ибо помогать своим среди представителей сословия благосозидающих считалось своего рода доблестью. Этому отпрысков знатных семейств учили с раннего детства. Сегодня прикрыл ты, завтра прикроют тебе.
Чаще всего помощь заключалась в том, что нуждающемуся находили необременительную должность. Если же таковой в данный момент не имелось, то такая должность придумывалась специально собиравшимся для этих целей советом.
В случае нашего героя, ничего подобного не требовалось. Вместе с общественным положением, он унаследовал от предков несколько некогда действительно важных постов которые с течением времени превратились в необременительные синекуры, которые подобно, родовым поместьям, продолжали исправно кормить несколько поколений семейства, к которому принадлежал наш герой, при этом, не требуя взамен, ни малейших усилий.
Проступок, стоивший Владимиру места в сонме богов, заключался в нескольких словах, произнесённых им во время одной из приватных бесед. Дело было так:
Однажды, находясь в гостях у одного из своих друзей, после нескольких проигранных партий в бильярд, наш герой был приглашён хозяином в баню.
Сидя после великолепной парилки за роскошно сервированным столом, ощущая на языке послевкусие, оставленное ломтем копчёной сёмги, которым была заедена рюмка марочного коньяка, наш герой, поддавшись внутреннему порыву, бросил в сердцах, что по его глубокому убеждению в этом мире что-то очень сильно не так.
Когда изумлённый хозяин, осторожно поинтересовался у гостя что же именно его не устраивает, тот, очевидно, войдя в раж, с укором в голосе воскликнул, что, по его глубочайшему убеждению, ни один порядочный человек не может считать справедливым положение вещей, при котором одни имеют возможность париться в баньках, пить дорогие напитки, лакомится разносолами, в то время как другие вынуждены прозябать в нищете. Дорогой читатель ты можешь, заснув юношей проснувшись по утру, и взглянув на себя в зеркало найти себя дряхлым стариком; ты можешь засмотревшись на мраморную статую обнажённой женщины просьбу впредь вести себя скромнее; ты, чёрт возьми, даже можешь найти на просторах нашей с тобой необъятной родины универмаг в котором вес продуктов указанный на ценниках полностью совпадёт с весом который покажут контрольные весы, но и тогда тебе и на сотую долю не приблизится к той степени изумления, какую произвело на хозяина заявление гостя.
Случись нашему герою произнести нечто подобное во всеуслышание, при большом скоплении народа, или, скажем, поделись он своим мнением с согражданами по средством прессы, его судьба не претерпела бы никаких перемен. Негласные законы его сословия не только не препятствовали подобным эмоциональным всплескам, но даже в какой-то степени, потворствовали им. Не было в Янинде такого представителя привилегированного сословия, который бы, желая пощекотать себе нервы и взбодрить загустевшую кровь, не размещал бы хотя бы раз в год в городской газете, разгромную статью, в которой он гневно обличал, царящие в его среде, нравы. В Янинде сие занятие издавна считалось невинным развлечением, вроде английской охоты на лис, когда участников интересует не столько добыча, сколько соблюдение ритуала, поза, с которой тот или иной персонаж держится в седле, расторопны ли егеря, хорошо ли подчиняются командам псарей гончие собаки.
Однако кулуарные разговоры на подобные темы осуждались всеми жителями Олимпа безоговорочно. Они считались чем-то вроде удара исподтишка.
Впрочем, всё сказанное нашим героем вполне могло остаться пьяной блажью, память о которой выветрилась бы к утру будь друг нашего героя другом последнему в нашем с тобою, читатель, понимании этого слова. Однако, на беду Владимира, этот человек был прежде всего представителем своего сословия, в котором слово «друг» имело исключительно декоративную функцию.
Владимир умолчал в своём рассказе, чем дело закончилось в тот день, лишь, вскользь заметив, что спустя всего пару дней как содержание злополучной беседы, так и обстоятельства, при которых она произошла, стали известны всем без исключения обитателям Олимпа.
Сначала нашего героя перестали приглашать на дружеские застолья и торжества. Затем офисный планктон, которому прежде полагалось вставать, едва Владимир переступал порог какого бы то ни было кабинета, перестал даже здороваться с ним при встрече. И всё это время Владимир ощущал на себе насмешливые взгляды окружающих. Затем обнаружились служебные обязанности, которыми наш герой, как оказалось, доселе злостно пренебрегал. Думаю, дорогой читатель мы с тобой, как люди взрослые, понимаем, что всё вышеперечисленное, может означать только одно: планомерное и методичное выживание человека со службы. Понимал это и Владимир. Какое-то время, он пытался не обращать внимания на окружающих, уверяя себя в том, что ему нет до них никакого дела. Это оказалось труднее, чем казалось на первый взгляд. Каждое утро он продолжал ходить на службу. И чем сильнее к нему придирались, тем более усердно и аккуратнее он выполнял свои обязанности. Однако не зря говорят кто ищет, тот найдёт, и случай с Владимиром не стал исключением, и однажды, заглянув в почтовый ящик он обнаружил в нём, помимо кипы газет и счетов, конверт. Обнаруженное в конверте извещение сухим, канцелярским языком сообщало нашему герою, что в связи с систематическими прогулами, и ненадлежащим отправлением своих непосредственных обязанностей, он освобождается от занимаемой должности. В тот миг Владимир не придал случившемуся особого значения, в душе полагая, что ему удастся восстановиться на службе, поговорив с влиятельными знакомыми, (такие у него имелись), однако, надо быть романтиком до последней степени, чтобы полагать, что влиятельная персона, с прежними охотой и готовностью, откликнется на просьбу о помощи, вчерашнего обитателя высших сфер после того, как последний превратиться во всеми презираемого отщепенца.
Долго наш герой обивал пороги, когда-то столь гостеприимных для него, кабинетов, всё было напрасно. Ни в одном из них, ему не только не помогли, но даже ни разу не предложили сесть. Не обошли стороной перемены и личную жизнь нашего героя. Своей семьи у него не было, но, его ближайшее окружение, узнав о случившемся, отреагировало по-разному: одни в тайне радовались, что на этот раз беспощадный молот судьбы ударил по тому, кому надлежало самому орудовать этим молотом. Другие ему сочувствовали, но в целом никому до Владимира не было никакого дела.
Привилегированное сословие, к которому он и его предки принадлежали на протяжении долгих веков, больше не видело в нём своего.
Однажды, Владимир проходил мимо одного из крупных магазинов, возле дверей которого собралась группа «благосозидающих». Многих из стоящих Владимир знал с детства. Остановившись, он поздоровался с каждым из знакомых. Ни один из них не ответил на его приветствие. Когда, смущённо потупив голову, он двинулся дальше, кто-то из группы бросил ему в спину:
- Прометей.
Следом грянул дружный смех.
С того дня за ним и закрепилось это прозвище.
Следующим этапом унижения был суд.
«Уж закон то, который в Янинде из покон веков создавался и принимался исключительно «благосозидающими» для защиты сословных интересов, встанет на его сторону» - рассуждал Владимир, направляясь в суд, где должно было рассматриваться дело о законности его увольнения со службы. Однако сомнения в собственной победе появились у нашего героя уже в самом начале слушания. Пока адвокат, маленький плешивый человечек, в дорогом, двубортном, сером костюме, держа перед очками в золотой оправе, листок, торжественно, произносил, пламенную речь, о попранном достоинстве отпрыска знатного рода. Владимир неотрывно смотрел на судью - необъятную даму, с причудливой причёской на голове, и огромной бриллиантовой брошью на груди, которая с отсутствующим видом смотрела в зал, при этом плечи её слегка подёргивались. Размышляя над природой этих конвульсий, наш герой заключил, что, должно быть, в данный момент в её объёмной груди клокочут волны праведного гнева, который она вот-вот изольёт на его обидчиков, однако, в какой-то момент судья, решила поправить причёску и Владимир заметил, что в оба отягощённых огромными золотыми серёжками ушка судьи вставлены крохотные, беспроводные наушники. Апогей фарса был достигнут в тот момент, когда судья, достав из стоящей рядом с её креслом, сумки и принялась раскладывать перед собой на столе бутерброды. Конец терпению Владимира настал в тот момент, когда судья вынула из сумки термос и нацедив в стаканчик чая неспешно принялась за еду. Не в силах более выносить подобное, наш герой покинул зал суда.
Последнее на что возложил Владимир свои надежды, была городская пресса.
«Если не удалось склонить на свою сторону закон, - думал он, - придётся обратиться за помощью к гражданам города. В конце концов, разве не ради них он незаслуженно пострадал. Не может же его жертва оставить и их равнодушными. Именно в этом ключе была написана за ночь, статья, которую Владимир на утро отнёс в редакцию городской малотиражки.
Никогда он не чувствовал такого подъёма духа, как в то утро, возвращаясь из редакции домой.
За несколько кварталов от дома, Владимир услышал громкие крики. Он остановился. С каждой минутой крики становились всё громче. Вскоре из-за угла большого, трёхэтажного особняка, медленно, словно разноцветная, гигантская гусеница выползла длинная колонна.
Глядя на светящиеся восторгом лица проходящих мимо людей, Владимир вдруг ощутил чувство сиротливого одиночества. Кому из них было до него дело? Кому!?
Совсем недавно прошёл дождь, и асфальт тротуара, на котором стоял наш герой был покрыт большими лужами. Подойдя к одной из них, Владимир глянул на своё отражение и не узнал себя. На него смотрел не, уверенный в себе хозяин жизни, а растерянный, пожилой, и сильно напуганный человек.
«Кто ты теперь? Где твое место?» - спрашивал Владимир мысленно своё отражение. - Правильно! В луже.
Сунув руки в карманы плаща, он в одном из них нащупал клочок бумаги. Вынув клочок на свет, он развернул его. Это была квитанция о приёме его статьи, которую ему выдали в типографии
Стоя на мокром тротуаре, и глядя на квитанцию в руке, Владимир внезапно осознал, всю наивность своих надежд и чаяний, возлагаемых на общественное мнение. Граждане города Янинда, не могли встать на его сторону, поскольку не было у него отныне никакой своей стороны. Смяв квитанцию, он бросил её в лужу. Коснувшись поверхности воды, бумажный комочек, гонимый прохладным ветром, устремился к противоположному берегу лужи, в том направлении, куда устремилась толпа.
Постояв немного, Владимир тяжело вздохнул, и, сунув руки в карманы плаща, медленно побрёл дальше.
Вскоре начались трудности иного порядка. Если прежде бытие Владимира осыпалось снаружи, с фасадной, так сказать, стороны, то теперь трещины пошли уже по несущим конструкциям.
Вернувшись однажды с прогулки домой, наш герой обнаружил ожидающую его возле дверей квартиры молодую особу. Представившись представительницей одного из отделов местного самоуправления, в чьём непосредственном ведении находится жилищное хозяйство города, девушка, вручила Владимиру большой пакет. Дождавшись пока Владимир поставит все необходимые подписи в бумагах, девушка, не прощаясь удалилась, окинув напоследок нашего героя, презрительным взглядом.
Войдя в квартиру, Владимир, прямо в прихожей, не раздеваясь, поспешно вскрыл пакет, в душе полагая, что держит в руках, официальное извинение, и нижайшую просьбу вернуться к исполнению своих обязанностей, однако, документы, которые он вынул из пакета заставили его похолодеть от ужаса.
Это было извещение, сообщающее о том, что в ходе состоявшейся недавно ревизии жилфонда выяснилось, что принадлежащая нашему герою квартира, была, в своё время, приобретена в собственность с некоторыми нарушениями, в связи с чем ему предписывалось её освободить в означенные сроки. Дело заключалось в том, что много лет назад, когда нашего героя и на свете то не было, одним из его предков при оформлении в собственность квартиры, были допущены кое-какие незначительные огрехи. И оставаться бы этим незначительным огрехам незначительными до скончания времён, не случись с Владимиром всего того, о чём было поведано выше. Однако, как известно, что можно Юпитеру, то нельзя быку: Владимир это знал лучше многих. Занимая высокий пост, он сам не раз становился свидетелем того, как проступки, на которые никто не обращал внимания, случись свершить их представителю привилегированного сословия, в случае с простыми смертными внезапно обретали силу сокрушительного снаряда, способного в мгновение ока разнести в клочья судьбу человека. Испуганный не на шутку, наш герой бросился к телефону.
Раз за разом, набирая телефоны разных инстанций, в которых ему, по его мнению, могли помочь, он раз за разом, выслушивал в ответ на его просьбы одно и тоже: невозмутимый, по преимуществу женский голос, сообщал ему, что его проблему рассмотрят, когда подойдёт его очередь. Когда же он осведомлялся о длине очереди, голос, обычно сразу перестававший быть вежливым, заявлял: «Гражданин, не умничайте пожалуйста. Вам что, поговорить больше не с кем?» Этим всё и завершалось.
Так наш герой оказался на улице. Подобно титану, который нарушив правила жизни среди богов был последними за это навсегда изгнан с Олимпа и обречён на вечные муки наш герой был низвергнут с сияющих вершин жизни, в гнусную действительность родного города.
Возможно, окажись на месте Владимира, кто-нибудь другой, он бы, предприняв решительные меры, в конце концов сумел бы отвоевать для себя хоть какие-то блага, но в том то и дело, что на месте Владимира был сам Владимир. Будучи взращённым средой, где, по причине перманентных вседозволенности и вседоступности культуры сопротивления обстоятельствам не существовало как таковой, просто не обладал необходимыми, для подобных телодвижений, навыками.
Наступила осень. Владимир, бродил по тем улицам, которые прежде видел только из окна своей служебной машины, и напряжённо думал о том, что делать дальше. Его верными спутниками в долгих осенних блужданиях были голод, дождь, ветер да унылые, серые тени. И хотя до копания в урнах, и контейнерах дело ещё не дошло, наш герой давно уже не гнушался сбором и сдачей пустых бутылок, оставленных у скамеек горожанами.
Когда наступала ночь, и становилось нестерпимо холодно, он прятался в подъездах или засиживался допоздна в кафе, за крошечной чашечкой кофе, которую покупал на ничтожные гроши, вырученные им от сдачи, собранных за день бутылок или металлолома.
Временами, проходя мимо какого-нибудь дома, он останавливался и подолгу смотрел на горящие окна. Их жёлтый свет казался ему средоточием всего уютного, домашнего, тёплого, и увы, такого от него далёкого и чужого. В такие мгновения он казался самому себе персонажем, прочитанного им в юности романа, который всякий раз оглядывался на окна своей квартиры, чтобы удостовериться в том, что его самого дома нет.
Кажется, Достоевскому принадлежат слова, что бедность не порок, но нищета - порок страшный. Я же, со своей стороны, не в укор классику, замечу, что и в бедности нет и не может быть ничего хорошего, ибо озлобляет она души человеческие, уродует. И в особенности души слабые. Некогда дав себе труд поразмышлять над такими явлениями как «бедность» и «богатство» автор, пришёл к заключению, что по сути своей и то и другое сводится к набору ощущений, большую часть которых обычный человек, при наличие необходимых обстоятельств, пытливого, ловкого ума и при некотором умении держать в узде свою фантазию научается, к зрелому возрасту, вполне сносно подделывать. А как быть тому, кто пришёл в сознание и вырос, в условиях, когда подделывать ничего не нужно? Когда твой достаток и общественное положение с самого начала предоставляли тебе все радости и удовольствия в самом что ни на есть экзистенциальном виде? Не выдержав столь сильного контраста, душа нашего героя дала трещину. Он сделался обидчив, раздражителен. На всякую попытку пожалеть его, он отвечал колкостями, после чего спешил удалиться.
Мало по малу Прометей (так к тому времени уже стали называть нашего героя горожане, так с твоего, читатель позволения, буду называть его впредь и я), совсем перестал обращать внимание на свой внешний вид. Его впалые щёки покрывала грубая щетина. Когда-то дорогая и ухоженная одежда, свалялась, покрылась грязью и источала перманентное зловоние. Туфли, вернее, то, что ещё совсем недавно было туфлями, мало того, что фасоном несколько контрастировали с погодными условиями, так на одном из них, ещё и отклеилась подошва, в результате чего Прометею пришлось проявить прямо-таки чудеса изобретательности, чтобы с помощью куска медной проволоки, вернуть её на место.
Кажется, у уже упомянутого мною выше Достоевского в “Преступлении и наказании” есть эпизод, где один персонаж приглашает другого, проникнутся трагизмом ситуации, когда человеку некуда пойти. Так вот дорогой читатель, поверь автору этих строк, которому на своей шкуре пришлось попробовать, что значит спать под открытым небом, укутавшись в ветер, пустое это, ибо никогда не поймёт тот, у кого есть крыша над головой, весь ужас холодной осенней дождливой ночи, когда пронизывающий, злой ветер беспощадно отнимает у тела благословенное тепло; когда время, столь медленное и благостное в тепле домашнего уюта, внезапно затвердев как кусок льда, раскалывается на множество маленьких, мгновений, каждое из которых насквозь пропитано страхом и желанием поскорей его покинуть, погрузившись в вязкий и холодный, словно ил на дне заброшенного пруда, сон; когда ты, лежащий под дождём кусочек жизни, благодаришь всей душой прошлое, съедающее секунду за секундой время ночи, и ненавидишь будущее, за то, что в нём ещё так много таких мгновений.
Всё чаще Прометея видели в районах городских трущоб. Здесь, посреди широких пустырей, по ночам собирались бездомные, чтобы погреться у огромных костров. Прячась во мраке, он с завистью глядя на то, как они тянут озябшие ладони к жарким языкам пламени думал, что вероятно именно так в непостижимой бездне времён, грелись люди у огня, который украл с Олимпа, его мифический тёзка, обречённый, как и он, за свой подвиг на страдания и одиночество.
Время шло. Ночи становились всё холоднее, и вот однажды, в одну из таких ночей наш герой, набравшись смелости, устремился к пылающему во мраке большому костру, вокруг которого сидело десятка полтора человек подошёл к одному из таких костров. Однако, едва он приблизился голоса и смех, звучавшие за миг до этого, тут же смолкли и вокруг костра воцарилось враждебное молчание. Лица, ещё мгновение назад улыбающиеся внезапно сделались злыми и настороженными. И обращался он, к впавшим, как и он сам, в ничтожество людям, на понятном им языке, ибо за время скитаний он освоил его в достаточной мере. И не взывал он к их совести, выставляя себя тем, кто принёс в жертву ради них всё, что имел, ибо давно уже канул в Лету тот день, когда его настигло осознание того, что и с его «жертвенностью» отнюдь не всё столь однозначно, как представлялось ему прежде. Ведь жертва, есть акт, свершаемый при полном согласии ума и воли, а он, если называть вещи своими именами, просто на просто сболтнул лишнего. И уж точно, трудно назвать жертвой, то, о чём после жалеешь. А наш герой очень часто и весьма сильно жалел о содеянном. Но взывал он к их милосердию, полагая, что у огня разведённого, посреди ночи человеком, место для другого человека найдётся всегда.
А вот и не всегда, как, то показали дальнейшие события. Оказалось, что свои законы и ритуалы были и здесь, на общественном дне. И эти, законы и ритуалы, были не менее обязательны к соблюдению, и суровы к тем, кто хотел ими пренебречь, чем законы и ритуалы общественного Олимпа. Однако откуда об этих законах было знать нашему герою? Откуда?
Не желая испытывать судьбу, наш герой поспешил раствориться во мраке. Те, ради кого он пожертвовал всем, не хотели уделить ему даже клочка земли возле своего костра. Говорят, что только богам ведомо, что такое настоящее одиночество. Не знаю, может так оно и есть, однако та степень одиночества, которую познал в ту осень несчастный Прометей, когда провожаемый злобной бранью, глотая слёзы, и кутаясь в полы плаща от холодного осеннего ветра, он спешил укрыться во мраке, ужаснула бы даже небожителя. Сделавшись чужим, среди богов, бывший обитатель городского Олимпа, как выяснилось, не стал ближе и к простым смертным. Он стал героем.
В этом месте рассказчик замолчал и опустил взгляд. Я понял, что в своём повествовании он подступил к черте, у которой его подстерегло какое-то ядовитое воспоминание. Я не мешал ему.
Когда кому-нибудь из обитателей Олимпа, уставшему от сплина, хотелось ощутить радость бытия он отправлял кого-нибудь из дворовой челяди на поиски Прометея. Когда же последнего удавалось обнаружить в каком-нибудь дворе или в одном из городских парков за сбором бутылок и пивных банок, его доставляли в особняк, где после бани хозяин усаживал его за уставленный деликатесами и дорогими напитками, стол. По окончанию застолья получив расчёт, наш герой немедленно выдворялся за ворота.
Закончив свой рассказ, мой собеседник грустно улыбнулся, и устремил взгляд в окно. Над столом повисла пауза, изредка прерываемая лишь звуками улицы и громкими, женскими голосами, доносящимися из недр заведения.
Настало время прощаться. Крепко пожав руку моему собеседнику руку поблагодарил, его за рассказ и угощение, и поднявшись, направился к выходу.
Едва я вышел на улицу, мне в лицо дохнуло удушливым зноем. Я огляделся по сторонам. Приближающийся к полудню, день пестрел бликами, отбрасываемыми стёклами проносящихся мимо автомобилей. Шум проносящихся мимо авто смешивался птичьим гамом неудержимым потоком, льющимся из тенистых завязей, росших неподалёку, акаций. В воздухе стоял запах бензина, смешивающийся с едва ощутимым ароматом, источаемым, разбитой недалеко от входа овальной, неряшливой клумбы, над которой, презрев законы аэродинамики, висели тучные шмели. Внезапно мою душу заполнило, хорошо знакомое мне с юности чувство. В нём, много лет назад, безуспешно пытались дать всходы, мои первые, наивно-доверчивые поэтические наития.
Я стоял и наслаждался царящей вокруг идиллией, пока не ощутил чьё-то присутствие. Повернув голову, я увидел, стоящего неподалёку, худого мальчика лет десяти, с некрасивым, покрытым пылью и загаром лицом. Из одежды на нём были только чёрные шорты. Мальчишка смотрел на меня широко раскрытыми глазами. В его взгляде читалось ярморочное любопытство. Затем, широко улыбнувшись, мальчишка повернулся и неспеша засеменил в сторону старого, двухэтажного дома. Какое-то время я провожал его взглядом, а когда он скрылся из виду, устремился к своему автомобилю.
Усевшись за руль, я пристегнул ремень безопасности и повернул ключ зажигания.
«Прощай Янинда. - думал я, выруливая на дорогу. - Прощай навсегда, проклятый город господ упивающихся своей властью и рабов примирившихся со своей участью».
Я ехал по улицам города уже минут десять. В моей душе царил покой.
Проезжая мимо школы, я припарковал автомобиль у тротуара.
Посидев с минуту неподвижно, я покинул салон.
Приблизившись к ограде, я, остановился. На площадке, перед школой, десяток мальчишек, с криками и смехом носились за испуганным, старым мячом. Сложив руки на груди, я какое-то время с улыбкой наблюдал сквозь чугунные прутья за ребятами. Однако стоило мне только скользнуть взглядом по фасаду здания как поток моих мыслей сменил русло. Я с грустью думая о том, что величественное здание, в недрах которого в их, взлохмаченные тёплым ветром вспотевшие головы, изо дня в день вкладываются прекрасные и, в общем-то, очень даже нужные знания, и которое могло бы стать отправной точкой богатых на яркие события жизненных траекторий, при существующем в этом городе положении вещей, и это я осознавал весьма ясно, обречено оставаться не более чем горнилом, превращающим поколение за поколением одних в шлак, неспособный ни на что, кроме как сбившись в угрюмые колонны бродить по улицам и выискивать в грязи ничтожные подачки, а других в мягкие, податливые болванки, с тем чтобы после, изготовить из этих болванок всевозможные шестерни и винты, которые на годы обеспечат бесперебойный ход по истории жестокому и мрачному механизму именуемому «Яниндой».
«Дорогие мои, - мысленно обращался я к ним, не боящимся пока ничего, кроме пропущенного мяча. -не верьте тем, кто будет убеждать вас в том, что судьба человека предопределена изначально. Это ядовитая, гнусная ложь. Каждый человек имеет право на лучшее будущее, но чтобы воплотить это право в жизнь нужно бороться неустанно, до полной и окончательной победы. Подобно тому, как усердный садовод, изо дня в день, не жалея сил борется с сорняками на своём участке, каждому из вас надлежит нещадно вырывать из своих душ и умов сорняки гнусных и страшных химер, тянущих из прошлого, в ваше будущее свои ядовитые стебли. И чем раньше вы начнёте эту «прополку», тем лучше. И куда бы вас не забросила судьба, всегда помните о том городе, где вы родились, дабы на новом месте, не воздвигнуть собственноручно, для себя и своих потомков, новую Янинду.
Глава шестнадцатая.
Я снова был вдали от людей, наедине с небом, ветром, едва слышным шумом двигателя и свободой. Мой мерседес уносил меня всё дальше по дороге, которая серою лентой всё сужаясь убегала в желтеющую даль, и превратившись в тоненькую ниточку, исчезала за горизонтом. Легчайший ветерок, проникающий сквозь приоткрытое ветровое стекло, наполнял салон моего автомобиля лёгкой прохладой, которая, в купе с радостью, рождённой скоростью и необозримыми пространствами, раскинувшимися по сторонам от дороги, дарили душе ощущение непередаваемого восторга.
Спустя часа полтора я решил сделать остановку. Припарковав машину у обочины, я вытащил из салона пакеты и расположившись на придорожной траве, принялся раскладывать перед собой дары Евдокии. Первый пакет был до верху заполнен всевозможными баночками с маринованными овощами, вакуумными упаковками с копчёной рыбой, хамоном и колбасой, сыром (последнее меня особо порадовало). Отложив в сторону пустой пакет, я взялся за второй. В нём, по мимо двухлитровых коробок сока (томатного и яблочного) обнаружилась большая упаковка нарезанного, тостового хлеба, два мешка: один с помидорами, в другом же, поверх десятка небольших пупырчатых огурцов, лежал сложенный вдвое и, обёрнутый клочком бумаги, пучок зелёного лука.
Наскоро соорудив несколько бутербродов с копчёной колбасой и сыром, и открыв коробку с яблочным соком, (на этот раз я решил отдать предпочтение ему, дабы не уступать его жаре), я приступил к трапезе.
Подкрепившись и немного отдохнув, я продолжил свой путь.
Ближе к вечеру, когда зной немного спал, а диск солнца, устремился к западу перед этим вызвав к жизни тени, которые тёмными пятнами лежали у подножий кустов и деревьев, растущих по обочинам дороги, я увидел на горизонте с десяток бревенчатых домов, сгрудившихся на небольшом пятачке, словно бы для отражения клубов пыли, которые то и дело поднимал с земли ветер.
Судя по покосившимся заборам, да нескольким домам, у которых напрочь отсутствовали крыши, это была одна из великого множества деревень, разбросанных по просторам моей отчизны, которые обезлюдев, медленно, но верно, сползали в небытие.
Въехав в деревню, я направил свой автомобиль вдоль череды покосившихся заборов, к которым примыкали потемневшими от времени стенами, небольшие ветхие сарайчики под толевыми скатами, в которых некогда неистово кудахтали куры, возмущались индюки, похрюкивали свиньи, мычали коровы, смиренно блеяли овцы, а ныне доживал свой век нехитрый деревенский скарб.
Вскоре я остановился возле одного из домов, показавшихся мне наиболее пригодным для ночлега.
Покинув салон, я несколько минут стоял, положив ладони на нагретый солнцем капот, прислушиваясь к шорохам и звукам, издаваемым давно не ведавшим смазки ржавым железом и рассохшимся деревом.
Сквозь щели в сером от времени дощатом заборе тянули свои ветви, словно умоляя освободить их, кусты непомерно разросшихся смородины и крыжовника.
Метрах в десяти от того места, где я остановился, под густой сенью двух старых яблонь, примостился ветхий колодец, наверняка полный злобных демонов и призраков.
Закрыв, на всякий случай, автомобиль, я направился к калитке, которая, серой биркой, зачем-то притороченной к заборному столбику, свисала на одной петле.
Пробираясь по двору, густо заросшему репьём и крапивой, я, пребывая под властью каких-то древних страхов, доставшихся мне вместе с потоками, текущей в моих жилах, крови, опасливо озирался вокруг.
Поднявшись по скрипучим ступеням, каждая из которых, едва моя стопа касалась её изъеденной насекомыми и временем поверхности, издала пронзительный возмущённый скрип, я миновал сени, стены которых были густо увешаны всевозможной, некогда необходимой в хозяйстве утварью, пожелтевшими пучками укропа, обвитыми паутиной, давно облетевшими банными вениками и снизками, навеки окаменевших, грибов.
Остановившись перед низкой, обитой потрескавшимся от времени дерматином, двери, я взялся за деревянную ручку. Дверь подалась без особых усилий.
Едва я перешагнул через порог, мне в лицо пахнуло застоявшимся теплом и гнилью.
Затворив за собой дверь, я осмотрелся: всё, на что бы не падал мой взгляд в этом помещении, дышало тленом и забвением. От ядовито-зелёный цвета, в который были выкрашены стены помещения на душе сделалось сыро и тоскливо. Мне подумалось, что, должно быть что такой цвет хозяевами был выбран исключительно с целью получше отбивать аппетит. Два, занавешенных полуистлевшими занавесками, окна казались бельмами, призванными не столько осветить хоть немного это убогое пристанище тишины, сколько придать ему ещё более унылый вид. Проникающий сквозь мутные стёкла дневной свет оставлял на противоположной стене два блеклых квадрата. В левом верхнем углу одного из этих квадратов висела фотография некогда, должно быть, вырезанная из журнала. С фотографии на меня смотрело выцветшее лицо известного артиста, прославившегося ролями в детских фильмах, имени которого я не помнил. В центре второго квадрата, устало поблёскивали лаком ходики, замершие, некогда, в половине седьмого.
На стене, по левую сторону от двери, была укреплена эмалированная раковина, синего цвета над которой нависал укутанный в паутину цинковый умывальник, над которым висело треснутое зеркало. На подзеркальнике лежал сморщенный тюбик зубной пасты. В углу, у полуразвалившейся цилиндрической печки (кажется такие печи называются «голландками») возвышалась груда старых книг, пожелтевших газет и дряхлых журналов.
По левую сторону от печи, имелась дверь, к которой я и устремился, осторожно перешагивая через разбросанный по полу хлам и осколки битой посуды. Низкие потолки создавали странный звуковой эффект: протяжные стоны, которыми доски пола отзывались на мою поступь, шорохи, доносящиеся из недр дома, и даже моё дыхание звучали словно у самых моих ушей.
Остановившись перед дверью, я некоторое время разглядывал, укреплённую на ней декоративную разделочную доску на которой в лубочной манере было изображена сцена чаепития: большой, застеленный белой скатертью стол, в самом центре которого, в окружении туесков и связок бубликов, возвышался пузатый самовар. По левую сторону от стола на табуретках расположились серый кот, облачённый в белую косоворотку, подхваченную в поясе витым шнурком, и синие штаны, по правую белая кошка в красный сарафане и зелёном кокошнике. Отчего-то я подумал о детстве.
Эта дверь, как вероятно и все двери в этом доме, оказалась незапертой, однако в отличие от предыдущей, она открылась неожиданно легко, не издав при этом ни единого звука, словно страшась им спугнуть долгожданного гостя.
Переступив порог комнаты, я закрыл за собой дверь и осмотрелся. Скудным освещением это помещение было обязано одному из двух окон. Тому что было ближе к двери. Оно, в отличие от соседнего, скрытого синими шторами, было завешено ветхой тюлевой занавеской. Я обвёл взглядом стены. Кое где на них сохранились клочья обоев. Местами осыпавшаяся штукатурка, обнажала решётчатую дранку. На полу были во множестве разбросаны потраченные грызунами и временем игрушки и развалившиеся книги с пожелтевшими от времени страницами. На куче сваленного тряпья лежал старый, чёрно-белый телевизор, в котором наверняка притаилась полноватая женщина в вязанной кофточке готовая тёплым голосом поведать о рекордных урожаях, и перевыполненных планах по удою молока.
У противоположной от окна стены стояла ржавая железная кровать с продавленной, вероятно тяжёлым жизненным опытом, сеткой. Над кроватью на стене висела репродукция картины «Опять двойка». Чуть в стороне от картины, в стену был вбит гвоздь, с которого свисала чёрная мутоновая шуба, составлявшая, должно быть, некогда предмет гордости кого-то из женской части обитателей дома.
Желая перед сном проветрить комнату, я устремился к ближайшему от меня окну.
Решительным движением отдёрнув тюль, я отставил в сторону горшок с навеки засохшим цветком, после чего я решительным движением смахнул ладонью на пол пару десятков мух, окончивших свои дни в незапамятные времена.
Потратив довольно много времени и усилий в борьбе с многочисленными слоями масленой краски, и окаменевшей с годами оконной замазки, сковавшими шпингалеты, я перешёл ко второму окну. Но и здесь меня ждало разочарование: почти весь подоконник занимала огромная ламповая радиола, которая, потревожь я её, наверняка отомстила бы мне клубами пыли.
«Ну что же, бывает и так» - подумал я, задёргивая штору и устремляясь к кровати.
Сняв с гвоздя шубу, я принялся старательно раскладывать её на сетке. Внезапно над моей головой раздался шорох. Я замер и прислушался. Шорох больше не повторился. Постояв немного, я вернулся к прежнему занятию.
Улёгшись на спину, я заложил руки за голову, и устремил взгляд в засиженный мухами потолок.
Слушая шум ветра в печной трубе, я мысленно пытался представить себе ту жизнь, которая некогда протекала в этих стенах. Людей, которые некогда жили здесь, рожали и растили своих детей, сюда приглашали и отсюда провожали гостей. И однажды всему этому наступил конец. Грустно. Впрочем, если взглянуть на вещи без излишней сентиментальности, то в таком порядке вещей нет ничего плохого. Всё в этом мире имеет свой срок и всё должно уйти в свой срок, освобождая место для нового. Как сказал один весьма неглупый человек: «Из всех изобретений жизни, смерть самая полезная». Не поспоришь. В конце концов, если скисает молоко, если опадают листья на деревьях осенью, если следом за молодостью приходит старость, то почему у домов должна быть какая-то иная судьба? И всё-таки грустно.
В надежде поскорее уснуть, я закрыл глаза и отвернулся к стене. Однако сон не шёл. Я открыл глаза и устремил взгляд на стену, которая была покрыта сеткой тончайших трещин вроде кракелюр какими покрыты полотна художников минувших эпох. Чем больше я всматривался в эту сеть, тем очевиднее для меня становилась её рукотворность. Спустя несколько минут я наконец осознал, что передо мной не что иное как буквенный орнамент, старательно нацарапанный каким-то острым предметом. Причудливым образом окончания штрихов одних букв переходили в основание штрихов других. Покрывая сантиметр за сантиметром, чья-то упрямая рука ведомая должно быть безумием, или отчаянием, выцарапывала имя «Нюра». Складывалось ощущение что таким образом некто тщился утвердить чьё-то (или своё собственное) присутствие в этом мире.
Внезапно я увидел себя, старым напуганным не столько приближающейся смертью, сколько никак не желающей отпустить в вечный покой, жизнью. На этой мысли меня и застал сон.
Проснулся я от громких звуков. Кто-то отчаянно скрёб стекло окна. Внезапно звуки стихли. Открыв глаза, я осторожно повернулся на спину. Дом был погружён в глухой бесполый мрак. Скрежет возобновился. На этот раз кто-то неведомый непрошенный гость удвоил свои усилия. Я пытался было найти разумное объяснение природы разбудивших меня звуков, но было уже поздно, ибо за дело взялась моя фантазия в миг превратив звуки в голоса призраков, которые, окружив дом, сердито перешёптываются, решая мою дальнейшую участь. Холодея от страха, я лежал неподвижно, слушая удары моего сердца.
Наконец, собрав волю в кулак, я поднялся с кровати стараясь при этом издавать как можно меньше шума, я поднялся с кровати, и неспеша устремился к окну, попутно раздвигая ногами встретившийся мне на пути хлам.
Приблизившись к окну, я с минуту простоял, пребывая в нерешительности. Когда же собравшись с духом, я резким движением раздвинул занавески из моей груди вырвался вздох облегчения. Узловатая ветка старой яблони, скребла по стеклу, словно умоляя меня дать ей приют.
«Только бы не дождь», - думал я, задёргивая занавеску, и возвращаясь к кровати.
«Только бы не дождь», - словно бы прошептал кто-то склонившийся надо мной за миг до того, как я вновь погрузился в сон.
Глава семнадцатая.
«Только бы не дождь» - было первым о чём я подумал проснувшись.
Поднявшись с кровати, я подошёл к окну и облегчённо вздохнул: Мир за стеклом был сух и приветлив. От ночного буйства природы не осталось и следа.
Выйдя на крыльцо, я посмотрел на небо. Оно было чистым и ясным, лишь на востоке, висела небольшая цепь лёгких, похожих на небрежные мазки, перистых облаков, подкрашенных в нежно-алые тона, встающим над землёй, солнцем.
Сначала я думал было организовать завтрак в доме, но в последний момент передумал и расположился на траве, с внешней стороны забора.
Было тихо. В ласковом, прохладном ветерке плескалась листва.
Ранее солнце высвечивало в траве золотые монеты одуванчиков.
Вскоре я уже снова уносился на восток. На встречу мне неудержимым потоком хлынули бескрайние поля.
Время приближалось к полудню, когда мне на пути встретился небольшой прудок с заболоченными берегами и водой цвета крепкого чая.
Съехав на обочину, я заглушил мотор и вылез из машины.
В нескольких метрах от того места, где я стоял, из земли торчал огромный серый валун, до половины обросший пожелтевшим мхом.
Взобравшись на валун, я приложил ладонь ребром ко лбу и прошёлся взглядом по водной поверхности. В нескольких метрах от берега, в созвездии из шести ярких крупных кувшинок колыхалось отражение одинокого облака, недалеко от которого, крупным сапфиром искрилось солнце. Внезапно моё периферическое зрение уловило в полутора десятках метров от меня, в траве, какой-то яркий блеск. Спрыгнув с валуна, я поспешил к тому месту.
Это был родник. Он выныривал из-под огромного плоского синевато-серого камня, чтобы, пробежав несколько метров по траве, растворить свои кристально чистые струи в мутной воде пруда. Опустившись на корточки, я зачерпнул пригоршней прохладной воды, и с наслаждением омыл лицо, следующей пригоршней я утолил жажду. Поднявшись на ноги, я с минуту шарил взглядом по траве, в поисках окликнувшей меня лягушки, после чего устремился к машине. Сев за руль, я уже хотел было завести двигатель, но в последний момент, взяв с соседнего сидения флягу и покинув салон устремился к роднику.
Вскоре, утопая в кресле, я снова уносился на восток. На душе у меня было легко. На соседнем сидении лежала фляга полная свежей, прохладной воды.
Ближе к вечеру, мне встретилось невысокое, изогнутое ветрами, сухое дерево. Возле него я и решил устроиться на ночлег.
Погода стояла чудесная. Духота, пришедшая на смену зною, постепенно уступала власть над землёй вечерней прохладе, в которой ароматы трав и цветов, с каждой секундой становились всё более отчётливыми.
В медленно окрашивающемся в тёмные тона небе, одна за другой загорались крупные, яркие звёзды. Вокруг царила тишина, прерываемая изредка голосами птиц, стрекотом кузнечиков и шумом ветра в травах. Внезапно я осознал, что вся эта идиллия существует не сама по себе, а на фоне, который был целиком соткан из каких-то шелестящих, странных звуков, похожих на ритмичные, томные вздохи, словно бы где-то в дали, за холмами умирало какое-то огромное, древнее животное. Я снова пробежался взглядом по чернеющей полоске дороги. Внезапно возле самого горизонта, мой взгляд наткнулся на скопление огней. Я пригляделся. Сомнений не было. Это был очередной город.
Я думал, было, продолжить путь, однако, накопившаяся за день усталость, разлитый в природе покой и свежесть приближающейся ночи удержали меня.
После лёгкого ужина, я долго сидел, и обхватив руками колени, смотрел в даль.
Затем, улёгшись на тёплую траву, я закрыл глаза.
Чувствуя на лице, прикосновение лёгкого ветерка, я следил за ритмом доносящихся из далека вздохов, которые, с наступлением сумерек, сделались ещё более отчётливыми. Я пролежал до темноты, глядя в ночное, покрытое пряжей Млечного пути, небо.
В эту ночь я спал счастливым безмятежным сном ребёнка, уснувшего на коленях любящей и заботливой матери-природы.
Проснувшись, я позавтракал парой бутербродов с копчёной колбасой и сыром, которые запил томатным соком, после чего, продолжил свой путь.
Желая узнать природу таинственных звуков мне пришлось свернуть с дороги, ибо их источник находился в стороне от неё.
Когда, миновав несколько километров пересечённой местности, я въехал на голый глинистый холм, поросший жухлой травой, в которой, словно безжизненные искорки едва отгоревшего восхода алели какие-то невзрачные цветы, я вынужден был остановится и покинуть салон, чтобы привести свои чувства в порядок. Столь неожиданным было моё открытие.
Вдали, за жёлтыми неровными полосками песчаных дюн, лениво зевало море. Да-да, читатель, я понимаю твоё удивление, но представь себе, что чувствовал в тот миг я. Это было самое настоящее море. Бескрайняя изумрудная водная гладь, на которой то тут - то там возникали белые мазки бурунов, простиралась до самого горизонта, где сливалась с пронзительно голубым небом.
Читатель, я искренне сожалею, что не в силах передать на бумаге охвативший меня в тот миг восторг. Не в силах противится охватившей меня сладкой неге я закрыл глаза. Время словно исчезло. Не существовало больше ни будущего, ни прошлого. Только настоящее; густое и тёплое, словно мёд, простоявший длительное время рядом с горячим самоваром. И так легко было поверить, что всё что окружало меня в тот миг, существует только для меня одного, ибо вряд ли кто либо, и когда-либо питал такую любовь к миру и жизни, какая царила в тот миг в моём сердце. Так, внемля вкрадчивому шёпоту набегающих на берег волн, и вдыхая полной лёгкий солоноватый бриз, я неподвижно простоял несколько минут. Открыв глаза, я вновь прошёлся неспешным взглядом по раскинувшемуся передо мной пейзажу.
Мне вдруг нестерпимо захотелось раздеться и бросится с разбегу в изумрудные, тёплые объятия древней юдоли, давшей некогда жизнь всему живому на этой планете, чтобы смыть пыль всех оставшихся за моей спиной километров, а после, растянувшись на тёплом прибрежном песке, нежиться в солнечных лучах.
Движимый этим желанием, я и вернулся за руль и повернул ключ зажигания.
Остановившись в нескольких метрах от кромки песка, я ещё какое-то время оставался в салоне. Закрыв глаза, я, млея от предвкушения скорого блаженства, откинулся на спинку сидения.
Вскоре, предвкушая блаженство, я неспеша брёл по горячему песку на ходу сбрасывая с себя одежду, переступая сухие стебли водорослей и принесённые приливом, истлевшие доски, бывшие некогда частями гигантских галеонов, курсировавших между берегами, не ведавшего жалости и бедности нового света, и ненасытного старого мира.
Остановившись в нескольких шагах от той черты, за которую, набегающие на берег, волны, тщетно пытались протолкнуть дальше неровную полоску пены, я вновь закрыл глаза. Жадно вдыхая пахнущий йодом воздух, я с жалостью думал о всех тех, кто сидит сейчас в своих квартирах или офисах в душных, пыльных мегаполисах, изнывая от летней жары.
Море продолжало неустанно облизывать своим зелёным языком прибрежный песок. Слушая его мерные вздохи, я незаметно для самого себя подстроил в так им своё дыхание. Внезапно над моей головой раздался пронзительный крик. Вздрогнув, я открыл глаза. Чайка. Словно отвергнутая небом душа, парила она над водной гладью, широко раскинув крылья. Выписав замысловатый вензель чайка, устремилась в сторону горизонта горизонту. Я смотрел ей в след, пока она не скрылась из виду. Ещё какое-то время мой взгляд блуждал по небу, изредка задерживаясь на редких, похожих на хлопья ваты, облаках, которые медленно плыли в даль, такие же невозвратные как наше с тобой, дорогой читатель, время.
Глава восемнадцатая.
В отличие от предыдущих городов, встретившихся мне на пути, в город Мунгкин (именно в такой последовательности были расположены проплывшие по правую сторону от дороги большие, металлические буквы, установленные на бетонных параллелепипедах), не нужно было сворачивать ни на пыльный просёлок ни на великолепно заасфальтированную дорогу, он располагался, на самой трассе, которая, миновав городскую черту, делалась значительно у;же, словно страшась ненароком испачкаться или пораниться о грязные облупившиеся стены ветхих городских построек.
Судя по всему, это был один из множества забытых богом городков, какие прозябают возле железных дорог и автомобильных трасс. Из всех достопримечательностей, известных этому миру, в таких городах имеется разве что школа или улица, названные в честь какого-нибудь горожанина, сумевшего вовремя унести отсюда ноги и добиться успеха на чужбине.
Размышляя о смысле существования таких городков невольно приходишь к выводу, что, пожалуй, единственная их польза заключается в том, чтобы играть роль своеобразных пугал, увидев которые, проезжающий мимо путник должен ещё сильнее возлюбить то место куда он едет.
Видя, какими взглядами, полными ярморочного любопытства, прохожие осматривают мой мерседес, я ощущал себя кем-то вроде массовика-затейника, которому поручено проехаться по улицам на диковинном транспорте, с тем чтобы потешить горожан. И в самом деле, до чего, должно быть, гротескно и нелепо смотрелся мой мерседес, среди царящей вокруг нищеты, приближающейся к той опасной границе, за которой она превращается в охраняемый законом, местный колорит.
Несмотря на то, что, судя по всему, Мунгкин во многих отношениях уже много лет был безвозвратно мёртв, чья-то воля изо всех сил стремилась придать этому покойнику вид, пусть несколько пообтрепавшегося и немного растерянного, но вполне ещё полного сил, бодрого труженика, который вот-вот засучит рукава, возьмётся за дело и заживёт. Ох как заживёт! Не заживёт. Никогда не заживёт. И не потому, что не может, а потому, что в каждом таком городе есть те, кто не хочет, чтобы он смог. Те, для кого высказанная Цезарем две тысячи лет назад максима: «Лучше быть первым в галльской деревушке, чем вторым в Риме», и по сей день не утратила своей актуальности. И изредка встречающиеся мне на пути довольно сносно отремонтированные здания и тянущиеся вдоль дорог бурые насыпи грунта вдоль которых лежали, ожидая своей участи, водопроводные трубы, являлись по своей сути ничем иным, как как погребальным костюмом.
Мне вдруг вспомнился один эпизод из «Колымских рассказов» Шаламова, где автор рассказывал о том, что, когда умирал кто-нибудь из заключённых, остальные зеки на протяжении какого-то времени не сообщали о его кончине, а когда приходили разносчики еды, и называли фамилию умершего, его особо сметливые товарищи, показав на лежащего на нарах покойника, и сказав, что тот устал и прилёг поспать, получали пайку хлеба, полагающуюся мертвецу и делили её между собой.
Подобный Киплинговскому Томлинсону, не сумевшему проявить себя при жизни, ни на ниве добра, ни на поприще зла, и потому отвергаемому и раем и адом, этот город стоит и будет стоять ещё много десятков лет, медленно умирая, и изредка испуская в сторону крупных городов сколь яркие, столь же, увы, и редкие флюиды, в виде имевших несчастья родится в нём молодых талантливых граждан, в то время как остальные его граждане будут продолжать придавать этому покойнику вид подуставшего труженика, дабы получив из рук государства очередную положенную ему «пайку» бюджетных средств, разделить её между собой. Одним словом, город Мунгкин не вызывал у меня никаких иных желаний, кроме одного: поглубже вдавить педаль газа и оставить позади эти, перерезанные грязными, разбитыми дорогами улицы, что я и сделал.
К счастью, этот день выдался не слишком жарким. К тому же ближе к вечеру прошёл лёгкий дождь, который, прибил к земле докучливую пыль. Когда же небеса вновь окрасились мятежным заревом заката, а в низинах стали понемногу скапливаться синеватые мшистые сумерки, дорога, неожиданно сделав поворот, побежала вдоль берега мутной, не слишком широкой реки, с, опушёнными густыми зарослями ивняка, берегами.
Съехав с дороги, я остановился в нескольких метрах от кромки воды.
Заглушив двигатель, я вылез наружу и огляделся по сторонам. В воздухе стоял сильный запах гнили и водорослей. Несколько, растущих неподалёку, невысоких ив, отбрасывали на траву угловатые тени. Достав из салона один из пакетов с продуктами, я отошёл от машины на несколько метров шагов. Поставив пакет на землю и опустившись на корточки, я принялся неспеша раскладывать на траву содержимое пакета. Отложив пустой пакет в сторону, я обвёл взглядом раскинувшийся передо мной пёстрый коллаж.
Пребывая в том упоительно-волнительном состоянии, которое всегда предшествует долгожданной трапезе, я соорудил несколько бутербродов с колбасой и сыром, и открыл коробку с соком (на этот раз томатным). Подумав немного, я открыл баночку с какой-то диковинной закуской, острый, пряный запах которой шибанул мне в нос едва я поднял крышку, после чего приступил к трапезе.
Насытившись, я какое-то время сидел на траве неподвижно и глядел на воду.
Было тихо. Над водной гладью то и дело проносились чирки, бекасы и другая мелкая водоплавающая дичь. Изредка в тишину врывалось беспардонное лягушачье кваканье. Пару раз недалеко от берега плеснулась рыба. Покой нарушил ветер. Внезапно налетев с противоположного берега, он бесцеремонно ворвался в густые заросли камыша, отчего те зашлись в возмущённом шёпоте.
Превозмогая разлившуюся по телу негу, я принялся неспеша убирать в пакет остатки трапезы.
Когда пакет с продуктами занял своё место на заднем сидении я сел за руль и уже хотел было взяться за ключ зажигания, однако в последний момент мой взгляд упал на указатель уровня топлива. Стрелка прибора показывала, что бак пуст на две трети.
Какое-то время я, поставив подбородок на сложенные на руле руки, скользил взглядом по небосклону, пытаясь угадать то место, где спустя мгновение вспыхнет следующая звезда. За этим занятием меня и застал сон.
Проснувшись, я нашёл лобовое стекло покрытым густой сыпью мелких капель.
Первым, чем встретил меня мир, когда я, проснувшись, вылез из машины, был сильный запах сельдерея.
Я огляделся по сторонам. Вокруг, не спеша, просыпалась, освещённая ещё невидимым солнцем, природа. Словно воинство ду;хов, из давно смолкших саг, над водой висел туман. В воздухе царила приятная прохлада.
В течении нескольких минут я, не спеша прохаживался возле автомобиля, тщательно разминая затёкшие за ночь конечности, после чего я с выполнив пару знакомых мне с раннего детства гимнастических упражнений, я направился к реке.
Приблизившись к кромке воды, я опустился на корточки. Прежде чем умыться я прошёлся взглядом по поверхности воды. Укрытая лёгкой дымкой, она казалась неподвижной. Осторожно, дабы не потревожить ил на дне, я разогнал ладонью в стороны плавающие на поверхности былинки после чего согнал остатки сна двумя пригоршнями тёплой, пахнущими тиной и водорослями воды. Поднявшись, я уже хотел было устремиться к машине, но внезапно с противоположного берега послышался громкий, мелодичный всплеск. В следующую секунду, трепеща крыльями мимо пронеслась и скрылась в рваных космах тумана пара бекасов. Проводив их взглядом, я поднялся на ноги и направился к машине.
Позавтракав бутербродом с сыром и остатками пряной закуски, я вынул из багажника одну из канистр, и в течении нескольких минут переместил её содержимое в бак моей машины. Убрав пустую канистру в багажник, я сел за руль и повернул ключ зажигания.
Солнце ещё не поднялось над землёй. Когда дорога, обогнув редкий молодой березняк, вытекла на широкую равнину.
Спустя примерно час, на горизонте показались белые, похожие на кубики рафинада, коробки многоэтажек.
Глава девятнадцатая.
Думаю, что не погрешу против истины дорогой читатель, если предположу, что проведи мы с тобой опрос на тему: «Как узнать название города, если на подъезде к нему тебя не встречает ни въездная стела, ни дорожный указатель?», подавляющее большинство ответов будет звучать примерно следующим образом: «Нет ничего проще. Достаточно лишь остановить на улице первого встречного и расспросить его обо всём». Именно так думал и я, когда пересекал городскую черту. Однако, за полчаса езды по чистым ровным улицам, мне не встретилось не только ни одной живой души, но и ни одной единицы транспорта.? Сколько я не напрягал мозг подыскивая в уме объяснения происходящему, ничего, что хоть сколь-нибудь удовлетворило бы меня, мне найти так и не удалось. К тому же вскоре обнаружилась и ещё одна странная особенность, присущая этому месту: сколько я не шарил по стенам проплывающих за моими окнами домов, мне так и не удалось увидеть ни одной таблички с номером или указателя с названием улицы.
Сбавив до минимума скорость, я тщательно всматривался в проплывающие мимо витрины универмагов, в надежде увидеть в них хоть какое-то движение. Всё было тщетно.
Остановившись напротив невысокого угловатого здания, вроде тех, в каких обычно размещаются кинотеатры или крупные универмаги, я заглушил двигатель и вылез из машины. Едва я захлопнул дверь как в ту же секунду на меня обрушились незримые тонны тишины, столь плотной, что казалось, стоит мне только захотеть, и я сумею пощупать её руками.
Спустя несколько минут, которые показались мне вечностью, я прокричал:
- Есть тут кто живой? - В тот же миг мой голос, разбился на десятки осколков гулкого эха, которые разбрелись по близлежащим дворам и переулкам.
Я обвёл взглядом дома, находящиеся в поле моего зрения. Они по-прежнему взирали на меня равнодушными глазами окон.
- Ну ладно, пошутили и хватит! - произнёс я решительно, стремясь таким образом подавить в душе разрастающийся с каждой секундой страх. И на этот раз мои слова остались без ответа.
Постояв какое-то время я неспеша двинулся вперёд.
Обогнув здание, я миновал прилегающую к нему небольшую площадь и устремился вниз по улице в сопровождении собственной тени.
Всё, на что бы ни падал мой взгляд, радовало глаз ухоженностью и чистотой. Возле зданий имелись парковки для автомобилей и велосипедов. На утопающих в зелени акаций и сирени тротуарах, имелись скамейки, по сторонам от которых были вкопаны чугунные урны. Невдалеке от стоявшей под густым навесом ветвей боярышника жёлтой телефонной будки, из земли, примерно на метр, возвышался металлический цилиндр, из которого торчала трубка с раструбом. Признаться, я не сразу догадался, что это такое, а когда догадался, то не смог сдержать улыбку. Передо мной был самый настоящий питьевой фонтанчик, какие я видел, когда ребёнком, отдыхал в санаториях и пионерских лагерях.
Постояв немного, я продолжил свой путь.
Я шёл уже минут десять, но по-прежнему мне не встретилось ни одной живой души. Внезапно моё периферическое зрение уловило лёгкое движение между домами. Я бросился догонять скрывшегося, однако, завернув за угол, с грустью обнаружил лишь росшую у обочины невысокую яблоню, с узловатыми ветвями. Постояв немного, я двинулся дальше.
Вскоре я вышел на широкий бульвар, отделённый от проезжей части, плотной стеной акаций. Здесь тишина, разбавленная звонкими птичьими голосами и гудом висящих над пахучими ветвями шмелей, уже не казалась такой гнетущей.
Двинувшись вниз по бульвару, я вскоре вышел на довольно обширную площадь, образующую правильный полукруг, хордой которого являлся длинный бордюр. В нескольких метрах от бордюра поднималась к небу, белея пилястрами, величественная громада жёлтого здания, выстроенного в стиле «ампир».
Фронтон здания украшал великолепный барельеф, изображающий представителей всевозможных профессий, длинной чередой идущих к, поднимающемуся над горизонтом, солнцу. Здесь были и красавицы-колхозницы, несущие в руках большие снопы спелых колосьев, которых они прижимали к груди, словно новорожденных младенцев, и богатыри-рабочие держащие на могучих плечах огромные молоты и гаечные ключи, и строители мастерками и кельмами. Каждое лицо украшала счастливая улыбка. Замыкал строй высокий, красивый солдат в каске, держащий на плече винтовку с примкнутым штыком.
«К счастью - под конвоем», - подумал я, отводя взгляд от барельефа.
Отдохнув пару минут на одной из шести вкопанных по краям площади скамеек, я двинулся дальше.
Вскоре я вышел к пятиэтажному серому дому, который врезавшись в улицу углом делил её на два рукава один из которых продолжал свой путь на север, другой устремлялся на северо-восток. Постояв какое-то время словно витязь на распутье, я свернул на северо-восток.
Миновав несколько кварталов и небольшой тенистый сквер, полный таинственных шёпотов, я на протяжении довольно долгого времени двигался вдоль покосившегося дощатого забора, который, внезапно оборвавшись, оставил меня один на один с довольно обширным пространством, затопленным борщевиком, крапивой и лопухом, и над всей этой непролазной зелёной топью, в десятке метров от того места где я стоял, краснели кирпичные стены, неказистого, продолговатого строения с покатой крышей. Мне не раз приходилось слышать, что красному кирпичу свойственно со временем приобретать благородный вид, строение же на которое я смотрел выглядело так, словно было сложено из кусков залежалого мяса. К торцу здания была пристроена довольно просторная веранда, укрытая от капризов неба жестяным навесом. На веранду вела, сваренная из прутьев арматуры, лестница.
Продвинувшись на несколько шагов вперёд, я заметил ведущую к лестнице узкую тропинку, над которой хищно нависла крапива.
Собравшись с духом, я устремился к лестнице, по пути героически отводя руками в стороны упругие, жгучие стебли.
Поднявшись на веранду, я повернулся и окинул взглядом всё примыкающее к зданию пространство. Внезапно у одного из кустов сирени, где трава и крапива, чуть расступившись, образовывали небольшой открытый участок, я заметил какой-то предмет. Я пригляделся. Это была тачка. Самая обычная тачка. С виду исправная, хотя и очень старая.
Я повернулся. Я стоял напротив массивной металлической двери с огромным навесным замком, прямо над которой был укреплён допотопный накладной светильник под решёткой, от которого отходил тонкий, чёрный кабель. Подобно чёрной струе скользнув по внешнему углу дверного проёма, он нырял в крошечное отверстие в стене. По левую сторону от двери стоял старый деревянный стул, одна из ножек которого была до середины обмотана синей изолентой. Над стулом на стене была укреплена небольшая табличка, укрытая под мутноватым плексигласом.
Желая прочесть надпись на табличке, я устремился к двери, однако едва я сделал пару шагов как вынужден был остановится, ибо внезапно меня накрыло ощущение, что кто-то наблюдает за мной. Затаив дыхание, я обернулся и неспеша обвёл взглядом всё доступное моему взгляду пространство. Ни души.
Повернувшись, я, осторожно, словно опасаясь, что звук моих шагов разбудит кого-то, кого и впрямь стоило опасаться, пересёк веранду, и отставил в сторону стул. Затем, смахнув ладонью с плексигласовой поверхности пыль, я прочёл:
«Склад строительных материалов. Ответственный Николай Ив…»
В этот момент, за моей спиной послышался громкий шорох заставил меня вздрогнуть, но обернуться я не успел, ибо в следующую секунду у меня в глазах потемнело от сильного удара чем-то тупым и тяжёлым по затылку. Издав глухой стон, я полетел в чёрную пропасть беспамятства.
Глава двадцатая.
Первым чем встретило меня бытие едва я вынырнув из беспамятства, открыл глаза, был пронзительный крик, рассыпавшийся в следующий миг громким, яростным стрёкотом. «Должно быть сорока» - пронеслось у меня в голове, и в ту же секунду, разбуженное этой мыслью сознание, отозвалось страшной болью.
Не поднимая головы, я тщательно обследовал всё, доступное моему взгляду, пространство. Я лежал на траве. В полуметре от меня, прямо на уровне моих глаз, изящной зелёной параболой изогнулся ворсистый зелёный стебель, по всей длине которого, одна за другой, протянулась длинная череда крохотных, прозрачных бусинок росы. Я прислушался. Ничего, кроме шума ветра в траве и редких птичьих трелей.
Сев, я ощупал голову. Крови, по счастью, не было, лишь в области затылка, откуда упрямыми волнами растекалась боль, обнаружилась огромная шишка.
С трудом шевеля затёкшими конечностями, я поднялся на ноги, и поёживаясь от холода, осмотрелся. Вокруг простирался обширный пустырь, почти сплошь заросший кустами, сбитыми ветрами и временем в колтуны, и тощими деревцами, сквозь чахлую листву которых проглядывало поднимающееся над землёй солнце. Я поднял глаза к небу. Оно было чистым.
Тем временем царящий в моём сознании хаос умозрительных и чувственных впечатлений медленно, словно бы нехотя устремившись к порядку, постепенно обретал спокойные контуры. Я вспомнил, что до того, как лишиться чувств, я находился на веранде, примыкающей к строению, которое возвышалось посреди одного из пустырей странного города без жителей, и что на одной из улиц этого города остался мой мерседес. Потом я отчётливо вспомнил, что в тот момент как я потерял сознание, было не так холодно, а из этого с необходимостью следовало, что вокруг меня опять утро, а не ещё утро.
Мои размышления прервал внезапно раздавшийся за моей спиной шорох.
Я обернулся.
В нескольких метрах от того места, где я находился, стоял и смотрел на меня широко раскрытыми голубыми глазами, низкорослый, широкоплечий мужик. Добрую половину лица незнакомца, скрывала густая, чёрная борода.
Одет незнакомец был в рванную грязную зелёную фуфайку, один рукав которой был разодран до локтя и суконные штаны, вроде тех, какие носят сварщики. Одна штанина была заправлена в рванный кирзовый сапог, другая свисала до земли, и из-под неё выглядывала грязная ступня. На голове незнакомца была надета старая шапка-ушанка, из-под которой свисали длинные, сальные космы. Однако, как ни ужасен был облик незнакомца, всё же, при виде его я испытал облегчение. Как-никак это был живой человек, к которому я мог обратится с просьбой о помощи.
- Доброе утро! - сказал я с улыбкой, которая стоила мне очередной порции физических мук. - Меня зовут Алексей. Я замолчал, ожидая его ответной реакции. Прошло около минуты. Реакции не последовало.
- Я приехал из далека, - робко добавил я.
На этот раз, вместо ответа, незнакомец широко улыбнулся, обнажив крупные, жёлтые зубы.
Внезапно поднялся ветер, и окружающие нас заросли зашлись в недобром шёпоте. Мне вдруг стало не по себе наедине с этим странным человеком. И в тот миг, когда я мысленно уже готов был заключить, что злая судьба, желая посмеяться надо мной, свела меня с глухонемым сумасшедшим, незнакомец, громко и отчётливо произнёс:
- Доброе утро, Алексей, который приехал из далека, к тем, кто живёт здесь давно, и кого осталось совсем немного. Нас осталось здесь совсем немного, Алексей, который приехал из далека. Мы живём здесь давно.
- Очень приятно, - ответил я.
Несколько минут мы стояли и молча смотрели друг на друга. Внезапно незнакомец разразился потоком странных, совершенно не связанных между собою смыслом фраз:
- Мы живём тут давно, Алексей. Нас тут осталось немного, но мы живём тут давно, и ты будешь жить с нами. Ты останешься с нами, как остался с нами Грустные Страницы. Грустные Страницы тоже приехал из далека и остался с нами, с теми, кто живёт тут давно, и кого осталось совсем не много. Ты ведь приехал из далека, как и Грустные Страницы? Он тоже приехал к нам из далека.
Пока он говорил, улыбка не на миг не покидала его лица. Наконец он замолчал.
Несколько сбитый с толку, я произнёс:
- Я понятия не имею кто такой этот ваш Грустные Страницы. Я, уважаемый, знаете ли, сам по себе. И вообще я здесь, так сказать, проездом, и не собираюсь оставаться надолго.
Снова повисла длинная пауза.
- Пойдём со мной, Алексей, - наконец произнёс незнакомец. - Ты приехал из далека, как и Грустные Страницы. Ты приехал к тем, кто живёт здесь давно, и кого осталось совсем не много. Мы тут живём давно. Нас осталось совсем немного, но ты приехал из далека. Пойдём со мной, Алексей.
Повернувшись, он направился в сторону кустов, которые спустя мгновение сомкнули ветви за его спиной.
Постояв какое-то время в нерешительности, я последовал за ним, в тайне надеясь, что он, приведёт меня к кому-то более разумному, нежели он сам.
Глава двадцать первая
Мой провожатый двигался довольно быстро. Держась на некотором отдалении от него, я старался не упускать его из виду. Мне не терпелось увидеть того, кого идущий передо мной человек назвал «Грустными страницами». Наш путь пролегал по заболоченной местности, заросшей редкими деревцами и небольшими, похожими на зелёные пузыри, кустами.
Спустя минут двадцать в дали показалась довольно высокая насыпь, состоящая по большей части из глины земли и различного строительного мусора. Словно огромный уродливый рубец протянулась она на пару десятков метров с севера на юг. Один конец насыпи огромным буроватым языком погружался в непролазных зарослях ивняка прореженные редкими осинами, другой же с трёх сторон обступала усыпанная кочками, топь, окаймлённая плотной стеной осота. В одном месте я несколько задержался, подыскивая для себя более сухой путь, и потому, когда я ещё только подходил к подножию насыпи, мой спутник был уже взбирался по крутому склону, помогая при этом себе руками. Выглядело это до того смешно, что я не смог сдержать улыбку.
Остановившись у подножия насыпи, я неспешным взглядом прошёлся по склону снизу вверх, мысленно прокладывая маршрут предстоящего восхождения. Достигнув вершины, я нашёл моего провожатого стоящим на большом комке застывшего бетона из которого в разные стороны торчали концы ржавой арматуры. Приставив козырьком ко лбу свою широкую ладонь, он глядел на восток. Его, прежде безвольное лицо, теперь казалось самим олицетворением одухотворённости. От глупой улыбки не осталось и следа. Даже с того места, откуда смотрел на него я, было видно, как светились его глаза. Помнится, глядя на него я сравнил его с библейским пророком, озирающим обетованные богом просторы.
Не решаясь нарушать его вдохновенного одиночества, я оставался внизу до тех пор, пока его фигура не скрылась из виду.
Когда, наконец, кряхтя и отплёвываясь, я взошёл на вершину насыпи, мой проводник уже спустился вниз, и теперь его фигура мелькала среди низкорослых кустарников, то тут то там разбросанных по всему, доступному взору, пространству.
Немного отдышавшись, я посмотрел в ту сторону, куда ещё мгновение назад был устремлён взгляд моего проводника. У самого горизонта едва тронутого первыми зарницами скорого восхода, в синеющей утренней дымке проступали, покрытые искрящейся мелкой сыпью окон, контуры многоэтажек. Сомнений не было, это был город. Однако сие открытие не только не обрадовало, но и заставило меня насторожится, ибо следовало задаться вопросом куда в таком случае куда вёл меня мой провожатый. Куда?!
Озадаченный этим вопросом я устремил взор в ту сторону куда направлялся странный незнакомец. Внезапно мой взгляд наткнулся на странную металлическую конструкцию, по форме напоминающую высоковольтную вышку средних размеров. Она лежала в траве в нескольких сотнях метрах к западу от насыпи. Часть конструкции скрывали густые заросли малины, прореженные молодыми берёзами. за берёзами что-то синело.
Перед тем как начать спуск, я снова бросил взгляд в сторону далёкого города, но на этот раз не увидел ничего кроме туч пыли, поднятой с земли ветром.
Спускаясь по склону, я прибывал в приподнятом настроении. То обстоятельство, что в скором времени мне предстоит увидеться с людьми, с которыми можно будет поговорить на нормальном человеческом языке, придало мне уверенности.
Оказавшись внизу, я бросился догонять моего провожатого.
Когда я поравнялся с ним, он окинул меня равнодушным взглядом, словно всё это время я шёл рядом и мы вели оживлённую беседуя и не отходил от него ни на шаг. Прежде чем отвернуться, он одарил меня лучезарной улыбкой, словно только что услышал от меня что-то несказанно приятное в свой адрес.
Миновав малинник, мы вышли на открытое пространство, заставленное несколькими рядами строительных вагончиков. Лишь немногие из них имели более-менее, опрятный вид, однако подавляющие большинство представляли из себя весьма удручающее зрелище. Вагончики отстояли друг от друга примерно на метр. Всё пространство между ними было завалено всевозможным хламом. Несколько раз я наступил на обглоданные кости. Временами мимо нас пробегали тощие собаки. Людей нигде видно не было.
Следуя за моим провожатым, я, то и дело, с опаской озирался по сторонам. Меня не покидало ощущение, что чьи-то хищные глаза внимательно наблюдают за мной, и стоит мне потерять бдительность, как некто, кому неведомы ни жалость, ни сострадание, бросится мне на спину. Внезапно налетевший ветер принёс запах дыма.
Повсюду, куда бы ни падал мой взгляд, царили грязь и беспорядок. Повсюду во множестве были разбросаны старые разбитые каски, ржавые кирки, грабли, лопаты, мастерки, дырявые пластиковые канистры, битые бутылки и обрывки проводов.
Вскоре на нашем пути встретился старый, выгоревший изнутри металлический гараж. Наружные стены гаража были густо покрыты граффити, сделанными углём, изображающими, по большей части, интимные сцены и половые органы. Моё внимание привлекла примотанная к гусаку проволокой странная конструкция, сооружённая из двух обгорелых досок, скреплённых по центру. Перебрав в уме все возможные варианты относительно её назначения я так и остался в неведение. В остальном это был самый обычный металлический гараж, какие в множестве ржавели, (да и продолжают ржаветь) разбросанные по сотням тысяч дворов.
Когда мы проходили мимо гаража, мой провожатый остановился. Какое-то время он стоял неподвижно, глядя в почерневшее от копоти, металлическое чрево. Когда он заговорил, в его голосе слышалась скорбь:
-Алексей, приехавший из далека к тем, кто живёт здесь давно и кого осталось совсем немного, здесь, - он кивком указал в сторону чернеющего проёма по обе стороны от которого свисали, двумя гигантскими бирками чёрные от копоти, створы ворот. - Грустные Страницы хотел учить грустить нас, тех, кто живёт здесь давно, и кого осталось совсем не много. Сам Грустные Страницы умел грустить, очень умел грустить. Немного помолчав, он едва слышно добавил: - Особенно когда у него в руках были грустные страницы.
Едва он замолчал, раздался громкий шум, словно что-то жестяное ударилось о землю. Вскоре из-за стоящего неподалёку вагончика одна за другой выбежали пять тощих собак. Шкуры животных были покрыты засохшими комьями грязи и колючками репейника.
Остановившись в нескольких метрах от нас, собаки принялись с интересом рассматривать меня, изредка бросая на моего спутника недоверчивые взгляды. Вскоре от своры отделилась большая чёрная сука с белесыми подпалинами на боках. Прихрамывая на переднюю левую лапу, она медленно направилась в нашу сторону. Остановившись в метре от меня, сука какое-то время нюхала воздух, энергично двигая носом. Затем, по всей видимости удостоверившись, что я не представляю никакой опасности, она решительно приблизилась ко мне и уткнулась носом в мои колени. Я уже хотел было отогнать животное, но в этот момент, сука подняла на меня полный неподкупной преданности взгляд, и строгий окрик, так и остался в моей груди. Её вид был настолько жалок, что я машинально ощупал руками карманы штанов в поисках чего-нибудь съестного. Ласково улыбнувшись, я погладил животное по голове. Ободрённая моим жестом, сука присела и в следующий миг вскинув передние лапы мне на грудь, принялась, отрывисто дыша, неистово облизывать моё лицо шершавым, тёплым языком. Сочтя такое проявление чувств изрядным перебором, я, решительно сбросил с груди лапы животного, при этом топнув ногой. Отскочив в сторону, сука замерла на месте, устремив на меня полный недоумения взгляд. Затем, повернувшись, она устремилась к собратьям. Вскоре вся свора скрылась из виду. Я перевёл взгляд на моего спутника. Тот продолжал с грустью смотреть в сторону гаража. Поймав мой взгляд, он широко улыбнулся. Мне ничего не оставалось как улыбнуться в ответ.
Постояв ещё какое-то время, мы двинулись дальше.
Вскоре до моего слуха донеслись весёлые голоса и громкий смех, прислушиваясь к которым я на какое-то время выпустил из виду моего спутника. Когда, обернувшись, дабы осведомиться у него о причине столь бурного веселья, то не обнаружил его рядом. С минуту я стоял на месте с тревогой озираясь по сторонам, после чего, собравшись духом, продолжил свой путь в одиночестве. Чем дальше я продвигался, тем сильнее чувствовался в воздухе запах дыма, тем громче звучали голоса.
В одном месте между вагончиками имелось довольно просторное пространство, в самом центре которого горел большой костёр. Вокруг костра расположилось десятка три человек разного возраста. Каждое лицо озаряла светлая улыбка. Большая часть собравшихся была занята беседами друг с другом, другие алчными глазами смотрели на нанизанную на отрезок ржавой трубы тушу, неистово ласкаемую жаркими языками пламени.
Звуки множества голосов слившись в единую какофонию создавали ощущение, что над этим местом висит невидимый рой огромных насекомых.
Внезапно, поддавшись какому-то душевному порыву, я сделал шаг вперёд. В тот же миг голоса смолкли, и десятки любопытных глаз устремились в мою сторону.
Кажется, выше я уже говорил, о том удручающем впечатлении, которое произвёл на меня внешний вид вагончиков, но увидев тех, для кого они служили жилищами, я понял, что правы те, кто утверждает, что каждый дом заслуживает своего хозяина.
Грязные тела этих людей были слегка прикрыты жалкими лохмотьями, в которых даже самая смелая фантазия не признала бы предметы одежды. Лица мужчин скрывали густые бороды, в которых виднелись, колючки репейника, остатки давнишних трапез и следы засохшей слюны.
Не лучший вид имели и женщины. Открытые участки тел многих из них были покрыты тёмными кровоподтёками, ссадинами и царапинами. Сальные, сбившиеся в колтуны волосы, длинными космами ниспадали на костлявые плечи.
Большинство из присутствующих были босы, лишь на ногах некоторых были надеты какие-то самодельные полу-лапти, полу-сандалии.
Я с большим трудом подавил рвотный спазм, увидев, как одна из женщин, весьма преклонного возраста, ничтоже сумняшеся выпростала испод длинной, холщовой хламиды дряблую, грязную грудь с расплывшимся огромным соском и принялась кормить чумазого младенца, в то время как всего в нескольких метрах от костра, другой малыш испражнялся на землю.
Тут за моей спиной послышались шаркающие шаги. Я обернулся. Это был мой провожатый. При его появлении многие из сидящих у костра, вскочили на ноги, и устремив на меня грязные пальцы, закричали:
- Брг, кто? Брг кто?
Происходящее не поддавалось никакому описанию.
Мой провожатый поднял руку. Наступила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием, сжираемых пламенем, веток.
- Алексей. - произнёс он, указав на меня пальцем. - Он приехал к нам издалека, как и Грустные Страницы, который тоже приехал из далека, и остался жить с нами, - он обвёл рукой присутствующих, - с теми, кто живёт здесь давно, и кого осталось совсем не много. Алексей, - он ткнул в чистое утреннее небо не мытым указательным пальцем - приехал к нам из далека.
Я перевёл взгляд на людей у костра. Некоторые смотрели на меня с любопытством, однако в глазах подавляющего большинства читалась настороженность. Повисла пауза.
Внезапно один из присутствующих, молодой парень лет двадцати, придвинувшись к сидящей рядом девушке, с округлым дряблым лицом, стремительным движением запустив грязную пятерню в её сальные волосы принялся самым неделикатным образом шарить по её голове. Пока он проделывал всё это, девушка сидела неподвижно, приподняв подбородок и закрыв от наслаждения глаза.
Внезапно пятерня замерла на месте, и в ту же секунду в утреннюю тишину вонзился громкий, победный клич. С восторженным лицом и сияющими глазами парень неспеша вынул из шевелюры соседки свою руку, при этом удерживая свою добычу большим и указательным пальцами и без промедления отправил её себе в рот. Не в силах больше на это смотреть, я отвёл взгляд.
Вскоре, до моего слуха донеслись шаркающие звуки шагов. Повернувшись, я увидел, направляющегося в нашу сторону низкорослого старичка. Он шёл широко улыбаясь, прихрамывая на правую ногу. Всем своим видом этот человек напоминал весёлого лешего, которого мне случилось видеть по телевизору, в одной из детских сказок Александра Роу. Одет старик был столь же убого, как и остальные собравшиеся у костра.
Когда старичок, не останавливаясь повернулся на оклик одного из сидящих у костра, я увидел, что у него отсутствует половина левого уха.
Остановившись в метре от нас, старичок с минуту внимательно оглядывал меня с ног до головы, словно ища, что-то, что он некогда оставил на мне, но забыл, где именно. Наконец он перевёл взгляд на моего провожатого и произнёс голосом, в котором звучали унылые ветры всех пустырей этого мира:
- Грустные Страницы жил среди нас, среди тех, кто живёт здесь давно, и кого осталось совсем не много, но он не был одним из нас, вот и Алексей, приехавший к нам издалека, тоже не один из нас, и тоже останется жить среди нас? Брг, он останется жить среди нас? Ведь мы тут живём давно. Нас тут осталось совсем не много. Грустные Страницы хотел заставить нас грустить, значит и Алексей, который приехал из далека, тоже захочет однажды заставить нас грустить? Ведь он приехал к нам из далека, как и Грустные Страницы. Брг?! Брг?!
Едва старик замолчал, поднялся громкий гвалт.
Неизвестно, чем бы всё это закончилось, если бы в дело не вмешался мой провожатый. Едва он поднял над головой руку, вокруг костра вновь воцарилась тишина.
- Он не Грустные Страницы. - произнёс он серьёзным громким голосом. - Он Алексей, он прибыл из далека. Он будет жить с нами. С теми, кого осталось совсем не много, и кто живёт здесь уже давно. Он повернулся ко мне:
- И ты, Алексей, приехавший из далека, останешься здесь, с теми, кто живёт здесь давно, и кого осталось совсем не много. Оставайся с нами, с теми, кто живёт здесь уже давно, и кого осталось совсем немного, и никогда не грусти. Помни о том, что Грустные Страницы, который тоже приехал к нам из далека, хотел заставить нас грустить, а теперь Грустные Страницы крепко спит. Спит уже две зимы подряд. Это мы, - он громко дважды стукнул себя кулаком в грудь. -уложили его спать две зимы назад. И всё из-за того, что он хотел заставить грустить нас, тех, кто давно живёт здесь и кого осталось совсем немного. Не грусти, Алексей, приехавший из далека, к тем, кого осталось совсем не много, - с этими словами он, повернувшись, обвёл глазами всех сидящих вокруг костра. Я наблюдал за ним. Когда ему случалось встретить серьёзное выражение лица, он начинал хмурится, и спустя секунду на одну счастливую улыбку в мире становилось больше. Затем он перевёл взгляд на старика, и когда тот повернувшись зашагал к костру, он посмотрел на меня:
- Не грусти, Алексей, приехавший из далека. Не надо никогда грустить. Замолчав, он вновь принялся пристально разглядывать меня с ног до головы, словно пытаясь найти во мне место, откуда должно было поступить сообщение, что его слова приняты к сведению. Когда наши взгляды встретились вновь, он повторил, отчётливо произнося каждый слог:
-Не грусти, Алексей, приехавший к нам из далека, никогда не грусти. - замолчав он широко улыбнулся.
- Хорошо, не буду. -ответил я и… улыбнулся.
Внезапно, моё внимание привлёк какой-то звук. Я устремил взгляд в сторону двух полуразвалившихся вагончиков. Звуки доносились оттуда. Вскоре из-за одного из вагончиков вышел высокий, жилистый мужчина видом, напоминающий предводителя викингов. Руки мужчины по локоть были испачканы в крови. В правой руке он сжимал огромный нож, а в левой, собачью голову.
Едва завидев нас, великан быстрым шагом устремился в нашу сторону, по пути густо орошая землю собачей кровью.
Приблизившись, он, широко улыбаясь, заискивающе заглянул в глаза моему спутнику, при этом не обратив на меня ни малейшего внимания,
-Брг, - произнёс он, почтительно склонив голову. Затем, размахнувшись, он бросил голову юноше лет пятнадцати, с некрасивым, вытянутым лицом, на котором словно вензель, завершающий уродство, красовался длинный сломанный нос. Поймав на лету голову, юнец, под завистливые взгляды товарищей, погрузил свои длинные пальцы в, сочащееся кровью, мясо. Вынув руку, он передал голову соседке, худой старухе с исполосованным глубокими морщинами лицом, а сам принялся с нескрываемым наслаждением слизывать с пальцев густую, тёмную кровь.
Не в силах более созерцать столь омерзительное зрелище я отвёл глаза. В этот момент мне на плечо легла рука, и я услышал голос моего провожатого:
- Пойдём со мной, Алексей, приехавший к нам из далека. Не грусти. Пойдём со мной. Я кое-что покажу тебе. Не грусти. Никогда не грусти, мы, те кто живёт здесь давно и кого осталось совсем не много никогда не грустим. Грустные страницы, грустил и хотел заставить грустить нас, тех, кто живёт здесь давно и кого осталось совсем не много. Теперь грустные страницы крепко спит вот уже две зимы подряд. Это мы уложили его спать. Пойдём со мной, Алексей, приехавший из далека. Пойдём со мной. С этими словами он повернулся, и быстрым шагом устремился вдоль ряда вагончиков. Я последовал за ним.
И вновь опасливо озираясь по сторонам, я следовал за моим странным спутником, который, озаряя мир сияющей улыбкой и уверенно, шагал вперёд по обширнейшим лужам мочи пестреющих островками рвотных масс, попутно с невозмутимостью исполина немилосердно круша, когда подошвой сапога, а когда и голой ступнёй кучи человеческих и собачьих экскрементов, возмущая висящие над ними плотные тучи мушиной взвеси.
Достигнув середины ряда, мы протиснулись между двумя полуразвалившимися вагончиками, из недр одного из которых доносились ритмичные поскрипывания, сопровождаемые томными стонами, вышли на соседний ряд, в самом конце которого, имелось небольшое, открытое пространство, которое тенистым полукругом обводили густые заросли ивы, прошитые длинными стеблями крапивы. Изогнувшись полукругом два конца которого вплотную подступали к внешним стенам вагончиков замыкающих каждый из рядов заросли образовывали собой непроходимую стену. В глубине этого пространства расположился довольно опрятный, тёмно-серый вагончик.
По обе стороны от металлического крыльца, сваренного из прутьев арматуры, возвышались две большие кучи пёстрого хлама.
Повернувшись ко мне, мой спутник указал пальцем на вагончик и произнёс с нескрываемой гордостью в голосе:
- Дом.
Несколько замешкавшись в попытке подобрать приличествующую ситуации реакцию, я, в конце концов, просто улыбнулся и пожал плечами, дескать:
«Ну дом так дом. Что же, бывает и такое в жизни».
Поднявшись по покрытым рыжей ржавчиной ступеням, мой провожатый, порывшись в карманах своей фуфайки, извлёк на свет длинный, ржавый ключ. Показав зачем-то ключ мне, он сунул его в замочную скважину, и сделал полный оборот. С хрустом пропахав недра замка ключ вынырнул из замочной скважины и скрылся в том же кармане, из которого появился. Взявшись за ржавую дверную ручку, он обернулся ко мне и сказал:
- Входи, Алексей, приехавший из далека, к тем, кто живёт здесь давно, и кого осталось совсем не много. Входи. Я кое-что тебе покажу. С этими словами он открыл дверь и шагнул в чернеющий проём.
Едва я перешагнул порог, мне в нос ударил сильный запах давно немытого тела и тления.
Когда мои глаза привыкли к царящему в помещении полумраку, я огляделся. Стены этого убогого жилища были окрашены, в бледно-голубой цвет. С засиженного мухами потолка, свисал на скрученном проводе, патрон. Лампы не было.
В шаге от меня у стены стояла крошечная «буржуйка», чуть в стороне, от которой, высилась небольшая пирамида, из коротких, толстых поленьев.
Сразу за пирамидой, вдоль стены вытянулись в ряд несколько металлических шкафчиков, последний из которых упирался в топчан, накрытый ветхим стёганным одеялом. Над топчаном на стене висела пара репродукций старых картин в облупившихся рамах. Между картинами висело глиняное лицо старого индейца с отколотым носом.
В глубине вагончика, куда свет едва проникал, возвышалась огромная куча, состоящая из полуистлевшей ветоши, обложек от книг и вороха пожелтевших от времени бумаг. Поверх кучи лежал какой-то странный предмет, в котором я, дождавшись, когда мои глаза привыкнут к полумраку, приглядевшись, узнал огромного, плюшевого львёнка. Несмотря на то, что у львёнка отсутствовали обе передние лапы, он продолжал невозмутимо улыбаться. К окну, занавешенному не то плотной марлей, не то жидким тюлем, вплотную примыкал стол, накрытый синей клетчатой клеёнкой. Едва ли не четверть площади поверхности стола занимал кусок фанеры, на котором стояла огромная, чугунная сковорода, посеребрённая застывшим жиром, в котором чернели ломтики мяса. По сторонам от сковороды расположились подобно двум часовым, пара грязных гранёных стаканов, один из которых был заполнен до половины какой-то мутноватой жидкостью.
-Алексей, приехавший из далека к тем, кто живёт здесь давно и кого осталось совсем не много, садись, - с этими словами он указал пальцем на стоящую у стола деревянную табуретку одна из ножек которой была обмотана алюминиевой проволокой, и подождав, когда я сяду, хозяин подошёл к одному из шкафчиков. Открыв его, он достал с верхней полки, нечто плоское тщательно обёрнутое грязным, вафельным полотенцем с опалёнными краями. Закрыв шкафчик, он какое-то время стоял неподвижно, с горькой улыбкой глядя на свёрток. Внезапно он вздрогнул и посмотрел на меня. В его глазах стояли слёзы. Неспеша приблизившись к столу, он бережно положил свёрток передо мной.
-Это принадлежало Грустным Страницам, - сказал он. - Грустные страницы крепко уснул две зимы назад. Это мы, те кто живёт здесь давно, и кого осталось совсем не много уложили его спать. Он замолчал и опустил голову. Наступила пауза. Когда он заговорил вновь его голос обрёл прежнюю твёрдость:
-Пойми Алексей, который приехал из далека к тем, кто живёт здесь давно и кого осталось совсем немного, Грустные Страницы должен был уснуть, ведь он хотел заставить грустить тех, кто живёт здесь давно и кого осталось совсем немного. Он должен был уснуть. -Последнюю фразу он произнёс, делая ударение на каждом слове, словно за миг до этого я пытался его уверить в обратном:
- Грустные Страницы должен был крепко уснуть, - он громко топнул ногой, подняв в воздух пылевую взвесь. - Мы, те кто живёт здесь давно и кого осталось совсем не много должны были уложить его спать, ведь он хотел заставить грустить нас, тех кто живёт здесь давно и кого осталось совсем не много. Алексей, который приехал из далека, не грусти. Никогда не надо грустить. Последние слова он произнёс чётко, по слогам, при этом, делая ударение на каждом слоге он всякий раз довершал его решительным, коротким взмахом огромного кулака, словно силясь раздробить нечто видимое только ему одному. - Но, - его вновь озарила тёплая улыбка, - я спас это. - он кивком указал на лежащий на столе свёрток. - Я никогда, никому не рассказывал о том, что это спас, ведь если бы те, кто живёт здесь и кого осталось совсем не много узнали, о том, что я это спас, они и меня бы уложили крепко спать, а я, - он сложил руки в замок и прижал их к груди. - не хочу, не хочу спать. Понимаешь, Алексей, приехавший из далека к тем, кто живёт здесь давно и кого осталось совсем немного? Я совсем не хочу спать. Я хочу бодрствовать.
Мне показалось, что в его последних словах проскользнули, плачущие нотки. Складывалось невольное впечатление, будь то он изо всех сил пытался убедить самого себя в том, во что уже давно сам не верил. Однако уже, в следующий миг, приложив грязную ладонь к губам, он принялся испуганно озираться по сторонам, словно спохватившись, что ненароком произнёс что-то такое, чему звучать совсем не следовало. Задержав взгляд на мне, он произнёс таинственным шёпотом:
-Никогда нельзя грустить среди тех, кто живёт здесь давно и кого осталось совсем не много. Нельзя! Нельзя! Нельзя! Помни, об этом Алексей, приехавший из далека к тем, кто живёт здесь давно и кого осталось совсем не много, - замолчав он принялся озираться по сторонам. Его безумный взгляд то застывал на месте, то начинал метаться от одной стены к другой, то поднимался к потолку, с тем лишь, чтобы спустя мгновение низвергнуться вниз. Потом всё начиналось с начала. Внезапно меня осенило. Я понял природу его затруднения: он просто не обладал достаточным вокабуляром, для того чтобы выразить словами обуревавшие его в тот момент чувства, в результате, последние, безумной гурьбой мечась в сумрачном лабиринте его души, приводили его в исступление. Итогом его метаниям подвёл длинный, тягостный стон следом за которым последовало исполненное невыразимой муки:
- Грустно.
Затем в вагончике воцарилась тишина. Прошла минута. Под ворохом полуистлевшего тряпья, пронзительно пискнула мышь. Откуда-то издали донесся собачий лай.
Окинув меня быстрым взглядом, и растянув губы в улыбке, хозяин повернулся и устремился к двери. Взявшись за ручку, он обернулся ко мне:
-Алексей, приехавший из далека к тем, кто живёт здесь давно и кого осталось совсем не много не надо грустить. Никогда не надо грустить. С этими словами он вышел из вагончика, плотно затворив за собой дверь.
Глава двадцать вторая.
Оставшись один, я какое-то время прислушивался к звукам, доносящимся извне. Затем, медленно, словно боясь причинить неосторожным движением боль, я принялся разворачивать свёрток. Спустя минуту передо мной на столе лежали толстая тетрадь и небольшой чёрный томик в мягком переплёте. На обложке золотыми буквами было написано «Библия». Отложив полотенце в сторону, я взял томик и осмотрел его со всех сторон. Мне прежде приходилось видеть подобные экземпляры в церковных лавках и на книжных развалах.
На внутренней стороне обложки обнаружилась надпись, сделанная витиеватым почерком. Под надписью стояло несколько размашистых росчерков. Присмотревшись, я прочёл: «Дорогому другу Казаринову Сергею Валерьевичу, вступающему на тернистый, но благодатный путь служения господу нашему Иисусу Христу, в день окончания семинарии, от его друзей».
.
«Ну что же. По крайней мере таинственный Грустные Страницы, наконец, обрёл собственные имя и фамилию», с этой мыслью я закрыл книгу, и отложив её в сторону, взялся за тетрадь.
Пробежав взглядом по странице, покрытой убористым, аккуратным почерком, сделанным простым карандашом, я понял, что передо мной ни что иное как дневник, написанный в форме обращения к некоему Максиму, с которым автор, судя по всему, пребывал в близкой дружбе.
Раздвинув пошире занавески на окне, дабы впустить в помещение побольше света, я углубился в чтение:
«Первое ноября: Поздравь меня, друг мой Максим, ибо я наконец, достиг мест, откуда имею намерение начать свой духовный путь служения господу нашему. Прошу тебя, не спрашивай меня о том, чего мне это стоило, ибо это требует отдельного рассказа, которому здесь не место. Скажу только, что, когда придёт черёд получать воздаяние за труды мирские во славу Его, те трудности и лишения, что я преодолел, пока добрался до этих мест, верю, будут возложены на весы и найдены тяжкими. Задача моя осложнялась ещё и тем обстоятельством, что те несколько десятков строительных вагончиков, которые и составляют поселение этих людей, не нанесены, как ты сам понимаешь, ни на одну карту.
Со мною рюкзак, из содержимого которого заслуживает быть упомянутыми разве что: Библия, которую мне подарили в день окончания семинарии, а также, толстая тетрадь, которую ты, друг мой, держишь в своих руках и дюжина простых карандашей.
Говоря о своём первом впечатлении, которое оставил у меня сам посёлок, меня невольно охватывает трепет. Признаюсь тебе, Максим, прежде я и понятия не имел, что в наш просвещённый век люди могут жить в таких ужасных условиях. Поверь, что там, где ныне пребываешь ты, многие и в самых смелых фантазиях не смогли бы представить себе и сотой доли той грязи и нищеты, что открылась мне здесь: Несколько рядов грязных вагончиков-бытовок, меж которыми возвышаются пёстрые навалы полусгнившего мусора, исторгающие воздух головокружительным смрадом. Не менее ужасное впечатление на меня произвели и сами обитатели посёлка. Грязные, патлатые, облачённые в ужасные лохмотья, они сидели вокруг большого костра как стая животных, да простит мне господь подобное сравнение, и о чём-то весело переговаривались, то и дело бросая алчные взгляды на висящую над костром, нанизанную на кусок ржавой трубы, тушу. Помню, что первой мыслью, которая посетила меня при взгляде на них было: «Да люди ли это? Найду ли я здесь тех, кто сможет понять не только слово божье, но даже обычную, человеческую речь?»
Однако, не только внешний вид этих людей устрашил меня, гораздо более пугающим обстоятельством в тот момент показалось то, что несмотря на ужасные условия, в которых вынуждены пребывать эти несчастные, я, к немалому своему удивлению, не увидел ни одного лица, на котором бы не светилась радостная улыбка. Возможно, читая сие в тишине и чистоте ухоженного человеческого жилища ты, мой верный, далёкий друг, упрекнёшь меня за то, как быстро я забыл, что святое писание учит нас видеть в унынии страшный грех, однако в тот момент такое положение вещей показалось мне пугающим.
Заметив меня, они на какое-то время замолчали. Затем вскочив на ноги, они стали тыкать в мою сторону грязными пальцами при этом наперебой выкрикивая:
«Брг!», «Брг!»
Я оторвался от чтения, вспомнив, что именно так обращались люди у костра к хозяину вагончика. «Что же возможно именно этот дневник и поможет мне раскрыть тайну этого странного места» подумал я, и снова углубился в чтение.
«Глядя на эти грязные, улыбающиеся лица, на поблёскивающие безумием глаза, я, пожалуй, в первый раз был не далёк от того, чтобы отказаться от своего замысла, и повернуть назад.
Вскоре, с земли поднялся высокий, бородатый мужчина средних лет, и широко улыбаясь, направился в мою сторону. Пока бородач шёл, я краем глаза успел заметить с каким восхищением взирали на него остальные, и решил, что он занимает среди этих людей особое место.
Сняв с плеча рюкзак с вещами и поставив его на землю, я двинулся навстречу бородачу, протянув руку. Однако вместо того, чтобы поприветствовать меня рукопожатием, бородач грубо оттолкнул меня в сторону и не останавливаясь, устремился к моему рюкзаку. Ошеломлённый, я стоял и наблюдал за тем, как опустившись на корточки и развязав тесёмку, он бесцеремонно высыпал содержимое рюкзака на землю. Затем, отбросив пустой рюкзак в сторону, он принялся пристрастно перебирать мои вещи. За то время, пока продолжался этот беспардонный «досмотр багажа», никто из сидящих вокруг костра людей даже не попытался заступится за меня. Никто из сидящих вокруг костра не проявил и толики участия. Никто не вспомнил о древнейшем законе гостеприимства, который сопровождал человечество на протяжении долгих тысячелетий, который существует и у жителей пустынь, и у обитателей полярных стран. Напротив, на многих лицах я видел самое искреннее ликование.
Не найдя по всей видимости среди моих вещей ничего интересного, бородач, поднявшись на ноги, приблизился ко мне, и не сказав ни слова, принялся грубо стаскивать с меня мою куртку. И всё это время, друг мой, ты только вообрази себе такое, его, покрытые засохшей слюной уста, ни на секунду не покидала добрая, лучистая улыбка. В тот миг, когда его сильные грубые пальцы сдавливали мои члены, его даже на секунду не посетила мысль, (я в этом абсолютно уверен) что подвергаемый с его стороны насилию, такой же живой человек, как и он, и что этот человек может чувствовать боль и холод. А если так, то, возникает вопрос: существует ли в этом мире язык, с помощью которого я смог бы донести до него и ему подобных, слова о жертвенности, не ждущей воздаяния? О милосердии? О том, что нужно денно и нощно утруждать душу и разум, дабы в суете жизни не позабылось, что все мы - люди, и все мы - дети божьи, а ведь именно для этого я здесь друг мой.
Спроси себя друг мой Максим, что, кроме насмешки, способны вызвать слова: «Если кто ударит тебя по правой щеке, подставь левую», у того, кто, грубо отведя в сторону руку, протянутую для приветствия, с безмятежной улыбкой на лице, спешит отнять у тебя самое необходимое?
Пока бородач стаскивал с меня куртку, я не оказал ни малейшего сопротивления. Однако не торопись восхищаться моими смирением и стойкостью, друг мой, ибо отдал я куртку совсем не потому, что в тот момент вдохновлён был словом божьим, обещающим кротким в наследие всю землю. Совсем нет. И даже не потому, что находил в тот миг свою куртку не очень важной для себя вещью. Отнюдь. Как раз наоборот. Такой поступок был чреват для меня в самом ближайшем будущем весьма серьёзными последствиями, но глядя в пустые глаза того, кто лишал меня самого необходимого, я внезапно осознал со всей ясностью, что сколько бы я ни взывал к добру и к состраданию, какие бы вдохновенные и святые слова я не произнёс, они обречены остаться для моего мучителя ничего не значащим сочетанием звуков, на пути которых стоят древние инстинкты, неумолимые как камень и холодные как лёд. С тем же успехом я мог бы взывать к милосердию голодного свирепого волка.
Увы, не смотря на слова наших с тобой учителей и наставников, призывающих к стойкости, которую надлежит являть нам - пастырям стада Христова перед лицом опасности, несмотря на имеющиеся в моей памяти примеры великой жертвенности, которые являли на пути служения Богу пророки, праведники и апостолы, в тот миг, я проявил постыдное малодушие. Страх перед смертью оказался сильнее моей веры, Максим. Увы друг мой, но на этот раз я вынужден был признать своё поражение и сложить свои знамёна к её костлявым ногам. Проще говоря, я испугался за свою жизнь. Да-да друг мой, должен признать к своему стыду, что в тот миг, моя жизнь, эта крохотная искорка, тлеющая на берегах Вселенной, этот клочок времени, отпущенный мне в этом мире, эта песчинка на песках времён, была возложена мною на весы, взвешена и… найдена не столь уж лёгкой. Эта песчинка, оказалась для меня вдруг дороже самой вечности.
Помнится, как-то читая подаренный мне тобою томик Гегеля, я был поражён одной встретившейся мне сентенцией, объясняющей отличие раба от господина. И отличие это, по словам великого философа, заключается в отношении обоих к смерти. Господин, по Гегелю, это тот, кто способен в грозный час повернуться к смерти лицом, а раб этот тот, кто поворачивается к смерти спиной, обрекая себя тем самым на то, чтобы видеть свою смерть, отражённой в глазах господина. Признаюсь, мне очень понравилась тогда эта чёткость суждения великого немца. И в самом деле, казалось бы, чего проще, повернись к смерти лицом, и ты господин. Стоит тебе струсить, - и ты раб. Сейчас, друг мой, когда я пишу эти строки, я испытываю неимоверный стыд, вспоминая сколько раз я, вооружившись этой блистательной формулой, мысленно жертвовал жизнью во имя своих идеалов, но до конца моих дней мне не забыть, тот леденящий душу ужас охвативший меня, в тот миг, когда я ощутил на своём лице спокойное, холодное дыхание смерти, когда она, из полезной, но всё же отдалённой абстракции, в одночасье перешла в область вполне реальной перспективы. С прискорбием признаюсь тебе друг мой, что тот миг все те красивые слова о силе духа, которые надлежит говорить овцам христовым нам - пастырям божьим, превратились для меня в прах, в лукавое, постыдное словоблудие.
Помнишь Максим, как-то у нас с тобой возник спор, о том месте в священном писании, где говорится о числе тех, кому предстоит обрести жизнь вечную в райских кущах. Признаюсь тебе мне это место всегда казалось несколько слабоватым, ибо сие число представлялось мне слишком уж ничтожным, а вот теперь я понимаю, что и этого числа может не найтись в мире, когда настанет срок. Видно, потому и поныне не тесны пределы сада эдемского, что даже мы, избравшие служение господу нашему делом всей жизни, проявляем малодушие, что уж говорить о малых и сирых.
Исходя из всего выше сказанного друг мой я думаю, ты поймёшь обуявшие мою душу сомнения относительно того достоин ли я быть пастырем овец сиих, в глазах которого в час испытаний, найдут они покой, что укрепит сердца их и души.
В последствии, я не единожды возвращался в памяти к случаю у костра, и раз за разом прокручивая его перед мысленным взором, неизменно, безропотно позволял ему отобрать у меня мою куртку. Впрочем, что там куртка, я уверен, что возжелай он тогда раздеть меня полностью и надругаться надо мной на глазах у своих товарищей, я бы и это позволил ему с собой сделать. В попытке оправдать свою трусость, я не находил ничего лучшего, кроме как укрыться за малодушной максимой: «Человек слаб».
Возможно, среди наших с тобой знакомых найдутся те, кто скажет, что сила и слава господня не раз являли себя не только в слове проникновенном, но и в руке, сжимающей меч разящий. Но ты, мой верный друг! Ты, как никто другой знающий меня, наверняка расхохочешься, представив меня исполненным гнева и сжимающим меч разящий. И в самом деле: смех, да и только. Если говорить на чистоту, я и палку то не смог бы поднять на живого человека, не то, что меч разящий.
Перекинув мою куртку через плечо, бородач направился к лежащему на земле рюкзаку. Приблизившись, он поднял с земли мой рюкзак, и принялся пристально осматривать его. Затем, подойдя к тому месту, где на земле грудой лежали мои вещи, он опустился на корточки, и принялся аккуратно их укладывать в рюкзак. Так заботливая мать укладывает вещи сыну в дорогу. Изредка прерываясь, он бросал в мою сторону заискивающие взгляды, словно ища моего одобрения своим действиям.
Наблюдая за его действиями, я, было, мысленно уже попрощался со своими вещами. Закончив укладку и затянув тесёмку, бородач поднялся на ноги и устремился в мою сторону волоча рюкзак по земле. Приблизившись, он поднял рюкзак и, к моему немалому удивлению, с улыбкой, протянул его мне. Приняв рюкзак, я обеими руками прижал его к груди словно ребёнка, и превозмогая страх, улыбнулся.
После, бородач подвёл меня к огню и движениями рук, приказал двум сидящим на коротком бревне, немолодым мужчинам, подвинуться, что те сердито ворча, но при этом не переставая улыбаться, тут же выполнили.
Бородач указал мне на освободившиеся место. Дождавшись, когда я сяду, он устремился к огню. и подняв с земли осколок стекла с лёгкостью отрезал от туши, большой кусок, исходящего паром, мяса. Бросив кусок мне под ноги, он ткнул в него пальцем и произнёс:
- Есть.
Почувствовав запах жаренной плоти, я, вдруг осознал, до чего я голоден, и не взирая на то, что минуло всего несколько дней как начался пост, я, взяв кусок и с жадностью впился него зубами. Должен признаться тебе, Максим, в жизни мне не доводилось есть ничего вкуснее, чем то мясо. Как видишь, друг мой, не устоял я и перед первым встретившемся мне на пути соблазном. Думаю, не ошибусь если предположу, что, читая эти строки и представляя себе эту картину ты испытываешь отвращение. Вообрази каково же было в тот миг мне. Однако как не унизителен по форме был ритуал, тем не менее я был приглашён к столу и со мною преломили с этими людьми их жуткую трапезу.
Старательно пережёвывая жаренное мясо, я внимательно прислушивался к звучащей вокруг костра, странной, изобилующей отдельными звуками и восклицаниями речи, силясь уловить в ней хоть какое-то подобие порядка, но всё было тщетно. Изредка, в разговоре звучало несколько объединённых общим смыслом слов, тогда в моей душе загорался огонёк надежды, который, почти сразу гас под потоком совершенно нечленораздельной бессмыслицы. Впрочем, надо бы заметить, что бессмыслицей эта речь оставалась только для меня одного, для остальных же присутствующих, каждый звук, каждое восклицание были, совершенно очевидно, наполнены смыслом, ибо, вызывали либо живейший отклик со стороны слушателей, либо раскаты дружного смеха. В тот миг, помнится, я подумал, что уж в чём эти люди никогда не провинятся перед богом, так это в унынии. И это совсем не преувеличение, ибо за всё время, что я провёл у костра, я не увидел ни разу грустного или даже задумчивого выражения лица. И если, порой та или иная улыбка гасла, то лишь за тем, чтобы спустя несколько секунд вспыхнуть с новой силой. Должен тебе признаться, друг мой Максим, что временами мне казалось, что я нахожусь среди последователей странной секты, избравшей своими божествами «улыбку» и «смех». Это впечатление ещё более окрепло, когда я увидел собственными глазами, как одна из женщин, принимая из рук бородача только что отрезанный им от туши кусок мяса, случайно капнула горячим жиром, на маленького ребёнка, которого до этого она кормила грязной грудью. Едва малыш громко расплакался, мать, прикрыв его рот ладонью, вмиг изобразила счастливейшую улыбку, которой обвела всех присутствующих, словно бы говоря:
«Этого больше не повторится».
Сказать, что я был ошарашен увиденным, это не сказать ничего. Внезапно мне открылось со всей ясностью, до чего наивен и безрассуден был, с самого начала, весь мой замысел. И вновь страшное уныние овладело мной.
Не помню, рассказывал я тебе или нет, но за пару лет до поступления в семинарию, мне в руки попала книга, в которой рассказывалось о немецком философе Мартине Хайдеггере. Одно из мест этой книги особенно запало мне в душу: однажды, некто обратился к Хайдеггеру с просьбой высказать суждение относительно того, как человеку следует относится к божественной воле.
Подумав немного, великий философ ответил: «Нужно внимательно всматриваться в сторону возможного, и надеяться на чудо».
Неплохо сказано, а? И в самом деле, чего, казалось бы, проще, смотри в сторону возможного и надейся на чудо. Так вот, друг мой Максим, в тот день сидя у костра, и глядя на расплывшиеся в глупых улыбках лица людей, ожидающих свой кусок обгорелого мяса, я искал в своей душе надежды на чудо, но находил лишь отчаяние.
Ближе к ночи, когда туша была съедена, обитатели посёлка, кто парами, а кто по одиночке, стали расходиться по вагончикам. Вскоре я остался у костра один. Внезапно я почувствовал, как чья-то ладонь опустилась мне на плечо. Я обернулся. Это был бородач. Он жестом руки пригласил меня следовать за ним.
Пока мы шли люди, встречавшиеся нам по пути, махали моему провожатому руками и с несмываемыми улыбками на устах, выкрикивали всё те же три странные буквы «Брг».
Вскоре мы остановились возле одного из множества вагончиков-бытовок, (кажется, так правильно называются эти сооружения), на двери которой висел огромный, ржавый замок.
Поправив на плече мою куртку, бородач, достал из-под крыльца старую жестяную банку, сплющенные края которой сжимали чёрный язычок фитиля. Поставив банку на одну из ступеней, бородач, порывшись с минуту в карманах грязных штанов вынул на свет обломок ржавого напильника и белесый угловатый кремень.
Поёживаясь от холода, я наблюдал за его попытками зажечь фитиль. Когда ему наконец это удалось, он взял светильник в одну руку, другой, вынул из кармана своей фуфайки, длинный, чуть изогнутый, ключ. Поднявшись по ступеням, он отпер дверь. После чего ключ вернулся в карман, бородач жестом руки пригласил меня следовать за ним после чего скрылся в вагончике.
Прежде чем сделать первый шаг я трижды осенил себя крестным знамением.
В вагончике, поставив светильник на стол, бородач повесил мою куртку на гвоздь так непринуждённо, словно некогда с него же её снял и указав мне рукой на укрытый пёстрой ветошью, топчан коротко бросил:
- Тут, тут. Спать, спать.
С этими словами он вышел, затворив за собой дверь.
Оставшись один, я, первым делом, убрал рюкзак под топчан, предварительно вынув из него библию, тетрадь и один из карандашей. Затем, несмотря на страшную усталость и нервное напряжение, я записал всё то, что ты только что прочитал. До встречи, друг мой Максим. Да укрепит господь мои силы.
Я хочу завершить эту запись одним выводом, к которому я пришёл, сидя у огня и вкушая жаренное собачье мясо.
Знай, друг мой, по куда более ухабистым местам проходят истинные пути служения господу нашему, нежели та окуренная ладаном и освещённая лампадами и свечами, тропа, к которой нас с тобой готовили в семинарии.
Второе Ноября. Сегодня утром я проснулся от того, что почувствовал сквозь сон как кто-то возится у меня в ногах. Открыв глаза, я увидел грязного, взъерошенного подростка, с лицом покрытым какой-то сыпью, который насупившись и тяжело дыша, пытался самодельным ножом перерезать шнурки на моих ботинках. Судя по всему, пример бородача оказался заразителен. Однако, должен признаться, что и для меня вчерашнее унижение не прошло даром, я принял решение воспрепятствовать такому беззаконию, однако, едва я попробовал приподняться на локтях, как чьи-то крючковатые, грязные пальцы вцепившись в мои плечи, удержали меня на месте. Оказалось, что юный грабитель был не один. Всё это время у меня в головах сидел его подельник, низкорослый мужчина средних лет, с вытянутым, грязным лицом, которое глупая улыбка, делала похожим на сказочного тролля. Знаешь, Максим, грешно говорить такие вещи, но единственное чувство, которое царило в тот момент в моей душе, это чувство сожаления, что по близости не имелось ничего, что можно было бы использовать в качестве оружия. И на этот раз, уверяю тебя, друг мой, у меня достало бы решимости пустить его в дело.
Решив, что в сложившейся ситуации сопротивление не сулит мне ничего хорошего, я отдался на волю судьбы. Мне повезло: в тот миг, когда, наконец справившись со шнурком, юнец, сняв с меня один ботинок, принялся, было, за второй, с наружи послышались шаги, спустя мгновение открылась дверь и в вагончик вошёл бородач. При виде его, грабители вскочили на ноги:
- Брг! Брг! Туда. Туда, туда. Прыть, прыть. - залепетали они, при этом энергично кивая головами, и тыча указательными пальцами в сторону двери.
Строго взирая на непрошенных гостей, бородач отошёл в сторону, освобождая проход, в который незадачливые грабители тут же юркнули, оставив за собой мерзкое зловоние» …
На этом месте закончилась страница. Далее следовало несколько чистых листов, возможно автор специально оставил их свободными для того, чтобы позднее дополнить написанное выше.
Был ли тому причиной царящий в вагончике сумрак, или духота, однако внезапно мною овладело страстное желание выйти на свежий воздух.
Выйдя наружу, я аккуратно прикрыл за собой дверь и спустился по ступеням на землю. Сделав глубокий вдох, я осмотрелся по сторонам.
Стояла чудесная погода. Приближался полдень, однако жара не спешила вступить свои права.
Несмотря на ужасный вид посёлка, моя душа (уж не знаю, чему больше я был обязан этому состоянию: прочитанным ли страницам, или разлитой в окружающей природе свежести) была наполнена тем тихим, щемящим чувством, которое более одарённые и вдохновенные натуры способны облекать в изящные строки, или вдохновенные ноты.
Громкими стайками носились друг за другом грязные, тощие собаки. Метрах в ста от того места, где я стоял, на небольшом, огороженном невысокой, дощатой оградой, пятачке земли, громко крича и поднимая в воздух тучи пыли, чумазые ребятишки играли с маленькими щенками. Возле одного из вагончиков полная женщина с почерневшим не то от загара, не то от грязи, лицом, длинным ржавым ножом срезала с подвешенной за задние лапы собачьей туши большие куски мяса и бросала их в стоящую невдалеке, большую кастрюлю, при этом совершенно не обращая внимания на полуголого малыша лет пяти, который теребил за уши лежащую на груде кишок, окровавленную собачью голову.
Приложив ладонь козырьком ко лбу, я пробежал взглядом по обведённому тонкой жёлтой полосой наплывающего зноя, горизонту. Затем я поднял глаза к небу. По нежно-голубой лазури протянулась длинная цепь белоснежных облаков, каждое из которых было слегка тронуто золотым румянцем.
Тут до моего слуха донеслись громкие, злобные возгласы, и смех, судя по всему, где-то неподалёку завязалась не то драка, не то перепалка. Не желая испытывать судьбу, я поспешил укрыться в вагончике. Плотно закрыв за собой дверь, я подошёл к столу и опустившись на табурет, придвинул к себе тетрадь и углубился в чтение.
«Седьмое Ноября. Максим, я, наверное, должен извинится перед тобой, за то, что прервал свою исповедь на столь длительный срок, но в этом нет моей вины. Дело в том, что случилось то, чего я опасался. Я сильно простудился, и все эти дни пролежал на топчане, укутавшись в ветошь.
Я почувствовал недомогание на исходе третьего дня, но не придал этому внимания, отчего-то, самонадеянно предположив, что всё как-нибудь обойдётся. Увы. Я ошибся.
Впрочем, после того как я, и так-то никогда не отличавшийся крепким здоровьем, остался без своей куртки, случившееся было лишь вопросом времени.
Не стану утомлять тебя, Максим, описанием бытия больного, коим я всё ещё, к сожалению, являюсь, кроме того, мои силы по-прежнему не восстановились, и даже сейчас, когда я пишу эти строки, моя рука не в силах держать почерк. Скажу лишь, что все прошедшие дни я очень много спал. Время бодрствования я посвящал чтению священного писания, и размышлениям.
По ночам у меня начинался жар и тогда мой бред принимал форму визитов, один из которых мне нанёс не кто иной как сам профессор Мартин Хайдеггер. Когда я предложил ему войти, он на чистейшем русском языке, что, признаться в тот миг, меня ничуть не удивило, вежливо отклонил моё предложение, сославшись на то, что его врач рекомендовал ему почаще пребывать на свежем воздухе. Мы проговорили с ним не больше получаса. Когда в самом конце нашей беседы я спросил у него, не претерпели ли с течением времени изменений его взгляды относительно божественной воли, он ласково улыбнулся и ответил, что человеку в моём положении не стоит утруждать свой разум столь глубокими вопросами и что при данных обстоятельствах самым лучшим с его точки зрения, проявлением божественной воли, было бы моё скорейшее выздоровление. Мы вместе посмеялись. Затем я спросил его считает ли он что у моей затеи есть шанс на успех. Он ответил, что, прежде чем дать мне ответ на мой вопрос, ему надо бы знать, что именно я вкладываю в такое понятие как «успех» в данном случае. В конце концов жизнь плотника из Назарета вполне можно считать успешно завершённой, сколь бы трагичным не выглядел исход его дней в глазах людей, собравшимся в тот тень на Голгофе. Я отвернулся, для того, чтобы обдумать его слова, а когда повернулся, чтобы продолжить беседу, его не было, а через окно на меня взирал чей-то огромный жёлтый глаз. Признаться, в тот миг я не на шутку испугался, пока не понял, что это Луна.
По мере того, как жизненные силы покидали моё тело, мысли о предстоящей смерти становились, всё более спокойными и будничными. Поверь, Максим, я отнюдь не пытаюсь подобными выражениями добавить трагизма своему рассказу, я, действительно, в какой-то момент смирился с подобным исходом.
Мне вдруг до ужаса стало интересно, как обитатели посёлка поступят с моим трупом. Знаешь, Максим, в приключенческой литературе часто встречается такой устоявшийся штамп: миссионер, прибывший к дикарям-каннибалам, в силу каких-либо обстоятельств, теряя ореол святости, превращается для последних в обычный охотничий трофей, и отправляется на костёр. Кто знает. Возможно, подобная судьба уготована и мне.
Следом пришли мысли иного рода. Со слезами на глазах, я мысленно благодарил небо за то, что в этот миг у моего одра нет никого из прежнего мира, ибо, меньше всего мне хотелось бы видеть в мой смертный час, над собой чьи-то презрительные ухмылки, вызванные созерцанием, очередного «сдувшегося» попа.
На протяжении всего этого времени за мной ухаживают двое: немолодая женщина с измождённым, рябоватым лицом, и мальчишка, тот самый, что хотел оставить меня без обуви.
Должен сказать, что глядя на то, как бережно этот ребёнок отирает пот с моего лба, при этом участливо и с состраданием заглядывая мне в глаза, я подумал было, что, возможно, таким образом он пытается испросить у меня прощение и загладить свою вину, однако те пугливые взгляды, которые он бросал на бородача, (мальчик ухаживал за мной только в его присутствии) не позволили окрепнуть этой теории в моём сознании. В его поведении, по-прежнему, не было ничего ни хоть сколь ни будь человечного, ни даже просто человеческого. Он делал то, к чему звали его охранительные инстинкты. Я же, тщась объяснить его поведение возвышенными мотивами, невольно уподобляюсь наивному хозяину собаки, умиляющемуся ласковым ужимкам любимого питомца, наивно видя в них проявления любви и преданности, тогда как на самом деле все эти лизания ладоней, неистовые виляния хвостом есть не более чем заискивания перед грозным вожаком.
Далее снова были вырваны страницы.
Поднявшись с табурета, я неспеша прошёлся по вагончику. Остановившись у двери, я было взялся за ручку, но в последний момент передумал.
Постояв с минуту, я вернулся за стол. Придвинув к себе тетрадь я хотел было погрузиться в чтение, однако едва я пробежал взглядом по строке, с наружи донеслись громкие голоса (два голоса были женских, судя по тону разговора, они о чём-то спорили, третий принадлежал подростку). Когда всё стихло, я углубился в чтение.
«Десятое ноября. Мой недуг, слава Богу, кажется, наконец-то, отступил. Слава богу. Впрочем, у моего вынужденного простоя есть и положительные стороны. Я, кажется, вполне сносно научился изъяснятся на странном наречии этих людей. Не далее, как вчера, я довольно внятно сумел объяснить моей сиделке, что совсем не голоден, когда она с улыбкой протянула мне кусок жаренной собачатины, который, за миг до этого, на моих глазах вынула из-под грязной засаленной юбки. Выслушав меня, женщина удивлённо пожала плечами и сунула кусок назад. Такие вот дела, Максим.
Одиннадцатое ноября (полдень).
Порадуйся за меня, Максим, ибо сегодня я в первый раз за много дней покинул вагончик. Ах! Если бы ты знал, мой далёкий друг, как ликовало сердце моё, в миг, когда я вновь увидел мир божий. Какие восторженные чувства наполнили мою душу, когда я вдохнул полной грудью пряный запах прелой листвы, ощущая на своём лице ласковые прикосновения, прохладного осеннего ветра. Как крошечное родимое пятно не в силах испортить истинную красоту, так и окружающие меня грязь, вонь, злые глаза людей и испуганные морды тощих собак не в силах были затмить красоту мира божьего. Мне крайне неловко признаваться тебе в этом, но оглядывая окружающую меня грязь и нищету, я, с трудом преодолевая в душе отвращение, мысленно благословлял их и признавался им в любви, ибо видел в них одно из самых искренних проявлений жизни, душе понимая что сии порывы, есть не что иное как первые крохотные трещины тронувшие пьедестал на котором зиждется мой идеал. Во истину, друг мой, правы те, кто утверждает, что для того, чтобы узнать истинную ценность чего бы то ни было, надо лишиться этого.
Двенадцатое ноября.
С утра я весь день гулял по посёлку. Местные жители, при моём приближении, уже не прекращают своих странных разговоров, а есть и такие, кто даже не удостаивает меня взгляда, что является, по моему мнению, свидетельством того, что, мало-помалу, они привыкают к моей персоне. Пару раз мне встретился один из моих грабителей, тот, что, сидя у меня в головах, удерживал мои руки. Едва завидев меня, он изобразил подобие улыбки, которая сделала его лицо похожим на злого самурая, какими их изображают на старых японских гравюрах, после чего он поспешил скрыться за одним из вагончиков.
Семнадцатое ноября. Должен признаться, друг мой, рассказывая тебе о своей жизни среди этих людей я вполне намеренно огибаю, многие мерзостные сцены, свидетелем которых мне довелось быть. И не в последнюю очередь я это делаю потому, что, описывая их мне невольно придётся воскресить их в своём сознании, а это выше моих сил. Однако случай, который произошёл совсем недавно на моих глазах, превосходит все то, что мне довелось видеть здесь: Три дня назад, когда я шёл по посёлку, возвращаясь с прогулки, я услышал доносящиеся из-за небольшого сарая странные звуки, похожие на поскуливание. Сначала я подумал, что, должно быть, там сношаются собаки, однако внезапно среди звуков я разобрал несколько слов. Мне стало любопытно. Каково же было моё изумление, когда, заглянув за угол, я увидел двух подростков: мальчика лет двенадцати, и девочку лет десяти, которые самозабвенно предавались плотскому греху. Открытие моё столь сильно шокировало меня, что я, не помня себя, бросился бежать, словно меня преследовала свора бешенных собак.
Вбежав в свой вагончик, я бросился на топчан.
Я лежал неподвижно, зарывшись в тряпьё с головой, слыша лишь стук собственного сердца, пока не заснул.
К своему стыду, я долго не мог решиться поведать о случившемся хозяину, думая, что тот, услышав мой рассказ, сочтёт меня лгуном. Когда же я, набравшись решимости, вечером следующего дня, я поведал ему обо всём, тот с улыбкой, (Господь всемогущий! Прости меня, но, мне кажется, я уже ненавижу эту улыбку) лишь пожал плечами. Тогда, решив, что в силу плохого знания местного наречия, я был им попросту не понят, я решил прибегнуть к языку жестов. Но и этот способ не привёл к ожидаемых мною результатов. Скорее, напротив. Когда я жестами изображал, (о господи! стыд то какой!) половой акт, а после показал рост участников этого акта, его улыбка стала пошловатой, и он грубо похлопал меня по плечу, словно говоря: «Да неужели ты не воспользовался моментом, и не присоединился к ним? Да кто тебе поверит?»
Больше я не пытался говорить на эту тему ни с хозяином, ни с кем-либо другим из обитателей посёлка.
Когда впоследствии я размышлял над случившимся, мне вспомнилось одно место в святом писании, где спаситель, обращаясь к апостолам говорит: “На путь к язычникам не ходите, ибо греха они не ведают.” Должен признаться тебе, друг мой, в тот момент эти слова прозвучали, в моей душе так, словно возгласив сие двадцать веков назад Он обращался именно ко мне. Я ощутил себя тем, кто, не вняв Его слову, пришёл к самым что ни на есть настоящим язычникам, к дикарям, не ведающим ни стыда, ни греха. В тот миг мне с пугающей ясностью открылась вся трагедия, постигшая этих людей. И трагедия эта заключается в том, что цивилизация здесь спасовала и отступила передав этих людей в лапы дикости, из чего со всей необходимостью следует, что мы - цивилизованные люди, больше не в праве оценивать их действия и поступки с точки зрения нашей морали, ибо, какое бы страшное деяние они не совершили, они по прежнему останутся безгрешными детьми играющими на коленях у матери-природы. Да-да-да, друг мой, безгрешными, в самом прямом смысле этого слова, ведь грех, это, прежде всего, выход человека за осознанные им и окружающими нравственные пределы. А они? Разве они осозна;ют, что совершили нечто ужасное, даже если кому-нибудь из них доведётся убить товарища в драке, за кусок собачатины, или за возможность вступить в половое сношение с понравившейся женщиной? Или, скажем, что, кроме физического наслаждения должны были испытывать те дети, которых я видел за сараем? Стыд? Ничего подобного, ведь в тот момент они не совершали ничего предосудительного, они лишь отвечали на властный зов инстинкта, как это делают дикие звери, вот и всё. По совести говоря, застав тех двоих за их постыдным занятием, мне следовало бы не негодовать, а вознести хвалу небесам, за то, что они пока ещё находят нужным уединяться, а не совокупляться на виду у всех.
Повторяю, эти люди, дикари, в самом исконном смысле этого слова, а если так, то, чего может добиться здесь слабый и кроткий священник, вроде меня, не способный отстоять даже собственную куртку? Здесь нужен миссионер, подобный тем, сколь неутомимым столь же и неустрашимым рыцарям духа, и поборникам веры, которые некогда лишь силой слова смиряли буйные нравы диких, кровожадных племён, и приводили их к кресту святому, пополняя воинство христово.
И всё же каким бы беспомощным я себя не чувствовал, назад я не поверну, даже если моей жизни будет угрожать опасность. Поверь, Максим, говоря так, я отнюдь не пытаюсь играть словами и твоими чувствами. Ты не хуже меня изучил историю нашей матери-церкви, и знаешь, чем для меня может здесь всё закончится. Признаюсь тебе, друг мой, сегодня утром, вознося молитву, я взял на себя обет, я пообещал моему господу, что не покину этот посёлок до тех пор, пока в нём не появится храм, и я сдержу своё обещание, чего бы мне это не стоило. Мне не передать тот восторг, который объял сердце, когда его покинули последние сомнения, и моя душа, смирившись с предстоящими трудностями как с неизбежностью, обрела, наконец, долгожданный покой. Должно быть нечто подобное чувствовали поселенцы далёких земель, когда, основывая твердыни будущих городов, выстраивались в ряд, плечом к плечу, и воздев к небесам, исполненные веры, глаза говорили:
«Господи, мы сделаем всё от себя возможное, но и ты не оставь нас».
Однако, желая быть с тобой до конца искренним, я не могу не сказать о тех сомнениях, что подтолкнули меня к моему решению.
Дело в том, что, когда на следующий день после разговора с хозяином, я, съев свой кусок жаренной собачатины, отправился побродить по посёлку на протяжении всего этого времени мною владело странное чувство, природы которого я не мог постичь как не пытался. Первый раз окружающая меня грязь и убогость не казалась мне отвратительной. Напротив, я находил её местами даже весьма колоритной. Пару раз я поймал себя на том, что снисходительно отвечаю на улыбки, хотя перестал это делать едва ли не на третий день моего прибытия сюда. И только вернувшись домой я понял в чём заключалось дело: уж не знаю, что именно послужило тому причиной те ли подростки, которых я застал за сараем, или же разговор с хозяином, но, по всей видимости, моя психика, не выдержав, отказалась взаимодействовать с окружающей действительностью, отгородившись от неё экраном безразличия, превратив тем самым меня в пассивного наблюдателя, или если угодно, в туриста. Осознав это, я устыдился, вспомнив то с каким надменным отвращением я, в течение этого дня взирал на раскинувшиеся перед моими глазами картины ничтожества и падения человеческого.
Далее следовал довольно большой, не оправданный грамматикой, пробел, словно в этом месте, автор прервался для того, чтобы привести свои мысли в порядок или набрать в грудь воздуха.
Где-то вдали залаяла собака. Я вздрогнул и повернувшись, устремил взгляд на дверь, словно ожидая, что вот-вот войдёт кто-то, кто объяснит мне чем вызван лай. Когда всё стихло, я вернулся к чтению.
«Двадцатое ноября. Друг мой, Максим, сегодня возможно один из самых важных и знаменательных дней в моей жизни. Дело в том, что вечером, когда все жители посёлка соберутся у костра, я собираюсь произнести свою первую проповедь. Не скрою, выбор места и времени не случаен. Должен признаться, я возлагаю большие надежды на то, что окружающие обстоятельства усилят эффект моей речи. Только представь себе Максим следующую картину: вечерний сумрак, пылающий огонь, блики которого выхватывают из ночного мрака лица твоих товарищей, и в этот момент звучат строки из священного писания. Возможно моё решение покажется тебе несколько преждевременным, однако, говоря по чести, я не жду от этой проповеди особо многого. На первый раз мне вполне достаточно быть хотя бы услышанным ими. Выражаясь фигурально, я ставлю сегодняшней целью не столько одержать победу, сколько не потерпеть поражения. В качестве темы я избрал Нагорную проповедь. Очень скоро я поведаю тебе, друг мой, что из моей затеи вышло. Да поможет мне господь.
Двадцать первое ноября.
Полный крах. Именно эти слова полностью отражают итоги моей первой проповеди. Впрочем, обо всём по порядку: Дождавшись вечера, я помолился и взяв библию, отправился на встречу с жителями посёлка.
Признаюсь, тебе, друг мой, покидая свой вагончик, я был исполнен самых возвышенных чувств и надежд.
У костра, как я и предполагал, собрались практически все жители посёлка. Двое рослых парней водружали над костром тушу очередной собаки, остальные беседовали друг с другом. На меня никто не обратил внимания.
Выбрав момент, я вошёл в круг, и остановившись в нескольких шагах от огня, раскрыл библию. Едва я произнёс первые слова, вокруг костра воцарилась полная тишина, нарушаемая только моим голосом и треском сгорающих в огне веток. Прервав проповедь, я оглядел всех присутствующих, и о чудо, впервые за всё время пребывания среди этих людей, на многих лицах отсутствовали ставшие мне столь ненавистными глупые улыбки. Я счёл это добрым знаком, однако радость моя оказалась преждевременной, ибо когда, желая перелистнуть страницу, я вновь окинул присутствующих взглядом я, к своему ужасу, увидел ощерившиеся оскалы. Десятки устремлённых на меня злых глаз, пылали в свете огня, подобно бриллиантам, разложенным перед раскрытой топкой. Нет, Максим, в тот момент это были уже не люди. Я почувствовал себя в кругу хищных зверей, жаждущих моей крови. Меня обуял леденящий ужас, когда двое мужчин, поднялись на ноги, и с угрожающим видом направились ко мне. И в тот миг, когда я, забыв обо всём, вновь готов был пустится бежать, с земли поднялся третий. Это был бородач. Яростно сверкая глазами, он встал между мною и теми двумя, разведя в стороны свои могучие руки.
На какое-то время вокруг костра воцарилась тишина, прерываемая лишь потрескиванием сгораемых в костре веток и шорохом ветра. Я обвёл взглядом всех присутствующих. Десятки глаз устремились на моего спасителя. Так продолжалось минуты две.
- Грустные страницы, грустные страницы, - сказал, сдвинув к переносице мохнатые брови, один из моих недоброжелателей, ткнув при этом крючковатым, грязным пальцем в мою библию. - Брг, те, кто живёт здесь давно и кого осталось совсем не много не хотят грустить. Не хотят! - последние слова он почти прокричал при этом топнув ногой. -А он, - он указал пальцем на меня -хочет заставить грустить тех, кто живёт здесь давно и кого осталось совсем немного. Брг, во всём виноваты грустные страницы, которые он принёс с собой. Это они заставляют грустить тех, кто живёт здесь давно и кого осталось совсем немного. Он снова указал пальцем на мою библию, и зло сощурившись, прошипел сквозь сжатые зубы:
- Грустные страницы.
- Грустные страницы, - коротко кивнув, произнёс бородач. Затем, посмотрев на библию он тут же перевёл взгляд на пылающий костёр, а после посмотрел на меня. Признаться, я не сразу понял, чего от меня хотят, а когда понял, мороз прошёл по моему телу.
Прижав библию к груди как ребёнка, я бросился бежать. Признаюсь тебе друг мой, удаляясь от костра в спасительный мрак, и слыша за спиной злые возгласы, я вместе с тем испытывал гордость был горд, ибо в тот миг страх лишится маленького томика с крестом на обложке перекрывал в моей душе страх за собственную жизнь.
Около трёх часов я бродил в окрестностях посёлка, не решаясь вернуться. Аки зверь дикий хоронился я во мраке и плакал, ибо, будучи гоним за правду внезапно и со всей ясностью осознал ту опасность в какой находится ныне наша мать - святая церковь. Ведь там, в циничном и весёлом мире, священные устои, казавшиеся незыблемыми на протяжении многих столетий, в самом ближайшем времени (и в этом у меня нет ни малейших сомнений), будут подвергнуты строжайшей ревизии, очень пристрастными, и не слишком деликатными ревизорами. И скажи мне мой дорогой друг, положа руку на сердце, выдержит ли эту ревизию наша церковь? Вот и я сомневаюсь. Нет-нет, Максим, я говорю не о священниках - педофилах, и не о богатстве наших владык, которое уже стало притчей во языцех. Не станем опускаться до материального, но прикоснёмся к более возвышенным фракциям этого вопроса и, что мы увидим здесь. ЛИЦЕМЕРИЕ. И в самом деле, разве не в праве мы назвать гнусными лицемерами тех, кто, провозгласив себя последователями сына плотника из Назарета, посмевшего возвысить голос против древних устоев, сами, некогда жгли и истязали, а ныне клеймят позором, отлучают и лишают санов всякого кто посмел узреть в строках Святого писания что-либо новое? Разве не ни лицемерно звучат заупокойные речи над гробами убиенных властью и приближенными к ней произносимые теми же устами, что денно и нощно возглашают о том, что всякая власть от Бога? Разговоры о человеческом всепрощении и передаче отправления справедливого возмездия в руки божьи как по мне так и вовсе должны бы подвести любого здравомыслящего человека к опасным выводам не только о полном бессилии Бога но и (страшно подумать) о его непосредственном участии в кровавых преступлениях воспоследовавших за словами «Не волоска не упадёт с головы без воли отца моего». И потом, скажи Максим, правомочны ли призывы ко всепрощению в мире, где насилуют детей? Где до сих пор не искоренено рабство? Где один находит возможным наслаждаться страданиями другого? Где одни находят экономически целесообразным избавляться от многих тонн продуктов и лекарств, в то время как другие умирают от голода и болезней. Где совсем не давно имели место государства, уничтожавшие людей в промышленных масштабах. В праве ли мы, люди, чьи жизни оплачены чужой кровью, прощать тех бравых солдат, которые, сверкая на солнце пряжками, украшенными надписью: «С нами Бог», лихо разрубали надвое палашами беззащитных младенцев. В праве ли мы простить пыточные и газовые камеры, в которых людей губили в промышленных масштабах, вправе ли мы простить крематории, превращавшие миллионы ни в чём неповинных людей в пепел? В праве ли мы простить извергов, варивших из человеческого жира мыло? Тех, кто производил над заключёнными бесчеловечные опыты? Тех, кто делал абажуры, и перчатки из человеческой кожи? И если всё это простить можно и нужно простить, то не следует ли, нам, оставаясь последовательными, считать прощающего, соучастником тех злодеяний, которые прощённый им негодяй учинит впредь?
И вместе с тем, разве не воплотила в жизнь большую часть заповедей господа нашего, страна, открыто отвергнувшая религию и церковь? Разве не та страна, отказавшись от таинства причастия и сопутствующих этому таинству бутафорских плоти христовой и крови христовых, отказывала себе в хлебе насущном, делясь последними крохами с голодными мира сего? Разве не та страна пробудила от векового сна золото окладов старинных, полуистлевших от вековых слёз икон, обратив его в хлеб, станки, школы, дома, больницы? Разве не та страна, поднявшись с колен, опустилась в тёмные шахты, и преодолев притяжение земли взмыла к звёздам? Разве не явила она высочайшие примеры жертвенности в страшный час, когда мир стоял на краю пропасти? Разве не та страна, в час грозный, согласно завету Его, продала одежды свои и купила меч, и сжимая тот меч в мозолистых руках, ушла в пекло кровавых боёв, чтобы вернуть погрузившемуся во мрак миру солнечный свет, а детским лицам, счастливые улыбки? Разве не те же люди, что. некогда, сбив с маковок церквей и сбросив на землю распятия, всего через два десятка лет, срывали чёрных пауков-свастик со стен канцелярий и тюрем? Разве не они, затворив двери собственных храмов, после распахивали ворота концентрационных лагерей, подарив свободу и жизнь многим миллионам? Обрати свой взор в глубь веков, друг мой Максим, и скажи мне, положа руку на сердце, имеется ли в истории человечества пример проявления большего милосердия, чем то, которое явила миру в ту страшную годину та, презревшая веру в существование души страна, нашедшая в себе силы разглядеть сквозь слёзы в детях тех, кто принёс в их дома смерть и боль чад человеческих и не обрушить на их головы возмездие за сотворённое их отцами, но преломить с ними священный солдатский хлеб полевых кухонь? Ныне всякому вопрошающему у меня о том, возможна ли в мире любовь больше той, что ведёт человека на смерть за други своя, я уверенно отвечу: «Возможна» и укажу на солдата, бережно прижимающего к груди опалёнными в огне боя, руками испуганное дитя врага своего.
А когда грозный час миновал, разве не та страна, перековав меч на орало, возделала неоглядные просторы, изрытых снарядами полей? Разве не та страна, друг мой, претерпевая лишения, и превозмогая боль от ещё не заживших ран, не ведая устали, подняла из руин, тысячи разрушенных городов и сёл?
Я знаю, друг мой, ты как никто другой понимаешь меня, однако у меня нет ни малейшего сомнения в том, что немало найдётся и тех, кто скажет, что, как не важно прошлое, всё это дела давно минувших дней, и мне, как пастырю духовному, следует предоставить прошлое историкам, а самому устремить свои помыслы и чаяния на день сегодняшний. Хорошо. Пусть так, но ведь и сегодняшний день, стоит окинуть его беспристрастным взором, и день сегодняшний, и не менее трудные вопросы ставит перед нами. Скажем: почему Бог, остановивший некогда руку Авраама, вознесённую над сыном его Исааком, не остановил руку женщины, выбрасывающей новорожденного ребёнка в мусорный контейнер? Или, скажем, почему, Господь ваш не наполнил господь милосердием сердца подростков, самозабвенно запинывающих насмерть бездомного старика? Конечно, на это можно возразить что суть христианства состоит не в том, чтобы слепо верить в Бога, как то представляется многим досужим умам, она заключается прежде всего в том, чтобы стремиться прожить свою жизнь в соответствии с теми заповедями, которые возгласил две тысячи лет назад сын плотника из Назарета на горе в окрестностях Геннисаретского озера, однако и здесь не всё так просто. Скажем, как отзовётся заповедь «Не прелюбодействуй» в сердце женщины, вынужденной продавать тело, дабы после накормить своих голодных детей? Или скажем, как быть жителю маленького, провинциального городка, который заходя в церковь слышит произнесённое вдохновенным голосом «Не укради», а после возвращается домой к больной матери или беременной жене? А сколько горя принесёт заповедь «Не убий» случись ей обрети власть над душой и разумом снайпера, поймавшего в перекрестие прицела террориста, захватившего детский садик за секунду до того как его палец коснётся спускового крючка и представить себе страшно.
Ты помнишь Максим, наши наставники в семинарии говорили нам, что суть нашего служения заключается в том, что мы должны неустанно глушить в людях животные инстинкты, ибо человек - не животное. Так вот: несколько дней назад рано утром гуляя в окрестностях посёлка, я услышал жалобное поскуливание, доносящееся из неглубокого оврага. Это была совсем недавно ощенившаяся сука. До конца моих дней мне не забыть тот стыд, что охватил меня, когда глядя, на неё, с нежностью в глазах, заботливо вылизывающую своих щенков, я вспоминал очереди из беспризорников, ожидающих тарелки бесплатного супа, и того младенца которого посиневшим от холода нашли в мусорном контейнере в двух кварталах от нашей семинарии, я думал о той выбросившейся из окна семилетней девочке, которую, как позже выяснилось, родная мать отдавала на поругание собутыльникам, я вспоминал лица тех трёх ребят которых женщины взяли из детского приюта с как позже выяснилось малышей взяли с единственной целью поскорее решить жилищный вопрос. после того как проблема с жильём для всех троих была в ускоренном порядке малыши немедленно были возвращены в приют. Я думал обо всём этом Максим и в первый раз в своей жизни мне было грустно, от мысли, что человек, не животное.
«Пути господни неисповедимы» возразят мне на вышесказанное лицемеры из числа отцов церкви наследующие тем облачённым духовным саном лицемерам, которые вместо того, чтобы подобно трудолюбивым садовникам не сгибаясь под ветрами суеты, неустанно выпалывать из человеческих душ, сорняки пороков, оберегая драгоценные и хрупкие ростки любви, семена которой попадают в душу каждого человека с материнским молоком, с трепетом поцелуев и теплом бережных объятий, со звуками первых, наполненных нежностью слов, с мудростью отцовских наставлений.
Предпочли отгородится от мира возвышенным пустословием, дабы в тиши и покое тенистых садов, сбирать драгоценные плоды чужой жертвенности с дерев, вскормленных потом кровью подвижников, что трудились не покладая рук воздвигшая храмы и часовни и монастыри, мучеников, что бесстрашно сгорали на кострах, гнили в застенках узилищ, поднимались на эшафоты и входили в клетки с дикими зверями, праведников, что примерам свои вдохновляли многих
«Пути господни неисповедимы» в этих трёх словах на протяжении веков мир черпал силы для смирения, но здесь, средь царящей вокруг нищеты и падения мне открылся внезапно иной смысл этих слов. Для меня, видевшего каким может быть удел человека на этой земле, путь служения господу моему среди этих людей и в самом деле неисповедим, ибо нет в нём места тому душевному покою, который дарит таинство исповеди всякому прибегающему к нему. Я не успокоюсь до тех пор, пока не доведу их огрубевшие в сраме и ничтожестве души до состояния, когда боль, испытываемая не только другом, но и врагом будет ощущаться стократно как своя. И прочтя двадцать шестой стих первой главы книги Бытие, устыдятся они жизни своей и устремятся к свету. И только в этом мне видится спасение для них. И это не просто слова друг мой. Их истинность подтверждает сама история. После того как под ударами варварских племён пал Рим, вместе с ним, на долгие века прекратили своё существование такие достижения античной цивилизации как образование, медицина, инженерия, военное дело. Да что там говорить, даже хлеб сеять людям пришлось учиться заново. Забыта была латынь, а вместе с ней на века умолкли великие тексты, написанные античными философами и поэтами. Однако осталось главное: крошечный, блеклый огонёк, который один стоил всех достижений прежнего мира. Сумев уберечь этот огонёк холодного ветра забвения рождённого копытами свирепого гуннского коня, или взмахом тяжёлого франкского меча, цивилизация, тем самым, подарила себе будущее, ибо именно этот огонёк с веками превратился в факел, который, в конце концов, вывел человечество из тьмы к свету. Имя этому огоньку - Вера в идеального человека. Благодаря потёртым страницам, на которых было изложено описание одной совершенной жизни, начавшейся в сырых яслях недалеко от Вифлеема и завершившейся на Голгофе, у впавших в дикость и ничтожество народов сохранилось представление о том, к чему надлежит неустанно стремиться. Из этого возродился нравственный закон, позволяющий, а если надо, то и заставляющий видеть в соседе не объект охоты и не врага, но ближнего. Именно вера позволила воскресить науку. Намереваясь снять для монастырской библиотеки копию жития какого-нибудь святого, “некто”, часто даже не понимая ни единого слова, сперва просто аккуратно перерисовывал непонятные ему символы, а в силу человеческой природы, он взалкал понимания того, что вышло из-под его пера. И однажды, кому-то очень настойчивому, древние тексты ответили. Читая священные книги, люди постепенно проникались пафосом священного слова. Затем пришла схоластика, а от неё до науки Бекона уже рукой подать. И всё это стало возможным благодаря тому, что в те далёкие, окаянные дни, когда цивилизация стояла на краю пропасти, ни звон скрещиваемого оружия, ни грохот рушащихся городов, ни предсмертные стоны не заглушили слово божье. Что случилось бы с человечеством в противном случае, предугадать не трудно: оно, и это совершенно несомненно, вернулось бы к звериной дикости и на руинах древних городов от века к веку бродили, бы прозябающие в ничтожестве, одичавшие племена.
Вернуть этим людям через слово божье уважение к себе. В этом я вижу свою первостепенную задачу Максим. В противном случае чем я буду лучше шарлатана, который подсовывает смертельно больному сладкий, но совершенно бесполезный леденец?
Размышляя над тем, как этого добиться я пришёл к выводу, что в моём распоряжении имеются только два способа, первый из которых заключается в том, чтобы неустанно, изо-дня в день по средством многочасовых бесед постепенно рыхлить их отвердевшие умы, подготавливая почву для семени святого знания. Признаться у меня мало надежды на то, что тот скудный вокабуляр, что имеется в распоряжении этих людей позволит им вполне понять о чём я собираюсь им говорить. Остаётся только мне самому двинуться к ним навстречу. Да-да друг мой Максим ты всё понял правильно, я собираюсь стать одним из них. День за днём я стану пропитываться их бытом, буду смиренно сносить все превратности, пока их радости не станут моими радостями, их тревоги не сделаются моими тревогами. одним словом, я приложу все усилия, для того чтобы увидеть мир божий таким, каким его видят они. Я стану одним из них чего бы мне это не стоило, и сколько бы дней мне не пришлось провести у костра, сколько бы собак мне не пришлось для этого съесть (прости мне, друг мой, этот неуклюжий каламбур). И всё это время, я буду неустанно говорить им о святой вере, которая вела людей сквозь трудности и лишения, при этом сам безропотно снося трудности и лишения. Я буду говорить им о смирении, которое давало силы алчущим переносить голод, холод и напасти, и сам при этом буду смиренно переносить голод, холод и напасти. Я буду говорить им о стойкости духа, с которым праведники прошлого смотрели в лицо смерти, и сам больше никогда не отведу взгляда перед ликом этого самого страшного из врагов рода человеческого. А когда я почувствую, что силы оставляют меня, я стану говорить им о надежде, которая на протяжении столетий яркой звездой освещала путь всем заплутавшим во мраке. О той надежде, которая помогала заблудшим душам вернуться на путь света. И когда это случится, я с полным основанием смогу обратиться к ним со словами: «Братья мои» и тогда вдохновлённые моей проповедью, прозвучавшей из уст их собрата, они устремятся к свету. Да поможет мне господь. Конечно, Максим, многим нашим с тобою знакомым, мои замыслы, полагаю, могли бы показаться дерзновенными, однако далеко ли распростёрла бы славу свою наша церковь не имей она в своём лоне сердец дерзновенных? Кроме того, меня весьма обнадёживает и то немаловажное обстоятельство, что я сумел выдержать с достоинством, (так во всяком случае мне кажется), испытание контрастом между тем к чему привыкли глаза мои в том мире, где пребываешь ты и тем, что открылось мне здесь, и в этом мне видится знак благословления, ибо далеко не все выдерживают испытанием контрастом. Чтобы сделать свою мысль более наглядной я позволю себе рассказать тебе одну историю:
Однажды великий гуру был приглашён в гости в одну из благополучных стран Запада своими последователями. Надобно тебе заметить, что, у себя на родине этого человека почитали едва ли не святым.
Когда на следующий день последователи великого гуру прибыли в отель где остановился их учитель для того, чтобы отвезти его к людям, жаждущим испить от хрустальных ручьёв его мудрости, метрдотель сообщил им, что пожилой постоялец в странном жёлтом одеянии, ушёл спозаранку, не сообщив куда отправляется и когда вернётся. Ученики в тревоге бросились искать старика, опасаясь, что в их родном современном городе, полном греха и разврата тот может попасть в беду.
Начали они свои поиски с мест духовных, где люди ищут вечного.
Посетив и обзвонив все синагоги, церкви, мечети, пагоды, и молельные дома, коих, к слову, в том городе имелось великое множество, ученики так и не нашли старика.
Тогда, разбившись на небольшие группы, ученики поделили город на сектора, и каждая группа отправилась колесить по улицам своего сектора. По дороге ученики внимательно всматривались в толпы прохожих на тротуарах, в надежде, что яркое одеяние старца поможет им его отыскать. Так прошло довольно много времени. Поиски не приносили результата. Старик как сквозь землю провалился
И вот когда надежда отыскать старика, было, совсем погасла, один из учеников, проезжая по одной из улиц делового квартала заметил возле лотков с книгами и журналами, среди множества тёмных, деловых костюмов что-то ярко-жёлтое. Это была мантия гуру. Когда ученик приблизился и позвал учителя по имени, старик не обратил на него никакого внимания, ибо в тот момент был занят тем, что весьма пристрастно отбирал для себя и складывал в стопочку порнографические журналы.
Всё познаётся в сравнении, друг мой. Легко наделить себя ощущением мученика, отдавая последнюю куртку, или смиренно созерцая как посторонний роется в твоём рюкзаке, несравненно труднее отказаться от предложения сдать в аренду часть своего прихода под платную автостоянку или магазин. Не трудно избегнуть впадения во грех, там, где нет ничего, что соблазняло бы тебя. Несравненно более тяжек удел того, кто обрёк себя на ежесекундное воздержание там, где искушениями и соблазнами пропитан сам воздух. Где всё, от одежды окружающих тебя людей, до плакатов, занимающих стены многоэтажных домов, взывает денно и нощно к твоим потаённым помыслам и желаниям. Не трудно умертвить свою плоть на протяжении долгих лет восседая в позе лотоса на фоне серых утёсов, слушая однообразный шум водопадов и созерцая лики бледных, затянутых в предутренний туман долин. Куда труднее удержать свою плоть от пробуждения, пребывая в окружении юных красавиц, каждый взгляд и жест которых напоминают тебе о том, сколь краток век человека на этой земле. Признаюсь тебе, Максим, всякий раз думая о том старике, я не могу сдержать слёз, представляя себе его, в одночасье превратившегося из духовного учителя, устремившего свою жизнь к вершинам чистого духа, великого гуру, к чьему слову тянулись на протяжении долгих лет множество людей, в простого, больного старика, разочаровавшегося, измождённого, с душой растревоженной внезапно пробудившимися желаниями и насмешкой дряхлого тела, измученного долгими воздержаниями, физическими упражнениями, исход которых предопределён, ибо сколько не восседай в позе лотоса, повторяя монотонные мантры, а древняя как мир коса смерти в конце концов справится и со стеблем лотоса.
Когда, наконец, посёлок затих, я незаметно, пробрался к своему вагончику. Бородача дома не оказалось (в последнее время он вообще редко ночевал дома).
Прежде чем сесть за дневник, и записать, то, что ты сейчас читаешь, я надёжно спрятал библию. До встречи друг мой. До встречи.
Двадцать второе Ноября. Поздравь меня, друг мой Максим, ибо мне наконец удалось найти помещение для будущего храма. И кто бы ты думал мне в этом помог? Мой хозяин. Да-да Максим, человек отнявший у меня куртку в день моего прибытия в посёлок, сам предложил мне помощь. А дело было так: проснувшись по утру, я долго сидел на топчане, не решаясь покинуть вагончик после того, что произошло накануне. Внезапно снаружи послышались шаги, открылась дверь и вошёл бородач.
- Грустные страницы, - обратился он ко мне с улыбкой, -пойдём со мной. При этих словах он сжал кулаки, поднял их к плечам и чуть склонившись несколько раз качнулся. Я понял, что он хочет, чтобы я взял с собой свой рюкзак.
Пока мы шли по посёлку, я всё время с опаской озирался на встречающихся нам по дороге людей, но, судя по всему, от вчерашних эмоций, которые вызвала в них моя проповедь, не осталось и следа. На лицах вновь сияли улыбки. По пути за нами увязалась небольшая группа чумазых, детишек, облачённых в живописные в лохмотья. Следуя за нами на небольшом отдалении,
-Грустные страницы, грустные страницы, громко кричали малыши, тыча в мою сторону грязными пальчиками. Конец веселью положил мой провожатый. Остановившись, он резко обернулся к ребятне, и топнув о землю ногой, издал утробный протяжный звук, похожий на рык умирающего льва. Крича от ужаса, дети разбежались в разные стороны.
Вскоре мы подошли к старому, металлическому гаражу указав пальцем в сторону полураскрытых ворот, из-за которых неприветливо выглядывала мгла бородач сказал:
- Тут. Ты теперь жить. Тут. Тут. Грустные Страницы теперь тут жить.
Я понял, что отныне это место, я могу считать своим домом, домом, который мне в скором времени предстоит превратить в храм божий. В порыве благодарности, я уже хотел было обнять стоявшего рядом бородача, но тот, испуганно уклонившись от моих объятий, поспешно удалился.
Нет слов, которые бы смогли описать тот восторг, который охватил моё сердце в тот миг, когда я, не замечая зловония, исходящего от куч человеческих и собачьих экскрементов, обводил взором стены, покрытые пятнами бурой ржавчины.
Кроме сколоченного из досок, покрытого парой потраченных временем и грызунами ватников, топчана, в вагончике имеется, крошечная, печурка и небольшой стол.
Совершая внешний обход будущего храма, я наткнулся на несколько коротких, почерневших от времени, досок, поверх которых лежал кусок старого, медного кабеля. Внезапно меня осенила идея: выбрав пару досок получше, я забросил их на крышу гаража, следом за досками отправился и кабель.
Взобравшись на крышу, по одной из створок ворот, я первым делом с помощью найденного здесь же осколка стекла, не без усилий, разделил кабель на два, равных отрезка. Употребив один из отрезков для того, чтобы скрепить крестом две небольшие доски, вторым я надёжно примотал, получившийся крест к ржавому, погнутому гусаку.
Мне искренне жаль, что бумага не в силах передать тебе, Максим, и сотой доли той гаммы чувств, что охватили меня в тот миг, когда я, не чувствуя боли в, исколотых проволокой и занозами, ладонях, стоя на крыше будущего храма, рядом с распятием, сооружённым из старых досок, крестом, слушая шум ветра в ветвях деревьев, вглядывался в облитые благословенным солнечным светом дали, просыпающегося мира.
И, возможно тебе покажутся кощунственными и дерзновенными мои слова, друг мой, но в тот миг я был уверен столь же твёрдо, как и в том, что восходящие на востоке солнце, опустится за горизонт на западе, что именно так и до;лжно выглядеть истинному храму божьему в наше время, в возлюбленном нами с тобой отечестве.
Допускаю, Максим, что в нашем мире, ещё остались места, где возведение храма божьего, может, как и в прежние века, начавшись с первого камня, завершится вознесением крестов на маковки, но в наши дни, в местах же подобных этому посёлку, храм может и должен начинаться только с креста, под сенью которого, возможно, если будет на то господня воля, возникнет, когда-нибудь и каменное здание …
В этот момент с наружи послышался тихий шорох. Прервав чтение, я повернулся и устремил взгляд на дверь. Когда вновь воцарилась тишина, я вернулся к чтению дневника.
«Двадцать третье ноября.
Сегодня утром, друг мой, меня разбудили громкие голоса и запах дыма. Поднявшись, я накинул на плечи один из ватников, я устремился к выходу.
Выйдя наружу, я увидел, большую группу обитателей посёлка. Собравшись у, разведённого неподалёку, костра, они о чём-то оживлённо разговаривали.
Аккуратно, закрыв за собою дверь, я направился к костру. Вскоре они заметили меня. Должен признаться под их восхищёнными взглядами я испытал смущение, которое, впрочем, почти сразу сменилось лёгким раздражением, ибо в следующий миг на смену восхищению пришло уже ставшее мне привычным придурковатое выражение, усиленное глуповатой улыбкой.
Когда до костра оставалось шагов десять, они вскочили на ноги и принялись тыкать в мою сторону пальцами, при этом повторяя на перебой: «Грустные Страницы» «Грустные страницы».
Стремясь их успокоить, я приложил ладони к груди и отчётливо произнёс:
- Грустные страницы.
Судя по всему, этим словосочетанием мне впредь придётся обходится вместо моего настоящего имени. Не могу сказать, что мне это доставляет большое удовольствие, тому кому претит всякого рода пренебрежение в отношении человеческой личности, это обстоятельство доставляет удовольствие. Думаю, тебе мой далёкий друг не трудно меня понять. Мне до сих пор памятен наш разговор, когда ты поблагодарил меня за то, что всякий раз обращаясь к тебе, я использую красивое римское имя «Максим» в отличие от многих твоих приятелей, ограничивающихся, как правило, фамильярным «Макс», однако учитывая, что пришлось претерпеть всем тем, чьими трудами укреплялась в нашем мире истинная христианская вера, признаваясь тебе в подобных неурядицах я, признаться, испытываю некоторые угрызения совести.
Я долго сидел с ними, слушая их, странную речь. Изредка кто-нибудь из них устремлял в мою сторону грязный палец и насмешливо возглашал: «Грустные страницы» следом в мою сторону устремлялись десятки глаз. Мне ничего не оставалось кроме как согласно кивнуть. Сразу следом за этим раздавался дружный смех. Сначала в ответ я лишь кивал головой, однако в конце концов захваченный царящим вокруг костра весельем, я стал смеяться вместе с ними. Мы долго сидели и громко хохотали. Потом они ушли, а я остался. Сидя на земле, и глядя в огонь я думал о том, что, должно быть именно так некогда сидели среди дикарей проповедники нашей с тобой веры, друг мой Максим.
Поднимаясь с земли, я решил, что вечером я снова попробую проповедовать святое слово. Да поможет мне Бог.
По дороге к гаражу меня окликнули. Это была моя сиделка. Когда я приблизился, она протянула мне два больших, обуглившихся куска собачатины.
Двадцать четвёртое ноября.
Я сокрушён друг мой. Я подавлен, ибо вчера меня вновь постигла неудача. На этот раз я выбрал для проповеди то место, из послания Павла коринфянам, где говорится, что в огне испробуется дело всякое. Ты помнишь Максим как я любил повторять его в дни нашей учёбы. Пока я говорил, они смотрели на меня с улыбками на лицах. Однако едва я дошёл до места, где апостол называет людей, к которым он обращается в послании, храмом божьим и обещает горе тому, кто осквернит храм божий, все изменилось. О, Максим! Друг мой, как передать тебе, что последовало далее. Мои последние слова потонули в яростных криках, которые по временам переходили в протяжный рёв, в меня полетели камни, комья замёрзшей земли и горящие головни. И вновь не снова лишь чудом мне удалось избежать смерти, обратившись в бегство.
И снова, дожидаясь пока посёлок затихнет, я лежал в высокой траве и горько плакал.
Пробираясь во мраке к гаражу, я обо что-то запнулся. Наверное, не выйди в этот момент Луна, мой удел был бы менее горек, ибо предметом о который я споткнулся был крест, который я ранее водрузил на крышу нового храма божьего. Нет слов друг мой Максим чтобы выразить сколь близок был я в тот миг от того, чтобы, впасть во грех уныния.
Присев на корточки я осмотрел крест. Он был густо покрыт человеческими испражнениями. Не в силах лицезреть сие кощунство я нарвал голыми руками крапивы и не обращая внимания на ожоги и ужасное зловоние, старательно очистил крест, после чего водрузив крест на плечо, я продолжил свой путь. Достигнув гаража, я прислонил крест к стене.
Створы ворот были распахнуты настежь.
Стоя на пороге, до крови кусая губы, я с глубокой скорбью в сердце, в течении нескольких минут обозревал весь масштаб гнусного осквернения, которому подвергся новорожденный храм. Не далеко от входа возвышалась большая куча экскрементов. Стены были измазаны углём. Присмотревшись, я увидел на топчане какой-то белый лоскут. Подняв с земли палку, я направился к топчану. Подцепив лоскут кончиком палки, я вынес его наружу, чтобы рассмотреть его в лунном свете. Это были, женские трусики. Местами разодранные, покрытые застарелыми пятнами крови, они испускали такое зловоние, что я, не в силах бороться с отвращением, отшвырнул их в заросли крапивы.
Затем я вернулся в гараж. Приблизившись к топчану, я, опустился на корточки. В душе умоляя небо сжалиться надо мной, я сунул руку под изголовье, (туда я спрятал свой рюкзак). Рюкзак был на месте.
После, стоя посреди гаража, я снова горько плакал, безвольно опустив руки, ибо со всей очевидностью, открылось мне страшное. Я понял, друг мой Максим, что трагедия, постигшая этих людей, куда серьёзней, чем виделось мне прежде.
Выше я писал, о том, что цивилизация отступила от этих мест, спасовав перед дикостью. Сейчас же я полагаю, что будь оно так, и только так, мне следовало бы благодарить судьбу. В конце концов церкви не единожды приходилось начинать всё с чистого листа. Но сейчас, когда я пишу эти строки рука моя дрожит и ужас бессилия леденит мою душу, ибо открылось мне со всей очевидностью, что здесь сама эволюция двинулась в обратном направлении. Я заключаю сие, и не уныние, но холодный ужас от осознания тщетности всех моих устремлений наполняет сердце моё. Вчера ночью я понял со всей очевидностью, что то, что некогда с народами прошлого не смогли сделать «тёмные» века, с жителями этого посёлка увы, смогли сделать «лихие» десятилетия.
Двадцать пятое ноября.
Сегодня утром я первым делом привёл гараж в порядок, после чего, взобравшись на крышу я водрузил на место низвергнутый крест. Когда я заканчивал свою работу. С низу меня окликнули. Это была одноглазая, старуха, принёсшая мне завтрак в виде очередного куска жаренной собачатины.
После завтрака, я в течении полу часа перекладывал доски (их я намереваюсь пустить на дрова).
Завершив работу, я отправился на прогулку. Встречая по пути жителей посёлка, которые едва завидев меня, принимались указывать на меня пальцами, называя Грустными страницами, я отвечал им улыбками, прекрасно понимая, что из их голов уже давно выветрилась память о содеянном ими накануне кощунстве. Они снова были невинны, словно новорожденные дети.
Направляясь в сторону пустоши, что простёрлась к северу от посёлка (это было моё любимое место для прогулок) я остановился, чтобы понаблюдать за тем, как десяток мужчин, под руководством бородача, дружно перекатывали один из вагончиков на новое место. Глядя на то, как деловито бородач руководит их слаженными действиями, меня вдруг меня осенила догадка, а не есть ли таинственные восклицание “Брг’’ производным от слова ”бригадир”?
По возвращении в посёлок, моим глазам предстала страшная картина: возле одного из вагончиков трое мужчин совершенно звероподобного облика, избивали палками четвёртого. И хотя несчастный уже не подавал признаков жизни, стоящий в нескольких шагах от места экзекуции, бородач с невозмутимой улыбкой взирал на происходящее.
Решив прекратить насилие, я направился в их сторону, но едва я попробовал вмешаться, как в ту же секунду экзекуторы переключились на меня, тот же, кого я попытался спасти, поднялся с земли и, как ни в чём не бывало присоединился к остальным. Они избили меня до беспамятства. Придя в сознание, я обнаружил, что лежу на голой земле, на окраине посёлка. С трудом поднявшись на ноги, я первым делом я ощупал рёбра. Они, слава богу, были целы. Опираясь на подобранную палку, я направился домой. На пол дороги кто-то бросил мне в спину камень.
На подходе к гаражу, я увидел на пороге нечто, что поначалу я принял за кучу ветоши. Решив, что это подношение, сделанное кем-нибудь из жителей посёлка решивших таким образом загладить вину передо мной, я ускорил шаг. Однако подойдя ближе, я увидел, что это человек. Это был тот самый несчастный, которого я попытался защитить. Забыв о том, что он тоже приложил свои усилия к моему избиению, я втащил его в гараж, и уложив на топчан, накрыл ветошью.
Двадцать восьмое ноября.
Здравствуй Максим. Я снова вынужден просить у тебя прощения за то, что долго не давал о себе знать. Однако, я искренне верю, ты понял бы меня и простил, узнав сколько тревог пришлось мне пережить за эти дни. Да и уставал я так, что к концу каждого дня, оставшихся в моём распоряжении сил хватало лишь на то, чтобы съесть кусок жаренной собачатины, помолиться и улечься спать.
Несчастный, о котором я писал выше, к великому сожалению, не смотря на все мои усилия, скончался к утру следующего дня. Когда я сообщил об этом бородачу, в ответ он кивнул головой при этом одарив меня светлейшей улыбкой, словно мы наконец нашли с ним взаимопонимание в каком-то очень важном для него вопросе.
Спустя два часа в мой гараж явились две женщины, в руках они несли огромные охапки пёстрой ветоши.
Растянув, покрытые морщинами, старческие губы в улыбках, обнажив при этом бледные, беззубые дёсны, в течении полу часа они старательно обматывали тело покойника грязными лоскутьями, при этом, непрестанно, что-то бубня себе под нос. Прислушавшись, я разобрал два слова: «Спи. Усни».
Закончив свою работу женщины, молча удалились.
Вскоре явились двое мужчин. Непрестанно бубня всё тоже: «спи усни», они, подняли тело на плечи и унесли. Я хотел было последовать за ними, дабы выяснить, дальнейшую судьбу покойника, но в последний момент передумал.
А теперь я хочу поведать тебе Максим о том, чему я стал свидетелем сегодня утром.
Проснувшись, засветло, я решил перед завтраком немного прогуляться.
Прогулка моя затянулась. На подходе к посёлку, я почуял неладное. Меня насторожила тишина. Тут надо бы заметить, что обычно посёлок просыпается довольно рано, и к означенному часу в нём уже во всю кипит жизнь.
Когда я вошёл в посёлок, зрелище, представшее моему взору, повергло меня в изумление: все жители, от мала до велика, стояли на крышах своих вагончиков, и приложив ладони ко лбу, восторженно смотрели на восток.
Картина сия была настолько странной, что, замерев на месте, я довольно долгое время простоял в нерешительности.
На одной из крыш я увидел бородача. Подобно остальным обитателям посёлка, он, восхищённо смотрел в даль при этом левой рукой прикрывал рот, правую же руку он держал прижатой к груди.
Господи всемогущий, до чего же походил он в тот миг на огромного нелепого ребёнка, которому взрослые показали, интересный фокус.
Мне вдруг ужасно захотелось узнать, что же такое привлекло их внимание. С этим намерением я устремился к одному из ближайших вагончиков.
Взобравшись на крышу по приставленной к стене вагончика лестнице, я встал рядом с невысоким рыжим мужиком, лет пятидесяти, который, при моём приближении даже не посмотрел в мою сторону, и приложив ладонь ко лбу, устремил взгляд в ту сторону, куда смотрели остальные. Каково же было моё изумление, когда прозрачном воздухе раннего ноябрьского утра, я увидел в дали у горизонта, скопление многоэтажек. Город.
Сказать, что я был удивлён сделанным открытием, это ничего не сказать. Пребывая в некотором оцепенении, я медленно обвёл взглядом крыши вагончиков, чувствуя, как мою душу постепенно покидают жалость и сострадание, и на смену им приходят, презрение и брезгливость.
«Подумать только! Жить в столь ужасных условиях, рожать детей, хоронить мертвецов, может быть даже влюбляться и справлять свадьбы постепенно теряя человеческий облик, находясь при этом, в шаговой близости от цивилизации, со всеми её удобствами. Как такое возможно? А главное - Зачем!? Зачем, им всё это? Зачем, в конце концов, всё это мне? Что за глупый спектакль я вынужден здесь играть?»
Внезапно я, как никогда прежде, со всей отчётливостью ощутил ужасное зловоние, царящее в воздухе. Я перевёл взгляд на моего соседа. Клянусь тебе, друг мой, никогда прежде мне не доводилось видеть столь восторженных глаз. Глядя на него, я, помнится, подумал, что, подобным образом, должно быть, некогда взирали пилигримы на показавшиеся на горизонте святые стены Иерусалима. Дабы справится с нарастающим в моей душе раздражением, я похлопал его соседа по плечу, а когда тот посмотрел на меня, я, местами помогая себе жестами и мимикой, поинтересовался у него, что заставляет его и остальных жителей посёлка прозябать среди нечистот и грязи, в то время когда по близости есть прекрасный город, вообрази, друг мой Максим, каково же было моё изумление, когда он, выразив на лице крайнее удивление, для чего ему даже пришлось выключить на время свою перманентную улыбку, пожал плечами и скрепив с трудом несколько слов дал мне понять, что не понимает о каком городе я говорю. Тогда я вместо слов просто указал в сторону многоэтажек. В ответ он широко осклабился, обнажив при э\том гнилые зубы, и произнёс отчётливо:
- Утро. Дымка. Мираж.
Признаться, сначала мне подумалось, что он меня разыгрывает, но поразмыслив немного, я пришёл к выводу, что для юмора, его память вряд ли обладает достаточным количеством ассоциативного материала. Нет. Он не шутил.
Мало-помалу до меня начал доходить смысл происходящего: судя по всему, сознание этих людей, по какой-то неведомой мне причине, вытеснило тот город в сферу мнимого. Мне прежде приходилось слышать от моих знакомых, о подобном феномене. Когда же я снова посмотрел на моего соседа сквозь призму вновь обретённого знания, то нашёл на его месте лишь его грубую оболочку из плоти в то время как его душа, огрубевшая, изуродованная нищетой и убогостью, но несомненно живая, в данный миг, должно быть, расправив крылья мечты, парила теперь над широкими, чистыми, сочащимися золотом наступающего дня, проспектами, влетала в открытые окна домов, опускалась на скамейки в тихих задумчивых скверах, бродила по тенистым переулкам. Всеми своими чувствами и помыслами он был там куда был устремлён его взгляд.
Вскоре с севера налетел ветер. Поднятая им с земли пыль, скрыла город из виду. Тогда, один за другим, люди стали неспеша покидать крыши.
Спустившись на землю последним, я вместо того, чтобы отправиться домой, устремился в сторону пустоши. По дороге я отводил взгляд от встречавшихся мне людей, чтобы никто из них не увидел мои слёзы. Когда звуки посёлка перестали достигать моего слуха, я опустился на траву и дал волю своим чувствам. Я горько плакал, подставив лицо холодному, осеннему ветру, ибо никогда, поверь мне, друг мой Максим, никогда ещё ни казался я себе, столь отвратительным и ничтожным как в тот миг, а всё моё подвижничество в мгновение ока обратилось в глупую клоунаду. Чем лучше я тех обличаемых мною лицемеров если стоило только едва проступившему на далёком горизонте силуэту прежнего, привычного мне мира коснуться сетчатки моих глаз, и вот уже нет ни заблудших, ни страждущих, ни несчастных. Есть лишь презренные глупцы и прозябающие в скверне, гнусные ничтожества. От отвращения к себе я готов был кататься по земле и рвать на голове волосы.
Вернувшись, в посёлок, я перекусил найденным у ворот гаража куском жареной собачатины. Затем, улёгшись на топчан я погрузился в размышления. Впервые удел этих людей увиделся мне в совсем ином свете. Более того, неловко признаться тебе в этом друг Максим, но внезапно я ощутил к ним что-то вроде зависти, ибо, будучи человеком мира давным-давно поверенного алгеброй, рай являет собой не более чем абстракцию, призываемую время от времени воображением в качестве дополнительного стимула, им для того, чтобы узреть рай этого достаточно лишь, дождавшись ясной погоды, взобраться на крышу строительного вагончика.
Конечно, Максим, там, в привычном нам с тобой мире, немного найдётся тех, кто согласится признать современный город «раем», однако, не стоит забывать, друг мой, что всё познаётся в сравнении, и в то время как для одного, сидящего в глубоком, мягком кресле перед широкоформатным экраном телевизора последней модели, представление о эдеме воплощает показанный в рекламном ролике утопающий в зелени тропический остров омываемый изумрудным океаном, для другого, ютящегося с семьёй в стылой, полуразвалившейся избе, посреди полумёртвой деревеньки, раем может показаться, самая обычная благоустроенная квартира. Много и о разном думал я друг мой. Среди мыслей, посетивших меня в тот час была и такая:
«А не выйти ли мне вечером к костру и не попытаться убедить их оставить их посёлок и переселиться в город». Другими словами: не подарить ли мне им рай земной вместо обещаний о рае небесном. Однако господь наш в великой мудрости своей и милосердии, войдя в разум мой, к счастью, затмил сомнением сии замыслы. Я говорю «к счастью», ибо увенчайся мой замысел успехом, мне до конца моих дней не удалось бы искупить моей вины перед этими людьми, желая подарить им рай я обрёк бы их на жалкое, прозябание, которое от веку влачат все бездомные и нищие этого мира. Во истину друг мой Максим одно дело искать голубой цветок, и совсем другое найти его. Преодолей мы те несколько километров, что отделяют посёлок от города и последний в одночасье из, проступающий на горизонте призрачного миража, которая, появляясь время от времени на далёком горизонте пусть и не надолго, но всё же позволяет им забыть о их ужасном существовании, наполняя их грубые тёмные души светом теплом и радостью, злые души светом теплом и радостью, превратился бы в средоточие мелкой суеты, шума, улиц, заполненных транспортом и людьми во взглядах которых они будут видеть то, что от веку видел бездомный в глазах большинства обывателей-презрение. Скажи мне положа руку на сердце Максим стоит ли всё это куска хлеба, тарелки бесплатного супа, и нескольких ночных часов, проведённых в тёмной, душной ночлежке? Во истину друг мой Максим, благими намерениями устлана дорога в ад.
Исходя из всего выше сказанного Максим, думаю ты поймёшь почему я решил отныне и впредь проводить свои проповеди на рассвете, когда их души окрылены восторгом, рождённым проступившими на горизонте очертаниями города, такого же далёкого от них, как и рай от городов того мира, где ныне обретешься ты Максим. Пожелай мне удачи друг мой, и помолись за меня.»
Это была последняя запись. Далее следовали пустые страницы. И одно это обстоятельство внезапно наполнило для меня страшным смыслом слова жутковатого хозяина этого вагончика:
«Грустные страницы крепко уснул две зимы назад. Это мы, те кто живёт здесь давно, и кого осталось совсем не много уложили его спать. Закрыв тетрадь, я отложил её в сторону. Положив ладони на стол, я устремил взгляд в мутное окно.
Очевидно, несчастному не помог дневной свет, и тогда, туда, где, заходясь в злобном веселье, свирепела обезумевшая жизнь, пришла спасительная смерть, превратив в одночасье несчастного проповедника в истинного подвижника веры, а обычный, старый, покрытый ржавчиной гараж, в самый настоящий храм божий, освящённый кровью мученика.
Взяв полотенце я хотел было завернуть в него тетрадь и библию, однако в последний миг поддавшись движению души я раскрыл библию наугад и прочёл строки, на которые упал мой взгляд: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрёт то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода».
Аккуратно оборачивая грязным полотенцем «грустные страницы», я вдруг поймал себя на мысли, что возможно два года, или как выразился хозяин вагончика: «Две зимы назад» некто с идиотской улыбкой на устах оборачивал такими же грязными лоскутьями бездыханное тело при этом непрестанно повторяя:
«Спи, усни, спи, усни».
Вскоре мой труд был окончен. Библия и тетрадь, надёжно укрытые под несколькими слоями грязной ткани, вернулись на ту самую полку, откуда незадолго до этого их достал хозяин вагончика.
Плотно прикрыв дверцу шкафчика, я вернулся на табурет
Царящие ли в вагончике полумрак и духота, душевное ли напряжение, вызванное чтением дневника, были тому причиной, но я внезапно ощутил смертельную усталость.
Поднявшись с табурета, я принялся обшаривать взглядом углы вагончика в поисках чего-нибудь, что могло бы послужить мне в качестве оружия, на случай если кому-нибудь из обитателей посёлка приглянулись мои ботинки. Наконец мои поиски увенчались успехом. За печкой, в углу, я заметил металлический прут, со сплющенным концом, служивший, по всей видимости, хозяину кочергой.
Взяв прут, я почувствовал, как вместе с весом металла мне передаётся приятное ощущение спокойствия и уверенности.
Положив прут на табурет таким образом, чтобы в случае нападения, можно было бы схватить его и без промедления пустить в дело, я улёгся на топчан, и, заложив руки за голову, я устремил взгляд в грязный, покрытый бурыми пятнами разводов, потолок. Перед моим мысленным взором раскинулась страшная картина: старый гараж, над крышей которого к небу поднимается, связанный из полусгнивших досок, крест, примотанный куском проволоки к ржавому гусаку. Из раскрытых, настежь погнутых створ ворот, вырываются яростные языки пламени. Улыбающиеся лица людей, взирающих на лежащего на холодной земле избитого человека, который, напрягая остатки сил, судорожно хватая разбитыми в кровь губами, холодный, осенний воздух, судорожно прижимает к груди, завёрнутые в кусок грязной ткани, старенькую, потрёпанную библию и толстую тетрадь. За этими размышлениями меня и застал сон.
Глава двадцать третья.
Проснувшись, я нашёл вагончик погружённым в полумрак. Было прохладно.
Какое-то время я лежал неподвижно, прислушиваясь к звукам, доносящимся с наружи. Было тихо. Лишь однажды тишину нарушил яростный стрёкот сороки.
Заложив руки за голову, я предался размышлениям.
По всему выходило, что на данный момент в обозримом пространстве существовали только два человека твёрдо знающие о том, что проступающий на горизонте город, это не мираж. Одним из этих двоих был я, а вторым тот, чьими усилиями я лишился чувств.
Где-то там на молчаливых жутких улицах меня ждал мой мерседес. Ждал ли? Последняя мысль словно огнём обожгла моё сознание согнав остатки сонливости.
Поднявшись с топчана, я направился к выходу.
Мысленно осыпая проклятиями скрипучие петли, я осторожно отворил дверь.
Вскоре я уже шагал по, местами заросшей блеклой травой, просёлочной дороге в направлении города.
Свежий ветерок, временами налетавший с севера, приятно холодил кожу лица. Белый и плотный, словно вата туман, сплывая с далёких холмов, топил в своих клубах кусты и заполнял неглубокие овраги. Небо ещё неприветливо серело, но редкие, голубые проблески словно бы говорили: «Потерпи немного. Всему свой черёд. Насладись прохладой».
Вскоре сквозь утреннюю дымку на горизонте проступили первые дома.
По мере моего приближения к городу, по сторонам от дороги стали встречаться небольшие кучи строительного мусора.
Когда до первого дома оставалось метров двести, я остановился, и несколько минут я всматривался в чернеющие квадраты окон.
Постояв немного, я двинулся дальше.
Вскоре, опасливо озираясь по сторонам, я вновь неспешно брёл по пустынным улицам и вновь лишь гнетущая, вязкая как паутина, тишина и ветер, сметающий с тротуаров и дорог пыль, сопровождали меня.
Всё было, как и в тот день, когда я в первые вступил на эти молчаливые улицы, стой лишь разницей, что теперь я точно знал, что тишина на этих улицах такая же гостья, как и я, ибо, как и я, она здравствует здесь лишь по воле кого-то, кто не желает обнаруживать себя, и чьи внимательные глаза, может статься в этот миг сосредоточенно наблюдают за мной.
Улицу, на которой я оставил свой мерседес, я отыскал без особых усилий, однако, самого автомобиля на месте не оказалось.
Осматриваясь по сторонам, я устремился вниз по тротуару, чувствуя, как, несмотря на мои усилия, в моей душе нарастает тревога. Минуя квартал за кварталом, я обшаривал взглядом дворы, переулки, и проходы между домами. Всё было напрасно. Машина как сквозь землю провалилась.
Сейчас уже, наверное, не припомню в какой именно момент, я ощутил на себе чьё-то пристальное внимание. Это ощущение было настолько осязаемым, что порой казалось, стоит мне только произнести вслух какой-нибудь вопрос и в тот же миг я непременно получу на него ответ.
Проходя вдоль бетонного забора, над которым, зелёными пузырями, нависали ветви лип, я ненадолго остановился напротив одной из секций, в самом центре которой была укреплена небольшая табличка. С минуту я усиленно вглядывался в надпись под мутным плексигласом, однако потуги мои оказались тщетными. Ни слова разобрать мне не удалось. Смирившись с поражением, я двинулся дальше.
Вскоре я подошёл к восьмиэтажному дому, торцевую стену которого украшала мозаика, изображающая стоящих на балконе трёх молодых парней, один из которых был русским (косоворотка, подхваченная в поясе длинным витым шнуром с кистями на концах, и рвущиеся испод картуза лихие есенинские вихры не оставляли территории для сомнений) вторым был китаец, в национальном костюме и конусообразной шляпе, замыкал же троицу полуголый негр, с могучих запястий которого свисали обрывки цепей. Широко улыбаясь все трое смотрели в сторону встающего над горизонтом солнца.
Когда я проходил мимо центрального подъезда, моё периферическое зрение ухватило какое-то движение в одном из окон верхнего этажа. Застыв на месте, я устремил взгляд в ту сторону, откуда за миг до этого на меня взирали все демоны преисподней. Однако сколько я не шарил взглядом по окнам, ничего увидеть мне так и не удалось. Мысленно отругав себя за мнительность, я двинулся дальше.
Около получаса блуждал я по улицам, в мгновение ока превратившимися в мрачные чертоги, населённые ужасными детищами преисподней. В леденящем душу шёпоте, который я доселе, простодушно принимал за шелест ветра, мне слышались их проклятия и угрозы, а в редких скрипах дверных петель мерзкие взвизги. Временами мне удавалось убедить себя, что всё это не более чем игра моего растревоженного воображения, однако стоило мне отвести взгляд от окна, как тот час, сонм гнусных исчадий примкнув к его стеклу, устремлял на меня, пылающие ненавистью, глаза. Чтобы хоть как-то обуздать страх, я принялся шарить взглядом в поисках подходящего оружия. Наконец мне повезло. Возле одного из домов я увидел прислонённую к стене старую метлу.
Без особых усилий освободив потемневший от времени черенок от рыхлой связки прутьев, я взвесил его в руке. Найдя его вес вполне удовлетворительным, я двинулся дальше.
Это случилось, когда, дойдя до конца улицы, я свернул за угол и оказался напротив длинного пятиэтажного дома.
Поддавшись внутреннему порыву, прошёлся взглядом по верхним этажам, и в одном из окон увидел его.
С минуту мы смотрели друг на друга.
Несмотря на то, что нас разделяло довольно большое расстояние, я сумел разглядеть, что незнакомец был уже весьма немолод.
Наконец, сделав рукой жест, приглашающий меня подождать, (чего подождать?) незнакомец исчез в окне.
Должен признаться, дорогой читатель, что тот короткий отрезок времени, что я провёл стоя перед домом в ожидании незнакомца, сжимая обеими руками черенок, при этом мысленно подбадривая себя, мне не забыть до конца моих дней.
Вскоре в недрах подъезда послышались гулкие шаги, резко скрипнув, распахнулась дверь, и на крыльцо вышел он. В левой руке незнакомец сжимал верёвку один конец которой был намотан на кисть, к второму концу была привязана массивная гайка.
Мысленно представив это оружие в деле я инстинктивно ещё сильнее сжал свой черенок.
Не выпуская меня из виду, незнакомец, плотно затворил подъездную дверь. Затем, спустившись с крыльца, он сделал несколько шагов в моём направлении и замер на месте словно приблизившись к какой-то невидимой черте. Те несколько минут что он простоял неподвижно, позволили мне как следует разглядеть его.
На вид этому человеку было лет пятьдесят пять или около того. В прочем свисающая с его подбородка, жиденькая, клиновидная бородка, пожалуй, набрасывала ему несколько лет, сверх его природного возраста. Его болезненное лицо, казалось словно бы обтянутым, пожелтевшим от времени, пергаментом. Огромные, очки в роговой оправе, с бечёвкой дужкой, возводили невыразимую печаль, его огромных, по-детски раскрытых глаз в какую-то непостижимую степень. Одет незнакомец был в серые, грязные джинсы и зелёную, засаленную, куртку, надетую на голое тело. Значительная часть куртки, была покрыта какими-то полустёртыми нашивками и эмблемами, наподобие реклам, которыми покрыта форма пилотов гоночных автомобилей. Приглядевшись получше, я узнал в куртке, воспетую многими поколениями стройотрядовцев «целинку». У меня в Москве, в шкафу долгое время висела такая же «целинка», забытая некогда кем-то из друзей отца моей жены. Обут незнакомец был в старые чёрные кеды.
Не знаю, сколько бы продолжалось наше молчаливое приветствие, если бы не донёсшийся из далека собачий лай. Этот лай словно разбудил этого странного человека. Вздрогнув, он неторопливым шагом направился в мою сторону, при этом ни на секунду не сводя с меня глаз. Остановившись в нескольких метрах от меня, он несколько раз прошёлся по мне сверху вниз пристальным взглядом, при этом чуть склонив набок голову. Несмотря на то, что в его манере держаться просматривалась некоторая скованность, его взгляд не оставлял сомнений, что передо мной человек решительный.
Наконец, незнакомец приблизился ко мне и протянув мне сухую, жилистую руку, с усилием произнёс тихим голосом:
- Николай.
Следом его уста посетила лёгкая улыбка. Он словно извинялся за неловкость, вызванную его именем.
- Алексей, - ответил я, про себя отметив, что несмотря на улыбку, взгляд его остался холодным и внимательным.
Рукопожатие этого человека ясно свидетельствовало, что в этом с виду тщедушном теле скрыта не дюжая сила.
- Скажите, - обратился я к моему новому странному знакомому, -как называется этот город? Дело в том, что когда я подъезжал к…
- А никак он не называется, - перебил он меня. -Если у этого города и было когда-то имя, то он его давно забыл.
Не сочтя такой ответ достаточно удовлетворительным, я хотел было уточнить, что он имеет ввиду, однако Николай жестом руки прервал меня на полуслове.
Возникла неловкая, пауза, в течении которой мы неотрывно смотрели друг другу в глаза.
Первым молчание нарушил Николай:
- Пойдёмте со мной, Алексей, - коротко бросил он, после чего, повернувшись, направился в сторону подъезда. Преодолев в душе робость, я последовал за ним.
Когда мы поднимались по лестнице, я старался держаться на расстоянии, дабы в случае чего пространство для манёвра вздумай мой странный провожатый пустить в дело своё смертоносное (в этом я не было ни малейших сомнений) оружие. Однако, к счастью, мои опасения оказались напрасными.
Поднявшись на последний этаж, мы остановились напротив, одной из трёх, обитых чёрным дерматином, дверей.
Сунув свободную руку в боковой карман своей «целинки», Николай вынул настолько огромную связку ключей, что в ней, наверняка нашлись бы ключи и к раю, и к преисподней.
Привычным движением, сунув ключ в замочную скважину, он сделал два полных оборота сопровождаемых морозным хрустом. Вынув ключ из замочной скважины, Николай подбросил связку, которая, перед тем как вернуться на ладонь, сделала два полных оборота, орошая прохладный полумрак лестничной клетки мелодичным звоном. Спрятав связку в карман, Николай толкнул дверь, и отступив в сторону произнёс неожиданно бодрым голосом:
- Прошу вас, Алексей, в мою скромную обитель.
Я уже хотел было двинуться вперёд, но в последний момент что-то меня остановило. Заметив мою нерешительность, Николай, скупо улыбнулся, от чего по его лицу разбежались в разные стороны многочисленные лучи морщинок:
- Смелее, дорогой гость, смелее, - произнёс он.
«Была ни была» - подумал я, и переступил порог.
Глава двадцать четвёртая.
Едва за моей спиной закрылась дверь, прихожая погрузилась во мрак, который всенепременно был бы непроглядным если бы не блеклый полусвет, проникавший сквозь матовые стёкла межкомнатных дверей.
Приставив черенок к стене, я устремился за хозяином, в душе отмахиваясь от проснувшихся в моей душе демонов страха.
Миновав тёмный узкий коридор, мы оказались в большой просторной комнате, освещённой светом царящего за окнами дня. Стены комнаты были оклеены светло жёлтыми обоями, а пол застелен зелёным линолеумом. Окинув беглым взглядом помещение, я нашёл царящую в нём обстановку вполне уютной.
С левой стороны от меня, в стену были вбиты на небольшом расстоянии друг от друга несколько гвоздей. На первом гвозде висела, видавшая виды, телогрейка, на соседнем шапка ушанка, третий гвоздь занимала покрытая ржавчиной ножовка с деревянной рукояткой. повесив своё «оружие» поверх телогрейки. Отступив на шаг в сторону с тем, чтобы дать возможность хозяину повесить на гвоздь его «кистень» я случайно задел рукой какой-то продолговатый металлический предмет, который, тут же, прочертив на стене дугу, с громким шумом упал на пол. Я тут же поспешил исправить свою оплошность. Потревоженным мной предметом оказался метровый отрезок ржавой водопроводной трубы, один конец которого был перемотан синей изолентой. Подняв трубу, и прислонив её к стене, я, поддавшись какому-то внутреннему импульсу, машинально ощупал свой затылок. Интересно, с чего бы это?
Продолжив осмотр помещения, я заметил у окна, на полу, мятый конус с приделанной к нему сбоку ручкой, в котором я, признаться, не без некоторого удивления, узнал рупор. Самый что ни на есть настоящий рупор, вроде тех, с которыми изображались морские капитаны на иллюстрациях, которые я видел в детских брошюрках.
Слева от окна, у стены расположился старенький диван, покрытый ворсистым, местами покрытым грубыми заплатами, зелёным пледом, поверх которого, тускло поблёскивала лаком, старенькая, жёлтая гитара. Рядом с диваном расположился журнальный столик на колёсиках, украшенный инкрустацией, изображающей утиную охоту. По левую сторону от столика стоял старый табурет, весьма грубой, ручной работы.
На противоположной стене расположились два навесных шкафа, свободное пространство между которыми занимал выцветший плакат, с которого на меня взирала, белозубо улыбаясь, очень красивая, белокурая девушка, облачённая в синий строительный комбинезон и клетчатую рубашку с закатанными до локтей рукавами. Глядя на плакат, я ощутил, как что-то тёплое и давно мною забытое в суете дней, постепенно наполняет мою душу. Такими взглядами, с миллионов таких же, призывающих к трудовым подвигам плакатов, и с телеэкранов, некогда призывно взирало на граждан канувшей в небытие империи, светлое будущее, в которое они должны были войти твёрдой и уверенной поступью.
Чуть в стороне от окна, на покрытом вмятинами листе жести, стояла «буржуйка» вроде той, что я видел в вагончике, где провёл предыдущую ночь. Длинная, покрытая сажей и ржавчиной, труба, причудливо изгибаясь над старым цинковым ведром, до половины заполненным сажей, выходила в форточку. По одну сторону от «буржуйки», на лежащем плашмя кирпиче, стоял эмалированный чайник, очевидно бывший некогда, белым, по другую возвышался, жестяной короб средних размеров, заполненный до краёв небольшими деревянными брусочками. К коробу был приставлен небольшой железный прут, загнутый на конце, использовавшийся, очевидно, хозяином в качестве кочерги.
- Прежде всего Алексей, - сказал Николай, -я хочу принести вам свои извинения за беспорядок. - с этими словами, он, смущённо развёл руками. -Мне, знаете ли, не слишком часто приходится принимать у себя гостей. По правде говоря, вы, первый человек, который переступил порог моего дома за много лет.
- Ничего страшного. - ответил я улыбнувшись. -Всё в порядке.
- Прошу. - сказал Николай, указав мне рукой на диван. Дождавшись пока я сяду. он устремился к печке. В его движениях сквозила какая-то неуверенность. Казалось, он изо всех сил пытается вспомнить как ему следует себя вести в данных обстоятельствах. Опустившись на корточки перед буржуйкой, он принялся неспеша, старательно набивать небольшими брусочками её, покрытую сажей, утробу.
- Давно пора бы печь на балкон вынести, - бросил Николай, не поворачивая головы. - Да всё никак руки не доходят. Дел, понимаешь ли, невпроворот.
Когда печь была заполнена дровами, Николай вынул из, на треть опустевшего короба, лоскут бересты. Разделив лоскут на три части, он сунул их в щели между брусков. Затем, ничтоже сумняшеся отерев, быстрым движением, ладони о джинсы, он вынул из левого, нагрудного кармана целинки, коробок спичек.
Не прошло и пяти минут, как из недр буржуйки послышалось бодрое пощёлкивание.
Убрав спички в карман, Николай поднял крышку на чайнике и заглянул внутрь. Вернув крышку на место, он переставил чайник на печку. Затем, поднявшись на ноги, он устремился к одному из висящих на стене шкафов, тому, что был ближе к двери. Открыв шкаф, он вынул из его недр, небольшую, круглую фанерку, которая спустя мгновение заняла место в самом центре стола, накрыв собой поднявшуюся с поверхности воды утиную пару. Следом из шкафа появились и заняли место рядом с фанеркой две алюминиевые кружки, одной из которых, судя по её девственной чистоте хозяин не пользовался по назначению.
Когда сердитый клёкот возвестил о том, что чайник закипел, Николай снял его с печки, и переставил на фанерку. Затем, подойдя к шкафчику (на этот раз тому, что был ближе к окну) он открыл дверцу и снял с верхней полки, большую, красную жестянку, с немного помятыми боками. Подойдя к столику, он осторожно снял с чайника крышку и отложил её в сторону. Затем, открыв жестянку, он принялся осторожно ссыпать её содержимое на раскрытую ладонь. Не отводя глаз, я следил за ворсистым холмиком, который увеличивался с каждой секундой. Когда холмик достиг нужного размера, Николай ссыпал заварку в чайник, и накрыл его крышкой. После, того, как жестянка вернулась на прежнее место, Николай направился к стене, на которой висели вещи.
Сняв с гвоздя ушанку, он с ней устремился к столу по пути он несколько раз с силой ударил шапкой о раскрытую ладонь, словно тщась отомстить ей за что-то.
Возле стола, он ещё раз ударил ушанкой, на этот раз о колено, после чего ушанка была водружена на чайник.
-Алексей, - обратился ко мне хозяин, - пока чай наш заваривается, я, с вашего позволения, отлучусь ненадолго. Мне нужно кое-что проверить. Кстати, вы никого не заметили на улицах? Я имею в виду людей.
Я хотел было пошутить, что рад уже и тому, что не потерял на этих улицах себя, но в последний момент что-то удержало меня от этого.
-Никого, - ответил я.
-Ну вот и славно, - улыбнулся хозяин, в его голосе слышались нотки облегчения. Не произнеся больше ни слова, он вышел, прихватив с собой рупор и отрезок трубы.
Оставшись один, я решил, пользуясь случаем, осмотреть квартиру. Беглый осмотр не выявил никаких особенностей. Это была самая обычная трёшка, в которой из трёх комнат, жилой, судя по всему, была только одна, две же другие были заставлены, под потолок пыльными мешками, с чем-то сыпучим, ящиками, банками с краской и олифой. У примыкающей к двери стены, стояли четыре большие, зелёные канистры. Всё это было очень и очень старым.
Отставив по очереди, в сторону две фашины берёзовых, потемневших от времени, черенков, я приподнял крышку деревянного ящика. Ящик был доверху заполнен гвоздями.
Затем я посетил поочерёдно, туалет и ванную. И снова мне не удалось обнаружить ничего интересного, включая воду. Очевидно, хозяин приносил её откуда-то извне.
Вернувшись в жилую комнату, я опустился на диван и взяв в руки гитару, тронул нижнюю струну. Разбуженная моим прикосновением, тонкая, стальная нить немедленно, ответила тонкой, пронзительной нотой. Потом я попробовал взять пару знакомых мне с юности аккордов. Инструмент оказался прекрасно настроенным. Вскоре мои пальцы уже довольно проворно вплетали меж струн нехитрое арпеджио.
Вскоре вернулся хозяин.
Поставив на пол рупор, он аккуратно закрыл дверь, приставив к ней трубу.
- Алексей, - обратился он ко мне, - если вы голодны, скажите, не стесняйтесь, я мигом голубей наловлю.
Я заверил его, что совсем не хочу есть, хотя желудок мой, уже сводило от голода.
- Тогда, давайте побеседуем, а то я, знаете ли, несколько истосковался по живому общению.
- Хорошо, - кивнул я.
- Ну вот и прекрасно! - он широко улыбнулся, при этом огладив бороду.
Сняв с чайника шапку, Николай поочерёдно наполнил обе кружки густым, тёмным напитком. Комната тут-же наполнилась, неведомым мне доселе, ароматом.
Поставив чайник на фанерку, он отступил на шаг от стола и скрестив на груди руки, устремил на меня внимательный взгляд, как это делают некоторые хозяйки, озабоченные тем, пришлось ли гостю по вкусу приготовленное ими угощение.
Взяв со стола кружку, я осторожно поднёс её к губам, и сделал маленький глоток. Чай имел весьма необычный, хотя и довольно приятный вкус. Я поднял глаза на хозяина:
-Травы, - сказал Николай. - Я собираю их на обочинах. В его голосе звучали одновременно и смущение, и гордость.
Взяв табурет, он расположился напротив меня. Подцепив указательным пальцем за ручку кружку, он подтащил её к своему краю стола, после чего, обхватив кружку обеими руками, он поднёс её к губам и принялся шумно втягивать в себя с воздухом горячий напиток. От поднимающегося от кружки пара его очки запотели. Поставив кружку на стол, он снял очки. Тщательно протерев стёкла о борт целинки, он вернул их на переносицу после чего устремил на меня взгляд.
- Николай. – обратился я к нему, - могу я узнать ваше отчество?
Он махнул рукой, словно отгоняя какую-то видимую ему одному, надоедливую муху, висевшую в воздухе перед его лицом:
- Забыл.
- В каком смысле забыли? - удивился я.
Он развёл руками:
- Увы, дорогой гость, в самом прямом. И в этом ничего странного. В самом деле, если города могут забывать свои имена, то почему, спрашивается, люди не могут забывать свои отчества? Я до конца своих дней останусь Колей. И признаюсь вам, по совести, дорогой гость, меня такое положение вещей нисколько не тяготит. И вообще давай Алексей обойдёмся без церемоний. Я их и в прежние времена не особо то жаловал. Договорились?
Я кивнул.
Потягивая травяной чай, я, между делом, поглядывал на моего странного хозяина, размышляя над тем, как бы по деликатнее задать интересующие меня вопросы.
Предел моим душевным метаниям положил сам Николай:
-Алексей, - улыбнулся он, - если вы хотите меня о чём-нибудь спросить, пожалуйста не стесняйтесь. Я весь внимание.
-Признаюсь вам, Николай, - начал я после недолгого раздумья, - мне уже случалось бывать в этом городе. Во время моего первого визита со мной приключилась неприятная оказия: кто-то, подобравшись ко мне со спины, ударил меня по затылку чем-то тяжёлым. Кто это был я не успел рассмотреть, так как сразу потерял сознание. Признаться, мне неудобно начинать наше общение с такого вопроса, но раз уж вы сами предложили мне не стеснятся, скажите, тот отрезок трубы, что стоит у стены, и огромная шишка на моём затылке, как-нибудь связаны между собой?
На какое-то время в комнате вновь воцарилась тишина, прерываемая лишь нашим дыханием да бодрым пощёлкиванием, доносящимся из недр «буржуйки». Наконец, мой собеседник поднял на меня глаза и приложив обе руки к груди, произнёс:
- Простите меня великодушно, Алексей. Дело в том, что, когда я, во время утреннего обхода улиц, увидел вас, стоящим у двери склада, я принял вас за одного из них, он кивнул в сторону окна. -Понимаете, в здешних окрестностях есть несколько посёлков, населённых строителями этого города и их потомками. Случается, правда в последнее время всё реже и реже, кто-нибудь из них наведывается в город, который они и их родители некогда возвели своими руками, но, как вы должно быть и сами догадываетесь, уже с обратной целью. Вот за одного из таких «гостей» я вас и принял. Ещё раз приношу вам свои извинения. Я улыбнулся, давая понять, что полностью удовлетворён его объяснением и не держу на него зла.
Какое-то время мы просидели в тишине.
Первым молчание нарушил хозяин:
-Алексей, - едва слышно произнёс он голосом, в котором звучала нечеловеческая тоска, - вы, ведь были у них?
Я кивнул.
-Я это сразу по запаху определил, - сказал он, и тут же, словно бы в оправдание своим словам, смущённо улыбнувшись, добавил: - Вы уж простите меня за прямоту, но от вас псиной пахнет. Он снова замолчал, и опустив глаза. с минуту разглядывал свои ладони, изрезанные бороздами его, наверняка, непростой судьбы. Я глядел на него, не решаясь прервать его молчание.
- Ну, и как они там? - тихо произнёс он, посмотрев на меня. - Наверное, совсем одичали?
Немного позаигрывав в душе с желанием рассказать ему обо всём, что видел в посёлке, я, в конце концов, просто кивнул.
- Бедняги, - едва слышно прошептал он. - Сердце кровью обливается всякий раз как думаю о них.
И хотя последняя реплика явно носила риторический характер, я решил ухватиться за неё и осторожно поинтересовался у моего собеседника, почему бы ему не отдать город, тем кому он принадлежит по праву. Кто знает, возможно свет цивилизации ещё не окончательно померк в их душах. Пройдёт лет десять – двадцать, и, как знать, может статься, на этих мёртвых улицах будет протекать нормальная человеческая жизнь.
Мой собеседник грустно улыбнулся:
-Увы, но это невозможно, -сказал он после короткой паузы.
-Почему? - удивился я.
-Потому что городская жизнь, дорогой гость, не сводится исключительно к материальным благам как-то: отдельная квартира с санузлом; районный кинотеатр и продуктовый магазин в шаговой доступности. Всё вышеперечисленное лишь опции, пользование которыми делает возможным определённый уровень культуры людских взаимоотношений, прививаемый человеку с раннего детства посредством воспитания и примеров. Без этой культуры, эти чистые улицы спустя незначительный промежуток времени с неизбежностью превратятся в убогие трущобы. В конце концов чистый и ухоженный двор для голодного дикаря, представляет собой всего-навсего пространство, на котором можно развести костёр, используя в качестве дров антикварную мебель из разграбленного музея. И кроме того… он замолчал и устремил на меня не мигающий взгляд.
Прошло секунд двадцать:
-И кроме того… - повторил я его последние слова, давая понять, что хотел бы услышать продолжение его мысли.
-И, кроме того, я никому и ни за что не позволю потревожить их покой, - произнёс он тоном, в котором слышалась непреклонная воля. Помолчав немного, он тихо добавил:
- Даже ценой своей жизни.
Его слова показались мне пугающе-странными:
«О ком это он? Чей покой он готов защищать, не жалея жизни?» -терялся я в догадках глядя на моего собеседника, который сняв очки и зажмурившись, словно от яркого света принялся усиленно растирать переносицу. Однако спросить на прямую я так и не решился.
- Знаете, Алексей. - сказал он, водрузив очки на место, - Иногда, по ночам, я поднимаюсь на крышу одного высокого здания, что находится здесь, неподалёку. Оттуда, в ясную погоду очень хорошо видны костры одного из посёлков. Должен вам признаться дорогой гость, что в такие минуты я готов благодарить ночной мрак, за каждую секунду, в течении которой я имею возможность созерцать признаки присутствия неподалёку живых людей. Не смотря на разделяющие нас километры я ощущаю всей душой свою близость с ними. Иногда не в силах сдерживать себя я кричу, что есть силы, не питая, впрочем, надежды быть ими услышанным. Он вновь замолчал, устремив взгляд в окно. Внезапно, закрыв глаза он в яростном порыве обхватил голову руками:
-Если бы вы знали, Алексей, - произнёс он с болью в голосе, -каким невыносимым становится моё одиночество, в те минуты, когда, спустившись с крыши, я направляюсь по залитым лунным светом улицам сюда - он обвёл взглядом стены комнаты. - Ведомо ли вам, дорогой мой гость, что значит просыпаться среди ночи в холодной, пустой квартире, и глядя во мрак, слушать стоны ветра за окном, ожидая рассвета, а когда он наступит, отправляться бродить по пустынным улицам? И так день за днём, год за годом. Нет-Нет воскликнул он, вскинув руки. -Вы не подумайте Алексей что я жалуюсь вам на свою судьбу. Это не так. Просто с годами я всё чаще кажусь себе глупым, старым актёром, который, не желая покидать, сцену в давно опустевшем театре, продолжает играть свою намертво заученную роль. Он хотел было добавить ещё к сказанному, и даже приоткрыл с этой целью рот, однако в конце концов, ограничился лишь горькой усмешкой.
Повисла очередная долгая пауза.
Я вновь посмотрел в окно, за которым, насколько хватало глаз, простёрлось лазурное небо. Внезапно я представил себе диких жителей посёлка, которые в данный миг, возможно, взобравшись на крыши своих убогих жилищ, с самозабвенным восторгом, взирают на проступающие в дали в нежной дымке дня контуры многоэтажек. Перед моим мысленным взором встали грязные, покрытые густой сыпью, лица женщин, мужчин, стариков и детей, которые с трудом сплетая обрывки полузабытых слов, благодарили свет дня, подаривший им возможность увидеть построенный ими далёкий город, давно превратившийся для них в призрачный мираж. Думая сие я смотрел на сидящего напротив человека, который, может статься, спустя всего несколько часов, покинет эту квартиру, чтобы, поднявшись на крышу одного из находящихся неподалёку зданий, с тоской взирать в сторону мерцающих в милосердном ночном мраке, костров. Всего несколько часов отделяют его и их. Всего несколько часов и… бездонная пропасть. Скажи, читатель, можно ли вообразить себе удел более печальный?
Внезапно мне отчаянно захотелось оказаться подальше от этого странного, жутковатого места. Я вспомнил о своём автомобиле.
- Послушайте, Николай! - обратился я к хозяину, который продолжал молча, глядеть себе под ноги. - Во время моего первого визита, я оставил здесь…
- За свою машину не волнуйся, - перебил он меня. - С ней всё в порядке. Я позаботился о ней.
- Спасибо, - сказал я, почувствовав, как камень свалился с моей груди.
-Красивая у тебя машина, - улыбнулся он, -Никогда такой не видел.
Я смущённо пожал плечами.
Повисла довольно долгая пауза, желая заполнить которую, я попросил хозяина рассказать мне о городе.
-Стоит ли ворошить прошлое Алексей? -сказал он, грустно улыбнувшись. -Это очень грустная история.
Я пожал плечами, давая понять, что окончательное решение остаётся за ним.
Какое-то время его взгляд был устремлён в одну точку над моей головой, словно, где-то там находился некто, чьим разрешением, ему следовало заручиться, прежде чем начать свой рассказ. Затем, тяжело вздохнув, он взял чайник и наполнил обе кружки. После, в течении примерно часа, я пил травяной чай и слушал рассказ моего хозяина.
Вот этот рассказ:
Много ли в мире найдётся преград способных остановить молодость в страстном стремлении обрести счастье для себя и своих присных? А уж когда молодость, отбросив сомнения берёт свою судьбу в собственные руки то, как говорится: держись Вселенная.
Однажды случилось так, что тысячи молодых людей, съехались на одинокий, продуваемый ветрами пустырь, дабы, воздвигнуть на нём своими руками город, в котором они могли бы жить, заводить семьи, рожать детей.
Разбившись на бригады, молодёжь со свойственным ей во все времена энтузиазмом, принялась за дело.
Пока одни расчищали пустырь, подготавливая площадку для будущего города, другие, в нескольких километрах к от пустыря, разбили несколько посёлков из строительных вагончиков, которые должны были стать их временными пристанищами на период строительства.
Вскоре пустырь был расчищен и началась стройка. Забыв про усталость молодые люди приступили к возведению, города должного в самом скором будущем стать их общим домом. Заскрипели колёса тачек, застучали мастерки, зазвучали на разных голосах «Вира» и «Майна». Работа не останавливалась ни в жару, ни в холод, ни в дождь, ни в снег.
Под вечер, уставшие, но счастливые строители, шумными ватагами возвращались, в свои посёлки, где их встречали огромные костры, над которыми в больших котлах томилась нехитрая, но сытная пища. После ужина допоздна звенели гитары, звучали песни, искрился и переливался всеми оттенками радости дружный, громкий смех. Шли дни. Знакомства, постепенно перерастали в крепкие дружбы, а тёплые симпатии, в пылкие любови. Всё чаще молодые люди обращались к прорабу, высокому задумчивому бородачу, с просьбой перевести их подруг на более лёгкую работу, сопровождая свои просьбы подмигиваниями и застенчивыми улыбками. Вскоре к дружному смеху и весёлым голосам у костров прибавился громкий плачь новорожденных детей.
И вот, наконец наступил долгожданный день, когда все работы были завершены. белея стенами и сверкая стёклами окон новенькие многоэтажки, сверкая тысячами окон, протянулись вдоль широких ровных дорог, ожидая счастливых новосёлов, которые, поёживаясь от холода, (дело было осенью), но счастливые, собрались на центральной площади города, где должна была состоятся торжественная жеребьёвка квартир.
В самом центре площади был установлен стол. Водружённый на стол огромный барабан, разбрасывая яростные блики, перемешивал в своём ребристом, плексигласовом чреве, сложенные в четверо клочки бумаги с номерами квартир. Собравшимся в тот день на центральной площади людям казалось, что само время, прервав свой вековечный бег, подстроилось под эти неспешные обороты. По левую сторону от барабана, ровными рядами лежали ключи, по правую, кожаная папка, в которой некогда хранились наряды, а ныне - ордера на квартиры. В тот миг, когда, совершив последний величественный оборот, барабан замирал, множество глаз с замиранием сердца неотрывно следили за дрожащей от волнения рукой, что погружалась в плексигласовое чрево, за очередным номером. Казалось, даже ветер в тот миг делался тише, дабы не мешать ещё торжественнее прозвучать голосу, возглашающему имя очередного счастливого обладателя квартиры. Услышав своё имя, он (или она), робея до глухоты, устремлялись, не чуя под собой ног, к столу, по пути то и дело оборачиваясь на товарищей, шлющих в спину поздравления.
Получив ключи и заветный ордер, они возвращался назад. И вновь вращался барабан, и вновь его грани отбрасывали яркие блики, которые отражаясь в глазах рождали в душах собравшихся в тот день на площади людей ощущение несказанного счастья. И никто из собравшихся в тот день на площади людей, не разглядел в этом блеске, уже таились, первые яростные всполохи, предвещающие скорый восход кровавой звезды, ибо далеко не каждый из тех, кто счастливым направлялся к столу за заветными ордером и ключами, столь же счастливым вернулся назад. к товарищам. Да-да дорогой читатель, ты всё понял правильно: там, где ещё совсем недавно никому и в голову не пришло бы задумываться о том, где провести ночь, под открытым небом, у костра, или в тесном вагончике, внезапно возымело решающее значение в какой отдалённости от центра города будет находиться твой будущий дом и на каком этаже этого дома будет располагаться твоя будущая квартира. Люди, ещё совсем недавно являвшие собой образец единодушия и взаимопомощи, в одночасье узрели друг в друге сначала непримиримых соперников, алчущих заполучить чужое, а затем и злейших врагов, посягающих на честно заработанное.
Довольно скоро, от недовольных взглядов дело перешло к оскорблениям, от оскорблений, к толчкам и ударам и случилась на улицах юного города великая битва.
Сбившись в привычные бригады, бывшие бетонщики, штукатуры, маляры и электрики, на протяжении нескольких часов самозабвенно и остервенело истребляли друг друга.
Спустя несколько часов кровопролитных боёв, театр военных действий, постепенно переместился за пределы города, и охватил, один за другим, все посёлки.
На мой вопрос как ему удалось избежать участия в битве, Николай ответил, что его спасла случайность: дело в том, что в тот день он не принимал участие в жеребьёвке так, как неотложные дела требовали его присутствия на том самом складе, у дверей которого и состоялось наше с ним «знакомство».
Когда же под вечер, покончив с делами, Николай вышел за ворота склада, его глазам предстала страшная картина: улицы, по которым он шёл были залиты кровью и усеяны истерзанными телами убитых и раненных. Один из умирающих, перед тем как испустить дух и поведал Николаю о том, что произошло в его отсутствие.
Немного оправившись от шока, Николай, думал было отправится за город, на поиски уцелевших, однако, нёсшиеся ото всюду стоны и мольбы о помощи заставили его отложить своё решение, и приступить к оказанию помощи.
На протяжении двух дней, забыв о голоде и усталости, наш герой был занят оказанием помощи раненым. Вооружившись аптечкой, он переходил от одного раненого к другому, обрабатывая раны, накладывая повязки. Однако, вопреки всем его усилиям, не выжил никто. По словам Николая, трупов было так много, что, если бы не ударившие на следующее утро после трагедии морозы, город, несомненно превратился в непригодную для жизни зловонную свалку разлагающейся плоти.
О том, как разворачивались события в окрестностях города, Николай узнал много позже, от одного сварщика, которому он за несколько минут до этого проломил голову ломом, застав последнего за снятием золотых серёжек с одной из покойниц. Перед тем как испустить дух, и тем самым открыть длинный список убиенных нашим героем мародёров, он успел поведать о том, что, когда боевые действия стихли, оставшиеся в живых, уставшие, голодные, собрались в одном из посёлков, и разложили огромный костёр. Первый, из великой череды костров, пунктирными точками отметивших путь несчастных от света цивилизации в холодные сумерки дикости.
Возле того костра было объявлено примирение, которое всеми сторонами было встречено с радостью. В конце концов, это были всё ещё вполне цивилизованные люди, хоть и несколько разгорячённые.
Затем решено было провести повторную жеребьёвку. Однако вскоре выяснилось, что для жеребьёвки нет достаточного кворума, а проведение жеребьёвки при отсутствии столь многих интересантов было чревато новыми неприятностями. В конце концов решено было отложить жеребьёвку, на неопределённый срок, и отпущенное время, медленной рекой устремилось вперёд, неустанно, час за часом, день за днём год за годом смывая тонкий, драгоценный слой их цивилизованности, и обнажая скрытые под ним животные инстинкты.
О происходящем в посёлках, Николай узнавал из предсмертных рассказов мародёров. Один из них, перед тем как в его глазах навечно погас свет жизни, поведал нашему герою, о том, что жеребьёвка так и не состоялась. Какой уж тут, в самом деле, кворум, если в жителе соседнего посёлка ты видишь не своего возможного соседа по лестничной площадке, а чужака, от которого надлежит неустанно, всеми силами, оборонять твои охотничьи угодья и лона женщин.
Жизнь постепенно свыкалась с новым руслом. Пылкие мечты, некогда простирающиеся на десятилетия, мало по малу, сменились краткосрочными планами, а представление о счастье свелось к удачной охоте и плотским утехам. Между тем, город во всё более дичающем сознании людей, медленно, но верно, перемещался из области реального, в область мнимого, постепенно превращаясь в изредка проступающий на горизонте мираж, попутно обрастая мифами и легендами, рождающими в их всё более дичающих душах благоговейный ужас. Едва ли не самое важное место среди этих легенд занимала легенда о грозном призраке со стеклянными глазами. который неустанно оберегает свои призрачные владения.
Привыкший доводить всё, за что бы ни брался, до апофеоза, Николай превратил некогда поднятый с земли отрезок ржавой трубы в грозное оружие, искусству обращения с которым, вероятно, позавидовали бы и знаменитые шаолиньские монахи. Убитые мародёры оттаскивались за пределы города, на тот самый пустырь, где я, за сутки до этого пришёл в сознание.
-Вот и вся история, - заключил Николай и потянулся за своей кружкой.
-Представляю, сколько трудов тебе стоило предать земле такое количество покойников, - едва слышно произнёс я. В следующий миг его лицо моего собеседника озарила победная улыбка.
Подобная реакция на мои слова вызвала у меня недоумение.
- Никого я не предавал земле, - сказал он, словно прочитав мои мысли. В его голосе звучала гордость. Помолчав немного, он едва слышно, словно бы только для себя, добавил:
-Я их расселил.
Последние слова моего собеседника показались мне очень странными. С минуту я неотрывно смотрел на него ожидая разъяснения, когда же его не последовало я осторожно осведомился в каком ключе мне следует понимать термин «расселил»?
-Вместо ответа он устремил на меня долгий внимательный взгляд, словно решая стою ли я того, чтобы мне открыться. Наконец, коротко кивнув, он хлопнул ладонями по коленям:
-Пойдём, - сказал он. -Сам всё увидишь. - с этими словами он поднялся с табурета и направился к двери. Продолжая пребывать в недоумении, я последовал за ним.
Глава двадцать пятая.
Выйдя на лестничную площадку, мы спустились на два этажа.
Вновь на свет явилась огромная связка, вновь морозный хруст ключа, поворачиваемого в замке, огласил прохладный полумрак лестничной клетки. На сей раз, открыв дверь, Николай вошёл в квартиру первым. По тому как буднично и по-хозяйски он вёл себя в прихожей я заключил, что он здесь частый гость.
Миновав прихожую, мы вошли в просторную комнату. Оба имеющиеся в комнате окна были завешаны кусками брезента. В тех местах, где брезент, не плотно прилегал к стене сквозь щели проникал дневной свет. Этот свет создавал в помещении таинственный полумрак, в котором просматривались очертания продолговатого ящика, расположившегося на двух табуретках в центре комнаты.
Остановившись у порога, я принялся наблюдать за моим спутником, который, немилосердно круша тишину помещения звуками своих шагов, устремился к ближайшему из окон.
Приблизившись к окну, он чуть приоткрыл занавеску. Возникшая в тот же миг стена из света и пылевой взвеси разделила комнату надвое.
Подойдя к ящику, Николай остановился. Постояв неподвижно с минуту, он положил ладонь на крышку и бережно
-Здравствуй моя нежность, - прошелестело в тишине. -Прости, что давно не навещал тебя. Вот видишь, сегодня я привёл к тебе гостя. С этими словами он бережно провёл ладонью по плохо оструганным покрытым пятнами засохшей краски доскам.
Затем, сняв очки, он принялся старательно растирать переносицу подушечками большого и указательного пальцев. Он делал это столь тщательно, что невольно складывалось впечатление, что не просто разминает уставшие от дужки мышцы, а втирает в кожу некий драгоценный субстрат, собранный им с покрытой пятнами засохшей краски поверхности.
Вскоре очки вернулись на прежнее место, а освободившаяся рука вновь опустилась на крышку ящика.
-Алексей, -произнёс Николай, устремив на меня взгляд. Его, прежде ровный, голос внезапно обрёл некую театральную торжественность, - мы с вами находимся в гостях у очень славной девушки. Его, прежде тихий голос, внезапно обрёл театральную торжественность. -Я хочу вам представить мою старую подругу, которую зовут Наташа. - опустив взгляд на крышку ящика он бережно провёл ладонью по неоструганным доскам.
Сказать, что я был удивлён происходящим это не сказать ничего. Я был ошарашен.
-Я поселился рядом с ней, -продолжал меж тем Николай. - Много лет назад мы с ней дали друг другу слово никогда не расставаться.
Какое-то время мы простояли молча. Когда вновь зазвучал голос Николая я непроизвольно вздрогнул:
-Если бы вы знали дорогой гость, каких усилий мне стоило расселить их всех. На протяжении двух недель -сказал он, - я ходил по городу, и разносил найденные трупы по близлежащим домам. Едва заселив один дом, я тут-же принимался за заселение следующего. Нужно было торопиться так как грызуны, птицы и собаки уже взялись за дело. Однако каких бы усилий мне не стоило заселить моих жильцов, они не шли ни в какое сравнение с теми усилиями, которые мне пришлось в последствии приложить, чтобы всех их засолить.
-Мне показалось, что мой слух обманул меня:
В каком смысле «засолить»? - осторожно поинтересовался я.
В ответ горько усмехнувшись, он развёл руками, - Увы дорогой гость, -сказал он, - в самом что ни на есть прямом.
Чувствуя, как что-то холодное и липкое крадётся по моему позвоночнику я воззрился на моего собеседника, который, сняв очки зажмурился, словно за миг до этого в глаза ему ударил поток яркого света.
На этот раз разъяснения не заставили себя ждать:
-Занеся под крышу последнее тело, - начал Николай, водрузив очки на место, - я задумался над тем, что делать дальше. Сначала я хотел было, дождавшись тепла, похоронить их всех в одной общей могиле. Признаюсь, я даже присмотрел для этой цели подходящее место. Однако подумав, я отказался от этой мысли. Понимаешь Алексей, мне тогда показалось, что будет верхом несправедливости, если результатом всех усилий и жертв, принесённых человеком во избежание жизни в коммунальной квартире, станет (он горько усмехнулся) вечность в коммунальной могиле. До наступления тепла мне необходимо было найти какой-то выход из сложившегося положения. Мне помог случай. Обнаружив как-то, что дома нет соли, я отправился за нею на склад. На обратном пути, проходя мимо дома, у торца которого лежала большая куча досок, бывших некогда строительными лесами, я задержался. Меня вдруг осенило. Он замолчал, словно предлагая мне самому догадаться чем закончилось дело. Прошло около минуты.
Когда он заговорил вновь его голосе звучала непреклонность:
Изо дня в день, вооружившись молотком, ножовкой и гвоздями, я ходил от дома к дому. Натащив в очередную квартиру досок, я, иногда в присутствии хозяина, который мирно покоился неподалёку, наблюдал за мной приступал к изготовлению ящика.
Закончив очередной ящик, я укладывал в него тело, после чего засыпал его солью. Я трудился не покладая рук с раннего утра и до позднего вечера.
Мне удалось завершить свою работу как раз к наступлению весенней оттепели. Последние слова он произнёс с гордостью. В тот миг его некрасивое, продолговатое лицо было прекрасно. Я хотел было поздравить его, однако вспомнив, что речь идёт о гробах и мертвецах, обретших гробы, осёкся и лишь выдавил некое подобие улыбки.
Внезапно его лицо приняло скорбное выражение, словно он сам того, не желая, своим ответом, задел сокровенную рану в своей душе. Закрыв глаза, он принялся бесшумно шевелить губами. Казалось, он читает какой-то текст, нанесённый на внутреннюю сторону его век. Худой, бородатый, с измождённым лицом, в тот миг, он более всего был похож на приглашённого на отпевание монаха, который, в силу сложившихся обстоятельств, не успел облачиться сообразно случаю.
Его беззвучный монолог оборвался так же внезапно, как и начался, и в тот же миг (клянусь читатель) мне показалось, что в комнате стало ещё тише, чем было доселе.
- И всё-таки Николай, я не могу этого понять, -обратился я к нему.
- Что именно? - произнёс он, едва слышно, устремив на меня полные слёз глаза.
Я кивком указал на ящик.
Мой собеседник ответил не сразу. С минуту он внимательно смотрел на меня, словно пытаясь определить серьёзно я говорю, или же разыгрываю его, а затем улыбнулся той, снисходительной улыбкой, какой улыбаются ветераны войн, когда сопливые юнцы, отслужившие шофёрами или поварами пару лет, берутся поведать им о тяготах армейской жизни.
Мы подарили тишине ещё несколько тягостных минут.
- Знаете, Алексей, - произнёс он, - порой, когда я совершаю обход по улицам города, мне слышатся в шорохе ветра их голоса. В последнее время такое случается всё чаще. А по ночам, -(он поднял на меня взгляд) когда восходит полная луна, и моё жилище наполняется её светом, мне видятся их силуэты. Бесшумно приблизившись к моему дивану, они останавливаются и подолгу молча смотрят на меня. Нет-нет. Они ничего плохого не хотят мне сделать. Они приходят для того, чтобы просто побыть со мной и скрасить моё одиночество.
Закрыв глаза, я вижу их молодых, красивых, полных жизненных сил. Я спрашиваю у них, неужели пара десятков квадратных метров, отделённых от мира бетонными стенами, стоили их перечёркнутых молодых жизней. В ответ они молча улыбаются. Их взгляды словно бы говорят:
«Тебе ли, имеющему в своём распоряжении огромный город, вопрошать об этом у нас, обретающихся в тесных ящиках?»
Замолчав, он опустил глаза.
Молчал и я. Устремив взгляд на гроб, скрывающий под крышкой засыпанное грубой солью, тело женщины, я думал о сотнях тысяч семей моих соотечественников, которые обречены провести свои лучшие годы, ютясь в тесных углах и скитаясь по съёмным квартирам.
Из размышлений меня вынул голос Николая:
Господи! - внезапно воскликнул он с горечью в голосе, обхватив голову руками, - знали бы вы дорогой гость, как, вечерами, сидя у костров и ожидая, когда запечётся картошка, мы уставшие, но счастливые, мечтали о том, как счастливо заживём в нашем городе. Как по праздникам мы будем наведываться к друг другу в гости! Как будут дружить наши дети. И всему этому не будет конца.
Замолчав, он устремил на меня взгляд полный невыносимой муки. И этот взгляд, лучше всяких слов, поведал мне о длинных днях, настоянных на холодном одиночестве, о ночах, заполненных тягостными снами, о воспоминаниях, которые подобно идущим ко дну кораблям, день за днём увлекают душу в пучину неизбывной тоски, о лабиринтах молчаливых улиц, о раскинувшемся за стенами городе, который огромным, молчаливым некрополем, застыл среди бескрайных равнин, и о его, забытых тлением, мёртвых жителях, которые своим странным существованием, дают силы и смысл продолжать жить этому человеку в старенькой целинке.
- Николай, - обратился я к нему. - мне, пожалуй, пора ехать. Проводи меня, пожалуйста, к моей машине.
Он посмотрел на меня и грустно улыбнувшись, коротко кивнул.
Выйдя из подъезда, мы пересекли двор, и вышли на тротуар, отделённый от проезжей части длинной чередой высоких тополей, между которыми пузырилась, исходя лиловой пеной, сумасшедшая сирень.
Миновав пару кварталов, мы перешли на противоположную сторону улицы и сопровождаемые звуком наших шагов, двинулись вниз мимо длинного ряда высоких витрин.
Дойдя до перекрёстка, мы свернули на право, и устремились вниз, по узкой дорожке, протянувшейся вдоль чугунной ограды, по обе стороны, от которой, протянулась плотная стена из акаций и шиповника. Местами кусты размыкались, и тогда взору открывалось довольно широкое, сплошь, заросшее репейником и высокой травой, пространство, в самом центре которого возвышалось, выложенное из белого кирпича, двухэтажное здание. Судя по всему, здесь должен был располагаться детский садик. К этому выводу приглашали: невысокий сложенный из потемневших от времени брёвен, теремок, из недр которого выплёскивалась и исчезала в высокой траве металлическая горка, двойные качели и пара, сваренных из труб, полукруглых сфер, (память о подобных конструкциях хранилась у с детства на левом плече в виде небольшого, продолговатого шрама). Подобно древним языческим идолам, то тут, то там возвышались над травой, похожие на языческих идолов полуистлевшие, деревянные зверушки и сказочные персонажи. В центре всего этого, покрытого пятнами бурой ржавчины, великолепия, желтел огороженный полусгнившими досками, квадрат песочницы.
Скользя взглядом по причудливо изогнутыми прутьям ограды, я вдруг вспомнил, что по словам моего спутника первый из убитых им мародёров был сварщиком. Шагая по ровно уложенному асфальту я вспоминал мутные лужи и кучи экскрементов, покрывавших всю территорию посёлка. Я вспоминал его обитателей. Всматриваясь в их лица мысленным взором, я тщился разглядеть за их идиотскими улыбками хоть что-то говорило бы о том, кем все они были прежде, и не мог. Сварщики, каменщики, штукатуры, электрики, водители, безвозвратно канули в небытие. На их место пришли безумные дикари, взирающие алчными газами на нанизанную на вертел собачью тушу.
Миновав небольшую площадь, мы, минут пятнадцать шли по широкому проспекту мимо кафе, и ресторанов, библиотек и магазинов, аптек и парикмахерских так и не дождавшихся своих посетителей.
Наконец, мы вышли на узкую опрятную улочку, состоящую из одних кирпичных пятиэтажек.
Когда мы проходили мимо длинного жёлтого дома, я мимоходом скользнул взглядом по окнам первого этажа, и, хотя это зрительное «путешествие» продлилось всего пару секунд, но для моей фантазии этого оказалось вполне достаточно, чтобы пробудившиеся от своего вечного сна, мертвецы, покинув свои засыпанные солью, тесные пристанища, и приникнув к окнам, устремили на меня, свои наполненные холодным мраком, глазницы. И сотни тихих голосов, зашелестели наперебой: «Куда ты? Оставайся с нами. Успокойся. Живи вечно. Оставайся».
У меня неприятно засосало под ложечкой. Усилием воли я взял себя в руки. В торт же миг мертвецы вернулись в небытие, а тихий шёпот превратился в то, чем и являлся на самом деле - шелест листвы.
Вскоре мы свернули в один из дворов, и пройдя мимо исходящих шмелиным гулом зарослей сумасшедшей сирени, остановились возле металлического гаража - точной копии того, в котором некогда несчастный проповедник хотел устроить храм.
Осмотревшись по сторонам, мой спутник вынул из кармана уже знакомую мне связку ключей.
Наблюдая за тем, как он, сердито посапывая, старательно подбирает нужный ключ, я чувствовал, как моё сердце заполняет жалость к этому человеку.
В каждом его движении, в его нескладной фигуре, в покрасневших, как на морозе, щеках было что-то настолько детское, настолько беззащитное, что я вдруг со всей ясностью осознал, что, если я уеду не сделав перед этим хотя бы попытки уговорить его отправится со мной, меня до конца моих дней будут терзать угрызения совести как если бы я оставил на дороге сбитого мною ребёнка.
Приблизившись к нему, я положил ладонь ему на плечо:
- Послушай, Коля, - сказал я, - поехали со мной.
Повернувшись, он с минуту внимательно смотрел мне в глаза. На миг мне показалось, что моё предложение по-настоящему заинтересовало его и подумав немного он ответит согласием. Однако я ошибся. Грустно улыбнувшись, он покачал головой:
- Нет. Не могу. Они, - он кивком указал в сторону близлежащего дома, - без меня пропадут. Если я уеду с тобой, кто о них позаботится?
Я хотел было, пустится в дальнейшие уговоры, но в последний момент отказался от своего намерения, осознав со всей ясностью, что между ним и тем весёлым и циничным миром, откуда прибыл я давно пролегла такая же бездонная пропасть как и между этими улицами и обитателями окрестных посёлков, что для многих моих сограждан он, с его окаменевшими с годами представлениями о долге и ответственности, будет являть собой куда большего мертвеца, нежели для него самого безмолвные обитатели этого города.
И всё-таки мне не хотелось покидать город, не сделав перед этим для него хоть что-нибудь приятное. Вспомнив, с каким восторгом Коля говорил о моём мерседесе, я предложил ему прокатится со мной. Он охотно принял моё предложение.
Выкатив на центральный проспект, я направил свой автомобиль вдоль длинной череды чугунных оград, над которыми нависали зелёные клубы разросшихся акаций. Изредка я поглядывал на моего пассажира. Он смотрел в окно с восторгом, словно видел эти улицы впервые. Впрочем, в каком-то смысле так оно и было. Потом я с грустью подумал о том, что спустя каких-нибудь несколько минут мы навсегда расстанемся. Я отправлюсь дальше, а он останется здесь. Обречённый как военный трубач, он изо дня в день, Набросив на свои тщедушные плечи старенькую целинку и вооружившись отрезком ржавой водопроводной трубы, обходить улицы города.
Когда, покинув пределы городской черты, мы выкатили на трассу, Коля попросил меня высадить его.
После короткого прощания, я вынул из салона один из пакетов с продуктами, и вручил его Николаю. Взяв пакет обеими руками, он словно, младенца прижал его к груди. На его губах сияла счастливая улыбка.
Вернувшись за руль, я завёл двигатель.
Какое-то время я мог видеть в зеркало заднего обзора его тщедушный силуэт, проступающий сквозь поднятую колёсами пылевую взвесь.
Вскоре дорога пошла под уклон, и я потерял его из виду.
Я увидел его вновь, шагающим в сторону города. Лучи солнца, отражаясь в окнах домов, делали их похожими на наполненные слезами глаза.
Глава двадцать шестая.
Вбирая под колёса километр за километром дорожного полотна, мой мерседес вновь уносил меня на восток. Пейзаж за окном колыхался в волнах горячего воздуха. Бескрайние поля неудержимой жёлтой лавиной растекались по сторонам от дороги, устремляясь в золотящуюся в солнечных лучах, даль, чтобы у самого горизонта сомкнуться с пронзительно голубеющими небесами. Спустя, примерно, полчаса я сделал остановку дабы отдохнуть и подкрепиться.
Вынув из салона один из пакетов, я, предвкушая наслаждение, принялся неспеша вынимать и раскладывать перед собой на траве его содержимое.
Вскоре пустой пакет был отложен в сторону. Окинув взглядом раскинувшийся на траве, передо мной, пёстрый натюрморт, я внезапно осознал до чего я голоден.
Соорудив пару бутербродов с сыром и вяленым мясом, я приступил к трапезе.
Несмотря на то, что хлеб успел несколько подсохнуть, а сок (на этот раз остановил свой выбор на апельсиновом) был тёплым это обстоятельство ничуть не испортило мне аппетит.
Когда я продолжил путь на душе у меня было легко и приятно. Я снова был сыт и абсолютно свободен.
Спустя часа два вдали что-то блеснуло. Это было небольшое озерцо. Оно раскинулось на дне неглубокой ложбины, с обрывистыми берегами. Съехав на обочину, я заглушил двигатель.
Покинув салон, я направился к воде.
Не дойдя нескольких метров до края ложбины, я остановился. Пройдясь взглядом по неподвижной, словно зеркало поверхности озера, я, признаться не без некоторой внутренней борьбы, счёл его мутную покрытую пятнами тины, воду, вполне пригодной для купания.
Постояв с минуту, я принялся неспеша раздеваться.
Спустя мгновение я, предвкушая наслаждение, вошёл в тёплую воду, которая тут же окрасилась в желтовато-бурый цвет.
Постояв с минуту, я хотел было нырнуть с головой, однако в последний момент что-то меня удержало от этого шага.
Ограничившись лёгким омовением, я вышел на берег и опустился на траву.
Обсохнув, я оделся вернулся к машине.
Прежде чем продолжить путь я подкрепился бутербродом с непостижимо вкусным сыром и сырокопчёной колбасой.
Солнце уже миновало зенит, когда вдали показался лес. Тонкой, тёмной линией едва проступающей сквозь бледно-жёлтые клубы пылевой взвеси, протянулся он по кромке горизонта, отделяя, измученную зноем, землю от неба.
Перед тем как нырнуть в лесную чащу, дорога довольно долго шла по редкому подлеску. Словно сподвигнутые общим тайным намерением, деревья местами подступали к дорожному полотну, разливая на асфальте серые кляксы теней.
Вскоре деревья отступили и по обе стороны от дороги потянулся густой малинник, в плотных, увитых паутинами пахучих завязях которого изредка, ярко алели всполохи цветущего кипрея.
По мере моего продвижения, малинник становился всё реже, в то время как кипрея, напротив, становилось всё больше, и вскоре всё, видимое глазу пространство по обеим сторонам от дороги было охвачено его ярким заревом, среди которого редкие неказистые деревца, похожие на гигантские гнёзда, кустарники, и, поросшие буроватым мхом, камни казались чем-то чужеродным.
Мало по малу эта огненная лавина начала сходить на нет. Последние её струи, обогнув покатый холм, на вершине которого, гигантской бородавкой, возвышался муравейник, стекли в овраг. Словно длинный, глубокий порез протянулся он на несколько десятков метров по левую сторону от дороги, чтобы затем свернув, исчезнуть в чаще.
Остановившись, я заглушил двигатель, и откинувшись на спинку сидения, закрыл глаза, отдавшись во власть сладостной неге. Затем, покинув салон, я в течении нескольких минут прохаживался рядом с машиной, с наслаждением вдыхая тёплый, настоянный на аромате ландыша и хвои, воздух. Внезапно моё внимание привлекли странные звуки. Остановившись, я прислушался. Складывалось впечатление, что где-то, неподалёку, всхлипывает маленький ребёнок. Постояв немного, я направился в ту сторону, откуда доносились звуки.
Когда, раздвигая руками упругие стебли кипрея и каких-то чахлых кустов, я приблизился к краю оврага, моё сердце наполнилось восторгом: по дну, огибая поросшие мхом валуны и небольшие, поросшие ярко-зелёной травой островки, бодро струился ручей.
Вернувшись к машине, я достал из салона флягу. Захлопнув дверь, я направился в сторону оврага. По пути скрутив с фляги крышку, я выпростал на землю всё её содержимое.
Устремившись вдоль русла оврага, я попутно осматривал его, покрытые густым крапом многочисленных нор, склоны в поисках удобного места для спуска. Наконец мне повезло: в одном месте, из желтоватой, глинистой земли выступали толстые, покрытые буроватой корой, корни. Подобно причудливо изгибающимся змеям, они сбегали вниз по склону, чтобы, достигнув дна оврага, вновь нырнуть под землю.
Осторожно переставляя ноги с одного корня на другой, я устремился вниз.
Достигнув дна оврага, я, опустился на корточки. Положив флягу на продолговатый, поросший мхом валун, похожий на окаменевшую в незапамятные времена грушу, я зачерпнул пригоршней кристально чистую, обжигающе-холодную воду и утолил жажду. Второй пригоршней я умыл лицо.
Затем взяв с камня флягу я ловким движением скрутил с горлышка крышку. Предварительно прополоскав флягу, я погрузил её в ручей.
Пока моя фляга, недовольно бурча, наполнялась водой, я любовался волшебной игрой солнечного света на каменистом дне. Преломлённый толщей воды он создавал на дне причудливый узор, похожий на колышущуюся сеть. Я не смог сдержать улыбки, вспомнив, как в далёком детстве, рассевшись по берегам текущих по обочинам весенних ручьёв, мы с друзьями вновь и вновь погружали покрасневшие от холода руки в мутноватую воду, за очередным «самоцветом», который тёмные недра карманов наших курток и пальто неизменно превращали в грубый кусок гранита.
Вернувшись к своему автомобилю, я вытащил из салона пакет с продуктами, и опустившись на пахучую, тёплую траву, принялся раскладывать перед собой его содержимое. Когда пакет был пуст, я какое-то время пребывал в недоумении от того, что среди лежащих передо мной продуктов не было упаковки с вяленным мясом, пока наконец не вспомнил, что сам переложил его в пакет, который отдал Николаю.
Соорудив на скорую руку пару бутербродов с хамоном и сыром, я открыл баночку с морской капуст.
С наслаждением запивая прохладной чистой водой каждый кусок, я думал о том, как, в сущности, мало нужно человеку для счастья.
Утолив голод, я собрал в пакет остатки трапезы, и убрал его в салон, подальше от солнечных лучей.
Усевшись за руль, я перед тем, как завести двигатель, какое-то время сидел, откинувшись на спинку сидения и слушал звуки природы. изредка прикладываясь к фляге.
Я уносился всё дальше и дальше на восток, в то время как солнце опускаясь всё ниже у меня за спиной, окрашивало горизонт, и к вечеру, на закате, высокие перистые облака казались лёгкими мазками на нежно-голубой парче, оставленными каким-то неумелым художником. Чёрные, острые линии теней, отбрасываемые росшими по обочинам деревьями, пересекали холмы словно стрелки указующие продвижения армий на карте.
По обе стороны от дороги, снова, насколько хватало глаз, простирались бескрайние, выжженные зноем, поля.
Когда наступила долгожданная прохлада, я, не желая уступить дороге эти столь желанные мною мгновения, съехал на обочину и заглушил мотор. В течение нескольких минут я сидел неподвижно, подставив лицо под ласковые струи, проникающего сквозь боковое окно ветра, наблюдая за тем, как яркие всполохи зари колышутся в потоках, поднимающегося от земли тёплого воздуха, медленно растворяясь на фоне всё более темнеющего неба.
После лёгкого ужина, состоявшего из огурца, пары кусков хлеба и нескольких ломтиков всё того же хамона, я растянулся на тёплой траве и почти сразу провалился в сон.
Проснулся я от холода. Было тихо и темно. Вот-вот должна была выпасть роса.
Поднявшись с земли, я, поёживаясь, направился к машине.
Прежде чем открыть дверь, я ещё раз обвёл взглядом окружающее меня пространство. Недобрая луна бесшумно стелила по раскинувшимся до самого горизонта, полям, свою мёртвую желтизну.
Мимо, бесшумно полоща во мраке крылья, пронеслась пара летучих мышей.
В салоне, я откинул спинку сидения, и закрыл глаза.
На этот раз я проспал до рассвета.
Покинув салон, я в течении нескольких минут прохаживался возле автомобиля, дожидаясь пока тёплые потоки крови, вымоют из тела остатки тугой, ноющей боли, после чего, при помощи нехитрых гимнастических упражнений я вернул конечностям гибкость.
Затем пришло время завтрака.
Держа в одной руке бутерброд с какой-то неведомой мне, невероятно вкусной копчёной рыбой, а в другой флягу с водой я усиленно работал челюстями устремив при этом взгляд на восток, где над кромкой горизонта уже прочертилась, и теперь медленно наливалась кровью, алая полоса. Поднимаясь всё выше над отдохнувшей землёй, она растворялась в палево-серых оттенках утреннего неба.
Сев за руль, я запустил двигатель и уже хотел было тронуться в путь, однако, в последний момент мой взгляд случайно упал на указатель уровня топлива. Стрелка прибора указывала в самый центр красной линии, отходящей от нуля.
Выключив двигатель, я вынул ключ из замка зажигания и покинул салон.
Открыв багажник, я, кряхтя достал на свет одну из трёх зелёных, жестяных канистр.
Вскоре содержимое канистры переместилось в бак, а сама она вернулась в багажник.
Я уносился всё дальше на восток, оставляя за собой длинный шлейф желтоватой пыли. Проникающий в салон сквозь полу опущенное стекло, прохладный ветерок, бережными касаниями ласкал кожу лица.
Ближе к вечеру, в раскинувшихся по сторонам от дороги пейзажах произошли перемены. Разбросанные по бескрайнему полотну полей, небольшие рощицы, час от часу становились всё больше. Местами, словно осмелев, они почти вплотную подступали к дороге.
Вскоре в дали показалась длинная синеватая, полоска. Неровная, местами утолщаясь она протянулась по горизонту подобно шраму отделяя небо от измученной зноем земли. Это были горы. Едва проступая сквозь колышущуюся в зное пылевую взвесь, они, мере моего приближения к ним, становились всё более величественными, поднимаясь над измученной зноем землёй, облитые всё более густеющей кровью раннего заката, вершины к равнодушно блекнущему небу.
Вскоре за окнами потянулся густой хвойный лес.
Решив, что пришло время немного отдохнуть, я остановился, и заглушив двигатель, вылез из салона.
Какое-то время я прохаживался по обочине в нескольких метрах от машины, с наслаждением погружая стопы в мягкий, похрустывающий мох, который, вырвавшись из чащи, зелёной пеной устремлялся к дороге, обтекая по пути небольшие валуны и ссохшиеся комья буроватой земли.
Я осмотрелся.
Метрах в ста на восток от того места, где стоял мой мерседес начинались густые заросли жимолости. К ним я и устремился.
Обогнув заросли, я обнаружил в той их части, что смотрела на лес, небольшое, открытое пространство, над которым распростёрла свои мохнатые, тяжёлые лапы, огромная, старая ель.
Постояв немного, я вернулся к своему автомобилю, и сев за руль повернул ключ зажигания.
Не прошло и десяти минут, как я, проявляя чудеса маневрирования, загнал свой автомобиль под хвойный навес.
Удалившись от зарослей на десяток шагов, я обернулся дабы убедиться в том, что машина надёжно укрыта от случайных глаз. Найдя результат моих действий вполне удовлетворительным, я отправился побродить по лесу.
Ступая по нежно-зелёной путанке черники и перешагивая через узловатые корни деревьев, я с наслаждением вдыхал тёплый, напоенный ароматом хвои, воздух прислушиваясь к, доносящимся из лесной бездны, звукам. Невидимые пернатые на все голоса наперебой спешили поведать мне о том, как чудесно им живётся в этом мире. Остановившись я поднял глаза вверх: меж тёмно-зелёными тучами сосновых крон струился тоненький, голубой ручеёк небесной лазури.
Спустя примерно час вдали показался просвет. Это была обширная поляна, южную сторону которой, отделяла от леса плотная стена можжевельника, подступающая одним концом вплотную к стволу огромной старой, берёзы. Невольно складывалось ощущение что передо мной не кусты, а причудливая мохнатая занавеска, свисающая на тонкой верёвке, один конец которой привязан к стволу, а другой теряется где-то в чаще. И стоит только поискать как следует и среди уродливых наростов чаги обязательно отыщется узел, стоит отвязать который как вся эта колючая изгородь свалится на землю.
Поборов в себе желание снять обувь, я вступил на ворсистый ковёр из мха и травы и двинулся вперёд. Я шёл медленно, и непрестанно отгоняя от лица докучливую мошкару.
Слышалось яростное стрекотание кузнечиков, пахло медуницей грибной прелью. То тут, то там, на нежно зелёном фоне, раскинувшемся под моими ногами, вспыхивали разноцветные искры лесных цветов.
Едва я достиг середины поляны, как лес наполнился таинственным шёпотом. Спустя мгновение, пожаловал и сам виновник перемен - лёгкий ветерок. Вынырнув из лесной чащи, он пронёсся над поляной, пригнув к земле траву и цветы.
Вскоре всё стихло.
Остановившись, я поднял глаза к небу. Оно было чистым, лишь к северу от зенита, словно отставший от стада барашек, белело крохотное облачко.
Постояв немного, я отправился дальше.
Достигнув края поляны, я остановился. Внезапно мною овладело какое-то странное чувство. Словно я сам того не ведая приблизился к границе, пересеки я которую и возврата назад не будет. Это чувство очень походило на то, которое овладело мной, в самом начале моего путешествия, когда я стоял посреди ночных полей.
Постояв немного, я устремился в чащу.
Отводя руками в стороны тяжёлые ветви, попутно снимая с лица липкие нити паутин, я продвигался всё дальше.
По мере того, как я всё более углублялся в лес, он становился всё темнее.
Решив немного отдохнуть, я остановился и закрыл глаза.
С минуту я простоял неподвижно, слушая птичье многоголосье. Затем, открыв глаза, я прошествовал взглядом по стволу толстой древней сосны к самой её кроне, сквозь которую на землю взирало пронзительно-голубое небо. Вскоре в зону моего обзора вплыла крошечная точка. Это был ястреб. Уцепившись за него, мой взгляд довольно долго скользил по безоблачной глади. Казалось, все окружающее меня живёт одним, единым дыханием, которое, будучи непостижимыми для умов подлунных, тем не менее несёт в себе сквозь века чёткий и размеренный порядок.
Отдохнув, я двинулся дальше.
Поднявшись на поросший черникой и вереском, покатый холм, я огляделся по сторонам. Внезапно моё внимание привлёк яркий блеск, показавшийся меж стволов. Спустившись с холма, я направился в ту сторону.
Вскоре, стоя на поваленном стволе полусгнившей берёзы, вдыхая всей грудью, густой пахнущей гнилью и прелью тёплый воздух, я скользил взглядом по чёрной, зеркальной, усыпанной крупными кувшинками, поверхности небольшого озера.
Над зарослями дикого бересклета, обступившими озеро плотным кольцом, парили глазастые зелёные стрекозы, висели густые тучи крошечных мошек, чьи, крохотные крылышки, вспыхивали и искрились в солнечном свете, словно пытаясь наполнить как можно большим смыслом и красотой своё мимолётное существование.
Внезапно, донёсшийся из леса громкий крик невидимой птицы, заставил меня вздрогнуть. Машинально осмотревшись по сторонам, я спустился на землю и устремился в обратный путь.
Толи густой лесной воздух подействовал на меня расслабляюще, толи путь по лесу и впрямь изрядно утомил меня, однако пересекая поляну в обратном направлении, я вдруг ощутил сильное желание полежать на траве.
В течение нескольких минут я бродил по поляне в поисках подходящего места. Когда же таковое нашлось, я улёгся на тёплую, без умолку жужжащую и стрекочущую траву. Не в силах противится охватившему меня блаженству, я закрыл глаза. В душе у меня царило блаженство, граничащее с абсолютным безмыслием.
Подставив лицо нежным касаниям ветра, и вдыхая полной грудью, аромат раскинувшегося вокруг разнотравья, я думал о том, что возможно, много веков назад, в месте похожем на это, катила повозка, влекомая угрюмым волом, которого вёл некто, навсегда покинувший родные места ради новых плодородных земель или же спасая от смерти себя и своих присных. Встретив на пути ручей, подобный тому, водой которого наполнена моя фляга, он решил сделать остановку.
Пока его жена проворно и деловито раскладывала на траве нехитрую снедь, а дети забавлялись с пойманной в траве живностью, он неспеша распряг вола и отвёл его к воде.
Стоя в стороне, и наблюдая за тем, как уставшее животное жадно втягивает губами прохладную воду, он размышлял над тем, не остаться ли в этих местах навсегда. Когда же пришла ночь, он улёгшись на траву и устремив взор усыпанное пеплом мерцающих миров небо, размышлял о том, как бы сообщить жене и детям о том, что отныне и навсегда это место будет их новым домом. И вот уже на протяжении многих веков их потомки называют то место своей Родиной.
Эта мысль была последней ступенькой, миновав которую, я вступил в благословенные долины сна.
Глава двадцать седьмая.
Проснулся я от того, что кто-то настойчиво тряс меня за плечо.
- Эй. Дорогой мой. Проснитесь пожалуйста! - услышал я над собой чей-то ласковый, вкрадчивый голос.
Я открыл глаза.
Человеку, разбудившему меня на вид, было лет шестьдесят. Он стоял, склонившись надо мной, уперев руки в колени. Крупные черты его, несколько оплывшего, лица, намекали на наличие в его характере темперамента и воли, но в тех пропорциях, которые, чаще всего удерживают личность от поступков, не сочетающихся с личной выгодой. Всем своим видом незнакомец походил на немолодого римского патриция. Курчавое руно чёрных, сальных волос, в которых искрились в лучах юного солнца мелкие бисеринки пота, ниспадало на выпуклый, низкий лоб, на котором, словно чёрные гнёзда, топорщились в разные стороны широкие, густые брови. Большой, мясистый нос, нависал над луком красиво изогнутых губ, нижняя из которых едва не касалась одного из двух его подбородков. Маленькие, похожие на две спелые смородины, глазки смотрели на меня приветливо и вместе с тем изучающе.
Несмотря на царящую духоту, одет незнакомец был в строгий, серый костюм, застёгнутый на все пуговицы. Мизинец левой руки украшал огромный золотой перстень, украшенный крупным изумрудом.
Пребывая в замешательстве от того, что был застигнут в столь неказистом положении, я поднялся на ноги.
-Дорогой друг, - вновь залебезил незнакомец, участливо заглядывая мне в глаза, - прошу вас, заклинаю, ну успокойте вы меня наконец, пожалуйста. Скажите, что с вами всё в порядке. Да не молчите же вы. Не мучайте меня. Скажите же.
-Со мной всё в порядке. - ответил я, несколько смущённый столь энергичным напором.
-Слава богу, - воскликнул он, при этом театрально закатив глаза, и прижав руки к груди. В этот момент изумруд зашёлся в яростных бликах словно радуясь освободившемуся в душе хозяина вакантному месту.
Какое-то время мы молча смотрели друг на друга.
Первым нарушил молчание незнакомец:
-Разрешите представиться, - произнёс он с улыбкой, - меня зовут Михаил Сергеевич Стройненький. Я, являюсь бургомистром славного, древнего города Фейдир. С этими словами он протянул мне пухлую ручонку, с маленькими, похожими на небольшие сардельки, пальцами.
Я представился, отвечая на рукопожатие.
Ладонь моего нового знакомого оказалась настолько мягкой и влажной, что у меня, промелькнула мысль, что сдави я свои пальцы чуть сильнее и из неё закапает влага, однако спустя мгновение от моей уверенности не осталось и следа, ибо в тот миг, когда я, сочтя рукопожатие вполне состоявшимся, уже хотел было отнять руку, пальцы моего нового знакомого, внезапно обретши силу стали медленно, но верно сдавливать мою кисть. Ситуация была престранная. Складывалось впечатление, что мне предлагалось принять участие в каком-то глупом состязании. Пребывая в недоумении, я посмотрел на наши кисти после чего поднял взгляд на моего нового знакомого. Тот продолжал широко улыбаться.
Не берусь сказать, что в тот миг возымело на меня большее действие: его ли улыбка, которая с каждым казалась мне всё менее приятной, или же всё более усиливающаяся боль, но, в конце концов я решил принять брошенный мне вызов, однако при первых же моих усилиях, кисть моего соперника внезапно безвольно обмякла.
Пока он пристально осматривал свою ладонь, я, пользуясь моментом, быстрым движением отёр свою о штанину.
Закончив осмотр своей длани, бургомистр вынул из бокового кармана пиджака маленький белый платочек, и принялся старательно отирать палец за пальцем только, что осмотренной им кисти. Его оплывшее раскрасневшееся лицо хранило при этом выражение крайнего омерзения. При каждом его движении, огромный изумруд, поблёскивал с тусклой и мёртвой значительностью.
-Терпеть не могу всю эту формалистику, - благодушно произнёс бургомистр, пристально осматривая, только что вытертый им мизинец, - но тут уж ничего не поделаешь. Положение обязывает.
Спустя мгновение сложенный вчетверо платочек вернулся в карман пиджака.
-Ну что-же, - громко воскликнул он, при этом звонко хлопнув в ладоши, -Теперь, когда последние формальности улажены, я прошу вас, дорогой Алексей Иванович, не отказать мне в радости принять вас в качестве гостя в моём скромном доме дабы иметь счастье преломить с вами хлеб насущный.
Я, хоть и не без некоторых душевных колебаний, принял его приглашение.
- Прекрасно, - воскликнул он, - снова громко хлопнув в ладоши. Глядя на него, можно было подумать, что моё согласие помогло ему разрешить какую-то неимоверно сложную задачу, над которой он размышлял много дней.
-Ах да, чуть не забыл! - он поднял вверх обе ладони, словно ища со мной примирения, - Прежде чем мы тронемся в путь, позвольте мне, Алексей Иванович, задать вам ещё пару вопросов?
- Пожалуйста.
- Скажите, - он, чуть прищурившись, склонил голову на бок, - Вы местный?
- Нет.
-А откуда вы? Если это конечно не секрет?
- Не секрет. Я из Москвы.
- Из Москвы? Хм… - он отступил на шаг, и сложив руки на груди, с минуту скользил по мне оценивающим взглядом, словно ища на мне подтверждения моим словам.
- Ну что же, из Москвы так из Москвы! - воскликнул он, широко улыбнувшись при этом в очередной раз звонко хлопнув в ладоши, -Следуйте за мной, Алексей Иванович. Моя машина ждёт нас совсем недалеко отсюда.
-Кстати, Алексей Иванович, - обратился ко мне бургомистр, не поворачивая головы, когда мы шли по вьющейся меж вековых сосен, усыпанной пожелтевшей хвоей, дорожке, - позвольте, поинтересоваться, а что вас привело в наши края?
Я поведал моему новому знакомому о том, что являюсь путешественником, странствующим по дорогам земли. Когда он поинтересовался на чём я путешествую, я, позаигрывав в душе с желанием рассказать ему о своём мерседесе, в результате соврал, что передвигаюсь на попутках и пешком.
Какое-то время мы шли молча.
Первым нарушил молчание мой спутник:
Внезапно остановившись, мой спутник повернулся ко мне и опустил голову:
- Алексей Иванович, - произнёс он, не поднимая головы, - я надеюсь мой последний вопрос не нарушил границ вашей личной свободы? -Замолчав он устремил на меня пристальный взгляд. Это был один из тех взглядов, по которым нельзя точно определить серьёзно настроен ваш собеседник, или же он ломает перед вами комедию.
- Да нет. -ответил я, пожав плечами. - Ничего страшного.
- Слава Богу! - выдохнул он, приложив ладонь к груди. И снова мне было не совсем понятно являлся ли его жест искренним выражением чувств или же кривлянием.
мы продолжили путь перекидываясь ничего не значащими фразами. Мало по малу Стройненький перешёл к изложению программы мероприятий, ожидающих гостя (то есть меня). При этом его лицо приобрело выражение, сладостного предвкушения, словно в тот миг некто, держал перед его глазами раскрытое меню с перечнем изысканных блюд:
-Прежде всего, - вещал он, - вам, дорогой Алексей Иванович необходимо подкрепиться. Вы ведь наверняка проголодались?
Я хотел было соврать, что совершенно не голоден, но мой собеседник, остановившись, жестом руки прервал меня:
-Нет-нет-нет, дражайший гость! - воскликнул он, сердито нахмурив брови, - Так у нас с вами дело не пойдёт. Не спорьте со мной. В конце концов перед вами не кто-нибудь, а официальное лицо, противится решениям которого весьма чревато последствиями! - и он, лукаво улыбнувшись, погрозил мне пальцем. - Так что, вы уж сделайте и мне и себе одолжение дорогой гость: на время вашего пребывания под моей опекой откажитесь от всякого сопротивления, и вверьте свою судьбу в мои руки.
-Вот так-то лучше, - сказал он, когда я широко улыбнувшись, примирительно поднял вверх обе ладони. - Итак, - продолжал бургомистр, - прежде всего, как я уже сказал, угощение. Потом отдых, во время которого, я искренне надеюсь, вы дадите мне возможность насладится беседой с вами. Затем, ужин, после которого, если вы изъявите желание я организую для вас чудную баньку. Потом, вы выспитесь как следует, а завтра, с утра… хм…, впрочем, не будем торопить события, станем жить приятно и медленно. Ну как вам программа Алексей Иванович? Устраивает?
- Вполне, - ответил я, переступая через огромный сосновый корень.
- Ну вот и чудненько!
Остаток пути мы проделали в тишине.
Вынырнув из леса тропа, по которой мы шли взбиралась на покатый холм, сбежав с которого она терялась в зарослях крушины, затопивших низину, отделявшую лес от дороги. Вынырнув из зарослей, тропа огибала огромный чёрный валун, видом напоминавший прилёгшего бегемота и растворялась в придорожной пыли.
Автомобиль моего спутника я увидел сразу. Это был огромный, чёрный внедорожник. Поигрывая на солнце бликами, он стоял посреди дороги.
Глава двадцать восьмая
Должен заметить, что водителем мой новый знакомый оказался весьма неплохим. Наблюдая за тем, как уверенно и ровно, он ведёт автомобиль, мне подумалось, что если он с таким же умением управляет вверенным ему городом, то его жителям можно только позавидовать. Немало приятных штрихов к образу моего нового знакомого добавляла и его общительность. Рядом со мной сидел не человек, а прямо-таки сгусток хорошего настроения. Едва окончив, одну забавную историю, он сразу начинал следующую. Кроме скабрезных подробностей, которыми изобиловали многие его истории, меня, признаться, несколько смущала его манера рассказчика то и дело прервав повествование на какой-нибудь пикантной детали поворачиваться ко мне в поисках моей реакции. И лишь после того, как я, когда вполне искренне, а когда и через силу изображал на лице вежливую улыбку, он продолжал прерванный рассказ. В конце концов, дошло до того, что, когда, закончив рассказывать щекотливую историю, приключившуюся с одной его знакомой, он в очередной раз устремил на меня взгляд полный ожидания, я демонстративно с каменным лицом продолжал смотреть вперёд. Впрочем, мой, надо признать, довольно невежливый демарш, ничуть не обескуражил моего словоохотливого спутника. Шутки и забавные истории продолжали сыпаться из него словно из рога изобилия.
Неизвестно чем бы всё кончилось, если бы в дело не вступил закон больших чисел. Несколько шуток, моего нового знакомого заставили меня вполне искренне расхохотаться, а вместе со смехом сошла на нет и лёгкая настороженность, хранящаяся в моей душе ещё с момента нашего молчаливого состязания в лесу.
«Терпимей надо быть к недостаткам людей, милостивый государь Алексей Иванович, терпимей. Вы ведь в конце концов тоже не святой. Ну многословен, ну велеречив. Ну и что из того? Может человеку не с кем было выговорится, и он, увидев в тебе родственную душу, решил открыться перед тобой? Последняя мысль заставила меня ощутить укол совести. Ещё будучи студентом, я слышал от одного моего знакомого, работавшего психиатром в одной из крупных подмосковных лечебниц, что за многословностью, очень часто скрываются измученные одиночеством души.
Глядя в окно, на проплывающие мимо дома, я находил архитектуру города Фейдир довольно однообразной, а местами даже убогой. Эту убогость не могли скрыть даже свежеотремонтированные фасады зданий. Боковые же стены были покрыты облупившейся штукатуркой, которую, точно застывшие навеки отблески, мелькнувших некогда молний, пересекали длинные трещины. Впрочем, справедливости ради должен заметить, что улицы и тротуары выглядели вполне ухоженными.
Должно быть вследствие сильной жары, людей на лицах было не очень много.
Вскоре мы свернули на широкий проспект, упёршийся в довольно обширную, вымощенную серой брусчаткой, площадь, в центре которой возвышалось великолепное, выложенное из красного кирпича, здание храма. Очевидно, заметив мой интерес, бургомистр поинтересовался, не желательно ли мне осмотреть храм изнутри, и получив от меня вежливый отказ и уверение, что для меня вполне достаточно будет внешнего осмотра, он остановил автомобиль.
Признаться, никогда прежде мне не приходилось видеть столь величественных строений. Поднимающиеся ввысь стены, поражали причудливостью кладки. Солнечные лучи, отражённые полированным золотом многочисленных маковок, увенчанных распятиями, искрились сияющими нимбами на фоне голубого, безоблачного неба. Аккуратно остриженные кусты сирени, плотной стеной огибая здание храма, подступали вплотную к широкой, мраморной лестнице, ведущей на просторную, открытую террасу, раскинувшуюся перед входом.
По одну сторону от массивных дверей стоял стол, на котором была разложена всевозможная, церковная утварь, за столом сидела седая старушка благообразного вида. Чуть в стороне от стола, группа подростков, (судя по однообразию их одежды, можно было предположить, что это учащиеся какого-нибудь местного элитного колледжа или гимназии), обступила грузного, краснолицего священника, в мятой скуфье. Я не смог сдержать улыбки глядя на то, с каким благоговением подростки, открыв рты, внимали старику, который, обводя грозным взором молодую паству, самозабвенно о чём-то разглагольствовал при этом, воздев при этом правую руку к небу, пока левая неспеша скользила по длинной окладистой бороде.
В нескольких метрах от ребят, стояла, прижимая к груди зелёную папку, высокая красавица в обтягивающих белых шортах и жёлтом топике с глубоким декольте. Напротив неё расположился молодой, белокурый, бородач, в кожаной безрукавке, надетой на голое тело, и развратнейше рваных джинсах. Оба были увлечены беседой.
Левую руку бородач держал в кармане, а в правой он сжимал баночку с каким-то напитком, к которой то и дело прикладывался. О том, что в баночке не лимонад, можно было заключить, по тому выражению, которое принимало его лицо после каждого вновь сделанного глотка.
Глядя на этих двоих, нетрудно было заключить, что из всех возможных в этом мире тем тема духовности этих двоих занимает меньше всего. Моя уверенность ещё более окрепла после того, как, приняв баночку из рук бородача, красавица поднесла её к губам и сделала несколько внушительных глотков, в то время пока бородач, пользуясь моментом, блуждал алчным взглядом по её фигуре.
Вернув баночку собеседнику, девушка вытерла губы тыльной стороной ладони, после чего они продолжили прерванный разговор.
Я снова перевёл взгляд на храм. Осматривая это грандиозное строение, я вдруг вспомнил старый металлический гараж, выгоревший изнутри, и примотанный к гусаку крест из двух, скреплённых, проволокой обгоревших досок, и в тот же миг душевный восторг, рождённый эстетическим наслаждением от созерцаемой мною красоты, словно споткнувшись обо что-то в моей душе, стал постепенно угасать. Едва слышно, чтобы скрыть дрожь в голосе, я произнёс:
-Большое спасибо Михаил Сергеевич, - сказал я, отворачиваясь от окна, - Достаточно. Я вполне насладился зрелищем.
Мы продолжили путь.
Должно быть моя, перемена в настроении не укрылась от моего спутника. Он то и дело бросал на меня осторожные взгляды.
Когда, миновав площадь, мы свернули на широкий, залитый солнечным светом, проспект, мой спутник попросил меня высказать моё мнение относительно храма.
- Я восхищён, - ответил я, и посмотрев в боковое зеркало я скользнул взглядом по одинокой маковке, за секунду до того, как она скрылась из виду, я добавил, - и вместе с тем не могу не заметить, что пребываю в некоторой растерянности.
-Вот как? - он бросил на меня удивлённый взгляд. -Но почему?
Я ответил не сразу. Признаться, в тот момент моё душевное состояние отнюдь не располагало к пространной дискуссии, но, вместе с тем, мне не хотелось упустить возможность реабилитироваться в глазах человека в гости, к которому я ехал.
- Мне думается, Михаил Сергеевич, что эстетическое чувство, чем бы оно не было вызвано, не должно затмевать собою жизнь.
- Интересная мысль, - произнёс бургомистр, виртуозно встроившись в ряд перед этим лихо подрезав карету скорой помощи. - Не хотите развить её?
- С удовольствием, - ответил я, не испытывая при этом никакого удовольствия. - Мне думается, уважаемый Михаил Сергеевич, что возводить грандиозные храмы в городе, в котором имеется хоть одно жилое здание, нуждающееся в немедленном ремонте, это всё равно, что в голодающей стране транслировать по телеэкрану кулинарные шоу. Я хотел было на этом завершить свой ответ, однако, в последний момент, решив, что моё последнее замечание могло обидеть моего собеседника, я поспешно добавил: - Впрочем, справедливость, как мне кажется, в этом мире всегда была большой редкостью.
Повисла длинная пауза, в течении которой я, внутренне кляня свою несдержанность, выискивал в уме вариант, как бы вернуть беседу в прежнее русло. Конец моим терзаниям положил сам Стройненький:
- Про кулинарное шоу, это вы Алексей Иванович весьма ловко подметили, - сказал он неожиданно бодрым голосом, одарив при этом меня широкой улыбкой. - Надо будет запомнить, однако, берясь судить, что важнее: условно духовное или же условно мирское и отдавая приоритет последнему, вы дорогой гость, уж простите за откровенность уподобляетесь обычному, наивному обывателю. Позволю заметить, что выраженная вами позиция представляется мне в высшей степени поверхностной, ибо она не учитывает очень многих скрытых переменных в том, весьма сложном уравнении, какое являет собою наша жизнь. Говорю вам об этом как человек некогда посвятивший размышлениям на обсуждаемую нами тему не один час.
Повисла довольно длинная неприятная пауза в течении которой я раз за разом прогонял в сознании свои слова, силясь найти в них что-либо, что выглядело бы глупым и наивным.
-Хотите Алексей Иванович я поделюсь с вами своим мнением? - ворвался в мои размышления голос моего спутника.
- С удовольствием послушаю, - ответил я.
В этот момент наш автомобиль остановился у перехода, несколько парку минут мы провели в тишине, пропуская двух женщин: сгорбленную старуху, которая, не поднимая глаз от земли, с трудом переставляя ноги, тащила за собой нелепого вида коляску на которой стояли опершись друг на друга, два мешка с картошкой (в одном из мешков имелась дыра, в которую на половину высовывался пупырчатый клубень), и молодую, белокурую красавицу в замечательно красивом голубом платье, которая, грациозно вышагивая, то и дело бросала оценивающие взгляды на наш внедорожник.
-Прежде чем начать, - сказал Стройненький когда мы тронулись в путь, - я хотел бы остановиться на двух весьма немаловажных аспектах: во-первых: я не хочу вас обманывать утверждая, что во вверенном мне городе совсем нет проблем. Отнюдь. Их у нас хоть отбавляй. В конце концов кому как не мне об этом знать. Впрочем, если вам когда-нибудь в ваших странствиях случится попасть в город, где не будет никаких проблем, то уж не сочтите за труд известите меня о нём. С удовольствием наведаюсь. А во-вторых: я не согласен с вашим мнением относительно того, что справедливость это - большая редкость в нашем мире. Отнюдь. Несмотря на то, что мы, люди, постарались на славу чтобы справедливость навсегда покинула грешную земную юдоль, как некогда весьма точно заметил Лопе де Вега, я глубоко убеждён, что ею пропитано всё вокруг. Она сопровождает нас на каждом шагу, и пребудет с родом человеческим во веки веков. Впрочем, к этому разговору мы с вами вернёмся чуть позже, а сейчас я предлагаю углубится в тему духовности и важности её места в жизни общества. Итак, если я правильно понял, вас покоробило то обстоятельство, что гигантские средства, которые могли бы быть направленны на улучшение жизни горожан, власть, в лице, в том числе, и вашего покорного слуги, пустила на вычурную архитектуру, религиозные атрибуты и вдохновенное словоблудие. Если не цепляться к деталям, я верно изложил суть ваших сетований? - Он замолчал, ожидая моего ответа.
- Верно, - ответил я.
-Прежде чем изложить вам своё видение этого вопроса, -начал мой спутник, - я хочу напомнить, что все мы родом из детства. Именно тогда, в далёком детстве произошла моя первая встреча с религией, и встреча эта, надо признать, для последней не прошла впустую. Если хотите улыбнуться Алексей Иванович, - он посмотрел на меня, - я не возражаю. Я, признаться, и сам не в силах сдержать смех, вспоминая как распахнув, до дозволенных природой, пределов свои детские глаза я внимал хитрожопым стариканам, которые, оглаживая бороды, попутно выбирая из них хлебные крошки, изливали на нас школоту разбавленную в похмельном перегаре чушь про воскресенье из мёртвых, девиц, забеременевших воздушно-капельным путём и тому подобную чушь. Стыдно признаваться в подобном, но, как говорится, что было то было. Впрочем, тогда же, в детстве, произошло моё возвращение на твёрдую землю. Он замолчал.
Обогнув огромную, оклеенную пёстрыми афишами, тумбу, мы свернули на узкую, выложенную фигурной брусчаткой, тенистую улочку и устремились вдоль вытянувшихся в две шеренги по обе стороны от дороги раскидистых лип.
-Будучи от природы человеком очень недоверчивым, - продолжал бургомистр, - я имел обыкновение донимать своих духовных наставников, неудобными вопросами. Вопросов, увы, было гораздо больше, чем ответов. И хотя моё детство давно позади, и всё что сейчас у меня вызывает вся эта сусальная муть, это скука и раздражение, тем не менее, доверительно сообщу вам, что нет в этом городе более ревностного защитника церкви, чем ваш покорный слуга. Мою теперешнюю позицию по данному вопросу, пожалуй, наилучшим образом выражает фраза, некогда высказанная одним, весьма неглупым, французом: «Если бы Бога не было, его непременно следовало бы выдумать». Со школьных лет, видя с каким сыновним почтением мои одноклассники внимают всем этим сказкам, я твёрдо уяснил для себя, что человеческая вера, или говоря медицинским языком - мнительность, - это весьма и весьма полезный инструмент, пренебрежение которым, является апофеозом бесхозяйственности. Что же касается моего отношения к церковной морали, то я давно для себя твёрдо уяснил, что если ты умён, если твои горизонты поддаются регулировке, ничто не мешает тебе жить так, как тебе хочется, при этом не только не вступая в противоречия с богом, но также и усматривая в каждом предпринятом тобою усилии, вознаграждённым удачей, Его святой промысел. Вы не представляете себе, дорогой гость, какая это свобода. Оторопь охватывает от того, какой простор для фантазии предоставляет подобный взгляд на вещи. Возможно, Алексей Иванович в моих словах вам слышится цинизм, не совместимый с божьими заповедями, однако если мы с вами, трезвым взглядом проследим путь, который проделала колесница истории до наших дней, то обнаружим, что весь он состоит из преодолений как раз тех нескольких правил, которые двадцать веков назад огласил собравшимся у подножья горы сын плотника. И впряжены в ту колесницу на протяжении всего этого времени были не белые, нежные кони, а свора хищных инстинктов, подстёгиваемых жгучим осознанием скоротечности человеческой жизни. Однако давайте вернёмся к вашей реплике относительно того, что важнее: удобства человека при его земной жизни или же его вера в лучшую жизнь, ожидающую его в посмертии в качестве награды за тяготы и лишения, с кротким смирением претерпеваемые им на земле. Что ж дорогой гость, буду с вами до конца откровенен: будь я простым обывателем, то сверяя сумму проблем, с которыми человеку приходится сталкиваться ежедневно с суммами отпускаемыми властями на содержание церквей и храмов и прочих богоугодных учреждений коим несть числа, я был бы немало возмущён подобным, положением вещей. Повторюсь, это лишь в том случае если бы я смотрел на дело взором обывателя, ибо с точки зрения обывателя, существа, говоря откровенно, по преимуществу, весьма недалёкого, конформного, остро реагирующего на сиюминутные раздражители, все эти миллионы бюджетных средств, все эти умственные усилия, все эти неимоверные человеко-часы, застывшие в кладке, ковке, литье и резьбе, кажутся потраченными впустую. Однако, стоит только очистить глаза от птичьего помёта и, вознёсшись в умственном полёте над миром, взглянуть на жизнь оттуда, - он указал пальцем вверх - и уверяю вас, дорогой гость, весьма многое из того, что в низу виделось простым, предстанет перед нами в весьма неоднозначном свете, именно поэтому я, к слову сказать, взирающий на жизнь с высоты занимаемого мною поста, оставаясь в душе убеждённым материалистом, тем не менее, прилагаю немалые усилия для того, чтобы табуны божьи тучнели день ото дня. Более того, я нахожу, что каждый, кто каким бы то ни было образом причастен к управлению людскими массами, ох, до чего же я не люблю это словосочетание, - он поморщился - должен, а точнее просто обязан, помогать всеми силами церкви, как институту, призванному неустанно взращивать и культивировать в людях смирение. В этом случае не следует скупиться, ибо любые затраты в дальнейшем окупится сторицей. Поверьте мне, дорогой гость, не нужно быть гением для того, чтобы из отголосков белого шума, оставленного в голове религиозного обывателя церковными песнопениями и молитвами складывать необходимую текущему моменту музыку, будь то бравый марш, сопровождающий стройные колонны умирать на далёкие рубежи или нежный ноктюрн, обдающий душу обывателя нежной грустью, случись тому заглянуть в пустой холодильник. Впрочем, об этом мы побеседуем с вами как-нибудь в другой раз. А от скольких трудов и забот освободила меня церковь оттянув к себе часть недовольных жизнью граждан, предоставив им возможность выплакаться в сотканные их собственными умами жилетки. Пройдёт, думается мне, лет, эдак, пятьдесят или, скажем, сто, и терпение окончательно встроится в генотип моего народа, тогда как всякого рода поиски справедливости в земной юдоли останутся уделом блаженных. И в самом деле, чего её искать, когда её никто от тебя не прячет? Когда её цитадель-храм божий, на центральной площади стоит. Из любого конца города его видно. Случилось так, что обидел тебя сирого и убогого лихоимец какой из облечённых властью, взнуздай обиду, стерпи, нечего воду мутить, а коли терпеть не в мочь, так ступай в храм: запали свечку копеечную, постой в окружении таких же как ты убогих и обиженных, послушай блеяний старичка пахнущего густым перегаром, погляди на унылые лики святых икон, отогрей душу, а после, осени себя крестным знамением, и снова ныряй в гущу суеты мирской. И должен вам признаться Алексей Иванович, я, как бургомистр Фейдира, усматриваю в подобном положении вещей великое благо для вверенного мне города. Терпение и смирение, дорогой гость, вот те две твердыни, на которых зиждется благоденствие вверенного мне города, а о том, что появление в жизни обывателя всяческих благ, за которые он благодарит небо или напастей, от которых он ищет спасения в своей тёмной вере, это всего лишь следствие достаточности отпускаемого из бюджета финансирования, ему думать совсем не обязательно.
Ещё несколько минут мы ехали в тишине.
Размышляя над услышанным, я никак не мог отделаться от странного ощущения. Мне снова сделалось, несколько неуютно в обществе этого человека. Всё что он говорил, было пронизано холодной логикой, не имеющей ни одного слабого места, которые, чаще всего, придают любой беседе определённую теплоту. Подобным образом, наверное, мог бы рассуждать сам дьявол.
-Знаете Алексей Иванович, каким был мой первый указ по вступлении в должность? - нарушил молчание бургомистр, и, хотя в тот миг взгляд моего собеседника был устремлён в сторону, я на всякий случай, пожал плечами. -Я распорядился выделить в городском бюджете отдельную статью на религиозное воспитание подрастающего поколения. И с тех пор ревностно слежу за тем, чтобы она регулярно пополнялась, даже когда денег не хватает на детские сады и учебные заведения. На мой взгляд это вполне оправданный шаг, ведь слепая вера, (в прочем, бывает ли вера иной?) приходит туда, где отступает рациональное знание. Нам в Фейдире не столько нужны умные граждане, сколько знающие. Как говорится: почувствуйте разницу. Выражаясь иначе, я, как бургомистр, заинтересован не в открывателях новых, призрачных горизонтов, а в охранителях старых, надёжных границ, простите за невольный каламбур. Я, конечно, не культивирую специально фанатизм, крайности, как известно, всегда очень опасны. Я, выражаясь фигурально, всего-навсего не тороплюсь воздвигать преграды на пути упоительных заблуждений. Не скрою, в подобном положении вещей имеется не малая доля и моего личного интереса. Находясь там, - он поднял указательный палец вверх - чувствуешь себя гораздо спокойнее, когда там, - он указал пальцем вниз - царят не сомнения и любопытство, а сумрачная догма и покрытые мхом, предрассудки. Впрочем, должен заметить, что и учебные заведения в Фейдире в этом смысле не отстают от церкви. Той догматичности, с которой подходят многие светские учителя к образованию будущих граждан нашего города, позавидовала бы, мне думается, самая дремучая семинария. Доверительно признаюсь вам, дорогой Алексей Иванович, что всякий раз, когда я вижу перед собой человека, до конца, уверенного в тех знаниях, которые он вынес из одного из наших учебных заведений, моё усталое сердце наполняется радостью и покоем.
В этот момент мы проезжали мимо роскошного ресторана. Замолчав, мой собеседник скользнул взглядом по группе довольно фривольно разодетых девиц, которые, сбившись в пёструю стайку, восхищёнными взглядами осматривали припаркованные у входа, роскошные авто
-Причём заметьте, дорогой Алексей Иванович, - продолжил бургомистр, когда ресторан остался позади, - в своей речи я не единым словом ни обмолвился ни о добре, ни о зле, и это совсем не случайно, поскольку по моему глубочайшему убеждению, как первое, так и второе это, по сути, не более чем производные от игры света и тени, свершающейся непрерывно в человеческом разуме. Как сказал один священник, оставивший яркий след в истории политики:
«Покажите мне три строчки, написанные самым честным на земле человеком, и я без особого труда найду в них за что его можно шесть раз повесить».
Он замолчал, словно желая дать мне возможность получше прочувствовать красоту высказанной им сентенции.
- Не знаю, как вам, Алексей Иванович, - продолжал он, - а как по мне не добавить не убавить. Кстати, раз уж мы с вами задели честность, я думаю сейчас самое время вернуться к разговору о справедливости. Это будет весьма к месту. Помните мы с вами не сошлись во мнении относительно этого вопроса? - он посмотрел на меня.
Я коротко кивнул.
Он снисходительно улыбнулся:
- Дорогой Алексей Иванович, я берусь утверждать, что справедливость, никогда не покидала этого мира, она всегда будет сопутствовать роду человеческому до скончания всех времён, ибо до тех пор, пока солнце встаёт на востоке и садится на западе, одно и то же деяние один будет находить апофеозом справедливости, а другой вопиющим беззаконием. Весь вопрос заключается в том, кому из двоих принадлежит право на дефиницию. Как говорил Шекспир: «Нет ничего хорошего или плохого, кроме того, что мы считаем хорошим или плохим». Вот, скажем, для примера: некто, облечённый властью после долгого, напряжённого дня, который он целиком посвятил служению людям, возвращается под вечер домой, где его дожидаются: старенькие больные родители, супруга и дети, которым настала пора создавать свои семьи.
Во время ужина, когда вся семья собирается за столом, наш «некто», оглядев своих домочадцев, мысленно обращается к Богу: «Господь всемогущий! Вот прошёл ещё один день, который я, движимый чувством долга, потратил в заботах о стаде Твоём. Прекрасно. Но что же я сделал в течении этого дня для своих близких? Для тех людей, с которыми я делю и стол, и кров, и за кого я, будучи любящим мужем, добрым сыном и заботливым отцом перед миром и Тобою несу прямую ответственность? А случись со мной что, кто позаботится о них? Государство? Общество? Но разве я не вижу своими глазами каков удел тех, кого Ты обошёл своей милостью отдав во власть суете великой? А коли так, то не следует ли мне, отбросив сомнения с усердием взяться за сбор в закрома мои крох малых, осыпаемых хлебами тучными. Хлебами, политыми в том числе и моим потом. Укрепи меня в помыслах моих и укрепи руки мои в закрома загребущие Господи. В конце концов не Тобою ли, сказано: «Спасись сам и вокруг вас спасутся многие»? И избави Господи, сердце моё от сомнения всякого и укрепи его, ибо, вступая на путь сей, понимаю, что буду гоним и презираем миром, как некогда и Ты был гоним и презираем им за слово твоё, но будучи движим не алчностью гнусной, но искренней любовью, которая только одна и есть смысл жизни, уповаю я на помощь Твою Господи. Аминь.». Вот вам, уважаемый Алексей Иванович, наглядный пример того, как вооружившись дефиницией можно облагодетельствовать своих близких, при этом не только не вступая в конфликт с собственной совестью, (он снова негромко хохотнул) но и предстать перед ней защитником заповедей божьих. Ворует не мышь, дорогой гость, ворует нора. Когда в вашей власти участок русла, по которому течёт огромная денежная река, желание сделать из этого потока глоток совершенно непреодолимо, и бороться с этим стремлением ничуть не умнее, чем бороться с ветром. Я, будучи человеком, простите за нескромность, отнюдь не глупым, предпочитаю строить мельницы и натягивать паруса. Эти убеждения я пронёс сквозь годы и не разу за всё это время в них не усомнился.
В этот момент мы снова остановились возле очередного перехода. Воспользовавшись остановкой, мой собеседник, повернулся ко мне лицо и широко улыбнулся:
- Ну как, Алексей Иванович, - произнёс он после короткой паузы - удалось мне вас убедить в разумности шкалы приоритетов, существующей в нашем городе?
Я, хоть и с неохотой, но всё же кивнул.
-Кстати! - воскликнул Стройненький, когда мы тронулись, - Спешу отметить, что моя неустанная забота о церкви не предполагает негативного отношения к атеизму, как может показаться на первый взгляд. Отнюдь. По-настоящему хозяйственный человек должен уметь извлекать пользу из любого проявления жизни, атеисты, коих, замечу в нашем городе не мало в этом смысле не составляют никакого исключения. Все они, давным-давно встроены в уже упомянутое мною уравнение жизни и исполняют весьма немаловажную функцию.
- Если не секрет, какую? - поинтересовался я, не поворачивая головы.
- Не секрет. В частности, они являются чем-то вроде наждаков, на которых ловцы душ человеческих оттачивают свои багры. Вот, к слову, несколько лет назад представители нашего духовенства, обратились ко мне с просьбой, поспособствовать в приобретении времени в радиоэфире, для передачи, в которую они могли бы приглашать для беседы атеистов. Я пошёл им навстречу. Однако в последствии я, поразмышляв немного, предоставил им для этих целей целый канал на телевидении, ибо усмотрел в этом почине пользу великую для общественного благоденствия. Представьте себе, дорогой Алексей Иванович, обычного обывателя, вынужденного изо дня в день, как выразился некогда классик «тлеть в тихом пламени дней». И жизнь то у него горемычного сложилась не слишком удачно, и заначку тщательно им припрятанную, недавно жена нашла, и на работе то у него одни неприятности, и в компании ему всё никак не удаётся анекдот смешно рассказать. И до того всё выходит глупо, что хоть в петлю лезь. С этим намерением наш герой и приходит однажды домой. Ожидая, пока супруга разогреет последний ужин в его жизни, он включает телевизор, и случайно попадает на передачу, в которой дородный батюшка, каверзными вопросами, гоняет несчастного, растерянного атеиста из одного логического угла в другой. Смотрит на всё это наш обыватель и видит, что не всё для него ещё потеряно, ибо как бы глупо не складывалась его жизнь, есть в этом мире кто-то, кто глупее его, а из этого с необходимостью следует, что, каким бы неудачником не считали его окружающие, а и на него у Господа имеются виды, и от мысли этой станет ему легче, и отступит на время от сердца злая ржа тоски смертной. Так что, дорогой мой Алексей Иванович, как видите, в таких сложных и глубоких вопросах как религия, никогда не следует делать поспешных выводов. Впрочем, поспешных выводов не следует делать даже в том случае, когда речь идёт о вещах, которые на первый взгляд кажутся ничтожными. Взять хотя бы такую мелочь, как обычный фантик. Кстати, раз уж я затронул фантик хочу с гордостью вам признаться, что разработал целую теорию, которую я, не мудрствуя лукаво окрестил «Теорией фантика» суть это теории сводится к тому, что вопреки обывательскому представлению в паре «фантик-конфета» главенствующую роль играет как раз фантик. Не возражаете если я потешу своё самолюбие и изложу вам основные положения моей теории?
Я не стал возражать.
-Прекрасно, -улыбнулся бургомистр - Прежде всего дорогой Алексей Иванович, позвольте мне полюбопытствовать, вы любите конфеты?
- Люблю.
- Прекрасно, - произнёс он таким тоном словно, своим ответом, я, сам того не ведая, приблизил себя к расставленной им загодя ловушке. - Я, признаться, тоже. А как, простите, вы поступаете с фантиками?
- Да в общем-то всегда одинаково, - ответил я. - Попросту выбрасываю их, и дело с концом.
-И дело с концом? - медленно произнёс мой собеседник, при этом посмотрев на меня так, словно только-что впервые открыл для себя это словосочетание. В следующую секунду салон наполнился громким хохотом. - И дело с концом. - сквозь смех повторил он. -Увы мой друг мы с вами живём в мире, где всё переплетено, и очень часто бывает так, что конец одного дела, является началом другого. Скажем, смяв и отбросив в сторону фантик вы, тем самым, сами того не подозревая привели в движение множество важных и полезных механизмов, придающих смысл существованию многих людей: Дворников и водителей мусоровозов вы обеспечили работой, чиновников наделили возможностью насладиться заискивающими интонациями, сквозящими в голосах просителей, несметную армию сотрудников коммунальных контор обоих полов и различной степени пышнотелости, наделили упоительным ощущением собственной значимости. А сколько весёлой нервной щекотки подарит брошенный вами фантик шелудивым старухам, которые указывая на него крючковатым пальцами, будут вспоминать свою давно минувшую молодость, в дни которой, дескать, такого безобразия на улицах не было. Я уже не говорю о том, сколько смысла и азарта он вносит в суетные дни разного рода демагогов, начиная от мелких журналистов, рыщущих в поисках жёлтой падали, до спекулирующих на природном стремлении человека к эстетическому идеалу мелкотравчатых уличных болтунов, мнящих себя народными трибунами. Вот видите дорогой гость как много возможностей можно изыскать в самой ничтожной мелочи, если отказаться от привычки смотреть на жизнь через линзу сиюминутных интересов, которая, вполне сносно охватывая ближнюю перспективу, тем не менее не позволяет видеть дальше собственного носа. Теперь уважаемый Алексей Иванович вы понимаете, насколько разными глазами взирают на окружающий мир такие люди как я, и они – последнее слово он сопроводил лёгким жестом головой, сделанным в направление бокового окна, за которым тянулся, запруженный пёстрой толпой, бульвар.
На какое-то время в салоне повисла тишина, в которой слышались лишь тихий шум двигателя и дыхание моего соседа.
Отстояв пару минут на светофоре, мы свернули на широкий, залитый солнцем проспект, и устремились вдоль непрерывной череды больших витрин, мечущих яростные блики. Скользя взглядом от одной витрины к другой, я размышлял над услышанным.
- Не утомил я вас, Алексей Иванович, своей болтовнёй? - ворвался в мои размышления голос бургомистра.
- Нисколько, - ответил я.
- Ну вот и славно, - бросил бургомистр, за миг до этого виртуозно встроив внедорожник между белым пикапом и тёмно-зелёным кабриолетом. - Я считаю своим долгом выразить вам свою признательность. Давно, знаете ли, у меня не было такого прекрасного слушателя.
Миновав пару кварталов, мы задержались на переходе, дабы пропустить тучную, немолодую даму в красном платье, с причудливой причёской на голове, которую тащила за собой огромная, пёстрая свора вертлявых, голосистых собачонок.
Украдкой бросая взгляды на соседа, который, вероятно, увлечённый какой-то мыслью, принялся выстукивать пальцами на руле бодрые дроби, я размышлял над тем, кто же он, - прожжённый ли циник, разуверившийся окончательно в людях, и научившийся с помощью хитроумных демагогических увёрток, оберегать свой духовный алтарь от бушующих снаружи ветров жизни? Или же судьба свела меня с одним из тех несчастных что, не получив в дни детства в достаточной мере тепла и любви, впоследствии мстят за это миру и окружающим? Одно лишь не подвергалось мной сомнению: человек сидящий рядом обладал изрядным умом.
После мы довольно долгое время ехали в тишине.
вскоре за окнами потянулись деловые кварталы. Последнее обстоятельство делало очевидным большое количество людей, облачённых несмотря на жару в деловые костюмы.
Миновав деловую часть города, мы пересекли по бетонному мосту не слишком широкую, но довольно полноводную реку. Ещё на середине моста, Стройненький, извинившись, закрыл окна. Это было весьма предусмотрительно, ибо на другом берегу, нас встретили трущобы.
Подобно древним, уродливым пресмыкающимся, по сторонам от дороги протянулись дома. Глядя печальными глазами давно немытых окон, зазывали они в омуты чернеющих зевов распахнутых настежь подъездов. Местами осыпавшаяся штукатурка, обнажала кирпичную кладку, и от того стены казались покрытыми рваными ранами. Потемневшие от времени, кое где подпёртые досками, заборы, были густо покрыты уклеены рекламными объявлениями и исписаны уродливыми, размашистыми граффити. У подъездов, на деревянных скамейках с важным видом восседали, голые по пояс, тощие старики и простоволосые хмурые старухи, облачённые в яркие халаты. Сжигая в пустопорожних разговорах оставшееся у них в запасе время, они изредка бросали взгляды на копошащихся неподалёку в клубах пыли, чумазых детишек. Мне бросилось в глаза изобилие на улицах бездомных собак. Тощие, грязные, покрытые колтунами, они старательно рылись в огромных кучах мусора, возвышающихся возле переполненных контейнеров. Глядя на всё это, я вдруг поймал себя на мысли, что именно такими я представлял себе трущобы, когда, будучи ребёнком, зачитывался романами Виктора Гюго и Чарльза Диккенса
Немало достойного удивления, узрел я глядя на жизнь города Фейдир сквозь тонированные стёкла роскошного внедорожника бургомистра Михаила Сергеевича Стройненького. Среди прочего, на одной из улиц моему взору предстала следующая картина: на парковке в стороне от входа в одноэтажное здание с грязными, исписанными мрачными граффити, стенами и зарешёченными окнами стояли в ряд десятка полтора роскошных автомобилей. Чуть в стороне, расположилась группа, коротко остриженных, молодых людей, в хорошо сшитых костюмах и солнцезащитных очках. Сбившись в тесный кружок, молодые люди о чём-то весело судачили. Глядя на них, можно было подумать, что это местные братки, собравшиеся с тем, чтобы склонить к «сотрудничеству» не сговорчивого хозяина заведения.
-«Тошниловка» - бросил бургомистр, не поворачивая головы, когда я поинтересовался, что за заведение мы только что проехали. -И должен заметить, дорогой гость, что вряд ли вам удастся сыскать в подлунном мире заведение, чьё название так точно отражало бы предоставляемые клиентам меню и сервис. Это, говоря, по совести, просто позор нашего города, и вместе с тем это одно из самых посещаемых заведений. Скажу больше: среди нашей элиты считается чем-то вроде обязательного ритуала посетить это заведение хотя бы два раза в неделю. Впрочем, есть и такие кто заглядывает туда ежедневно. Красиво жить не запретишь.
В первый раз, за всё время нашего разговора, логика моего собеседника показалась мне странной, в следствие чего я попросил его задержаться на обсуждаемой нами теме.
- Всё очень просто, - улыбнулся он, - богатство, как в прочем и бедность, по сути, сводятся к набору ощущений. Однако если бедность, с её перманентной суетой, не даёт скучать, постоянно преподнося сюрпризы по большей части, конечно, неприятные, то о богатстве такого не скажешь. За всё в этой жизни приходится платить дорогой гость. За доступность удовольствия приходится жертвовать процентом от предвкушения. Со временем ощущения, которые прежде радовали становятся пресными. Чтобы эти ощущения заиграли новыми красками нужен контраст. Можно ли в данном случае найти решение более удачное, чем беспросветные бедность и ничтожество? Богатым и успешным всегда нужно иметь рядом с собой бедных. Разумеется, как в разумном количестве, - он усмехнулся, - так и на разумной дистанции. Ощущение уюта, дорогой друг, на изрядный процент состоит из осознания того, что кому-то в данный момент хуже, чем тебе. Позвольте в качестве примера: скажите Алексей Иванович, вам случалось отдыхать на морском курорте? - он посмотрел на меня.
Я кивнул.
- Замечательно! Тогда вы не понаслышке знаете, какими прекрасными видятся южные пейзажи после нескольких месяцев, проведённых среди однообразных многоэтажек родного спального района. Каким свежим кажется морской бриз после выхлопных паров и дешёвой косметики, как красивы молодые, загорелые, лица, в сравнении со злыми, не выспавшимися физиономиями соседей и сотрудников. Вы только представьте себе, каким восхитительной вам покажется роскошный дорогой ресторан, с красивым улыбчивым и вышколенным персоналом, после посещения такой вот «тошниловки» где после получасового ожидания, толстая тётка, у которой из чистого, только, завёрнутая в целлофановый пакет, санитарная книжка, выправленная за взятку, принесёт вам на грязной тарелке кусок подгорелого мяса, источающий подозрительные запахи.
Я не ответил. Логика бургомистра снова была на высоте.
С минуту мы ехали в тишине.
- Михаил Сергеевич, - обратился я к нему не поворачивая головы, - скажите, вам не приходило в голову попробовать свои силы на литературном поприще? Мне думается, задумай вы написать книгу, там откуда я родом, она имела бы немалый успех.
Повернувшись, он бросил на меня пристальный взгляд:
- Вы думаете?
- Я кивнул.
Вскоре трущобы остались позади. Минут десять мы ехали по изрытому копытами скота, полузаросшему жухлой травой, просёлку, протянувшемуся вдоль края, раскинувшегося до самого горизонта поля, над которым, подобно гигантскому рою насекомых, дрожало знойное марево. Вскоре в дали показалась сосновая роща, достигнув которой, просёлок, чудесным образом, перевоплотился в ровную, асфальтовую дорожку.
- Михаил Сергеевич, а вам самому случалось когда-нибудь столоваться в том заведении, о котором мы говорили? - спросил я, скользя взглядом по протянувшейся вдоль дороги плотной стене из синеющих кустов жимолости и можжевельника.
И вновь громкий смех моего собеседника наполнил салон:
- Нет. Ну что вы, Алексей Иванович. - сказал он - Я предпочитаю кушать дома, - и он снова громко рассмеялся.
Под этот добродушный хохот мы и подъехали к высоким, кованным воротам, за которыми возвышался, утопая в листве, роскошный, белый особняк, с красной, черепичной крышей.
Глава двадцать девятая
Когда мы вышли из машины, Стройненький поднял голову, и приложив ко рту, сложенные рупором ладони, прокричал:
- Викулинька. Деточка моя. Я вернулся, и вернулся я не один. У нас гости! И какие гости! - он заговорщицки подмигнул мне. - Готовь угощение, нежность моя!
Спустя несколько минут за воротами хлопнула дверь. Послышались торопливые шаги, открылась калитка, и к нам вышла высокая девушка, лет восемнадцати, в длинном, красном платье, подчёркивающем изящные изгибы её фигуры, с простоватым лицом, густо покрытым веснушками.
- Здравствуй Матрёнушка, здравствуй. - проворковал Стройненький с улыбкой, при этом, скользя взглядом по фигуре девушки. Голос его при этом сделался утробным. - Дома ли супруга наша, Виктория Степановна?
- Дома, Михаил Сергеевич, - ответила девушка, склонившись в поклоне. бросив на меня быстрый, внимательный взгляд. - С утра из спальни ещё не выходили. Распрямив стан, она скользнула по мне быстрым, и вместе с тем, очень внимательным взглядом
- Ступай Матрёнушка, да собери нам чего-нибудь перекусить. - пророкотал всё тем же тоном бургомистр. - Да смотри, чтобы всё было как в былые годы моей, героической юности! - при этих словах он вновь подмигнул мне. Затем, сложив руки на груди, он с прищуром посмотрел на девушку: - Тебе, милая, напомнить, что это значит?
- Михаил Сергеевич, батюшка, - затараторила девушка, подобострастно взирая на бургомистра, - да всё я помню, однако окажите милость, напомните мне пожалуйста, как накрывали столы в годы вашей героической юности. Замолчав, она приложила ладонь к груди, закрыла глаза и вновь склонилась в поклоне. Мне показалось, что на сей раз поклон был очень кстати ибо он помог ей скрыть насмешливую улыбку. Выпрямившись, она отняла ладонь от груди и открыла глаза. Наши взгляды встретились. Прошло несколько секунд. Затем она, широко улыбнувшись, заговорщицки подмигнула мне.
Я перевёл взгляд на хозяина: тот стоял закрыв глаза, чуть приподняв подбородок, как это иногда делают оперные певцы для того, чтобы дать слушателям проникнуться торжеством момента.
Прошла минута, заполненная птичьим многоголосьем и лёгким шепотком ветерка в листве деревьев. Не открывая глаз, бургомистр тщательно прокашлялся в кулак, и в следующее мгновение, над тишиной, неспешной рекой потянулся его густой, сочный бас:
- Чтобы огурцы были зрелыми и твёрдыми, как предсмертная мысль о боге, чтобы вобла была сухой, как треск пулемёта в январскую ночь, - каждое слово он произносил вдохновенно, нараспев. -Чтобы хлеб был белым и свежим как тело молодой курсистки, чтобы пиво было пенным, как кильватерный след, оставляемый винтами революционных линкоров, чтобы икра была красной и зернистой как… он замаялся.
- Как кровавый крап на юном снегу у расстрельной стены, - пришла на помощь бургомистру Матрёна
На какое-то время вновь воцарилась тишина. Затем медленно открыв глаза, Стройненький устремил на девушку немигающий пристальный взгляд, словно говоря:
«Ты ещё здесь? Чего же ты ждёшь?»
- Михаил Сергеевич - обратилась к нему девушка, кокетливо опустив взор - как вам стол накрыть: “с выходом” или “на выходной”?
- Да нет! - пророкотал Стройненький, махнув рукой, словно отгоняя докучливую муху. -На сей раз всё будет просто, но со вкусом. В натюрморте поднажми, а более, - и он в третий раз заговорщицки подмигнул, правда на этот раз девушке, при этом беззастенчиво кивнув в мою сторону - ничего не надо. Сама видишь, гость у нас сегодня не из наших. При последних словах я почувствовал, как у меня засосало под ложечкой, словно, я только что, сам того не желая, стал участником какого-то гнусного преступления.
-Где батюшка откушать изволите, - спросила девушка, В столовую вам подать или же…
Да нет, -пробасил бургомистр. - Подашь в гостиную. Всё. Ступай.
Сотворив лёгкий книксен, девушка повернувшись, скрылась за калиткой.
Дожидаясь, пока Стройненький загонит машину в подземный гараж, я наслаждался птичьим многоголосьем и свежестью.
-Прошу в мою скромную обитель, юдоль дум тяжких и чаяний дерзновенных - воскликнул бургомистр, открывая передо мной калитку.
Мы прошли через аккуратный, вымощенный белой брусчаткой, уютный дворик, по периметру которого были вкопаны в землю маленькие, чугунные, скамейки на причудливо изогнутых ножках. Между скамейками стояли высокие кадки, и растущие в них невысокие пальмы и драцены, тронутые лёгким ветерком, отчаянно махали нам своими многопалыми, зелёными ладонями, словно приветствуя нас. В самом центре дворика пестрела гигантским калейдоскопом, пестрела клумба, в центре которой возвышался фонтан, выполненный в виде мальчика, льющего воду из кувшина в пасть приземистому льву.
Когда мы поднимались по широкой мраморной лестнице, моё внимание привлекли яркие блики за деревьями, что с обеих сторон обступали особняк. Словно кто-то прячущийся в траве играл с зеркалом. Поднявшись ещё на несколько ступеней, я, увидел небольшой обвальный бассейн с бирюзовой, почти неподвижной водой. В центре примыкающей к бассейну, площадки вымощенной жёлтой плиткой, возвышалась огромная глиняная кадка в форме пифоса с раскидистой драценой, чуть в стороне, от которой, располагались: небольшой круглый столик и пара шезлонгов, один из которых был устлан ярко-жёлтым полотенцем.
Когда мы поднялись на обширную, прохладную террасу, Стройненький вежливо извинившись, попросил у меня разрешения на время отлучится, и получив его, исчез за стеклянными дверьми.
Оставшись один, я подошёл к мраморным перилам и оглядел доступное моему взгляду пространство. Всё, на что бы не падал мой взгляд свидетельствовало о том, что сколь бы тяжкие подвиги не пришлось в юности совершить хозяину, вознаграждён он за них был сполна. Однако нигде не было и намёка на неуместную вычурность и пошлость, столь свойственные жилищам многих нуворишей из числа моих сограждан. Всё вокруг сочилось вкусом и комфортом. Казалось, что стоит только прислушаться и в шорохе, витающего по террасе, лёгкого ветерка, можно расслышать что-нибудь вроде: «Чего изволите? Не желаете ли освежиться. Если что, только позовите, и я к вашим услугам».
Вскоре вернулся хозяин. Извинившись за долгое отсутствие, которое, к слову, длилось, от силы минут пять, он пригласил меня следовать за ним.
Миновав одну за другой две высокие, стеклянные двери, мы оказались в обширной гостиной.
Яркий свет, источаемый множеством, крошечных светильников, разбросанных по всему пространству потолка, сотнями бликов отражался на мраморных плитах пола и позолоте капителей пилястр. Лишь в имевшихся в стенах экседрах, где на цилиндрических постаментах, возвышались огромные, фарфоровые вазы, таился полумрак.
В углу, у дальней стены, в потолке имелось отверстие, в которое чёрной спиралью, устремлялась винтовая лестница, с вычурными перилами.
В самом центре залы стоял небольшой изящный столик из красного дерева, по обе стороны от которого располагались два кожаных кресла.
В нескольких метрах от столика, угловатой глыбой белел рояль, над которым подобострастно склонило широкие, похожие на причудливые вёсла, листья оканчивающиеся широкими, похожими на лопасти, листьями, неизвестное мне растение.
Указав мне рукой на одно из кресел, хозяин устремился к противоположному.
Усевшись, мы, какое-то время, молча смотрели друг на друга словно решая кому из нас следует начать диалог. Вскоре до моего слуха донеслись звуки шагов. Кто-то спускался по винтовой лестнице. Повернув голову, я увидел высокую, стройную шатенку, лет двадцати. Левая рука незнакомки, скользила по перилам, в то время как правая, придерживала подол великолепного, вечернего платья, подчёркивающего каждый изгиб точёной фигуры.
Спустившись, незнакомка, покачивая бёдрами и щёлкая по мраморному полу набойками изящных босоножек, грациозной походкой направилась в нашу сторону.
- Ну наконец-то - широко улыбаясь воскликнул сказал Стройненький поднимаясь из кресла, - а мы с гостем уже заждались тебя моя радость.
Приблизившись к нам, девушка, улыбаясь протянула ему бледную, изящную руку, которую он немедленно поцеловал.
- Дорогой Алексей Иванович, - воскликнул Стройненький, - позвольте вам представить супругу нашу, Викторию Митрофановну.
- А это, душа моя, - он простёр в мою сторону руку, - Алексей Иванович, (я поднялся из кресла). Мне приятно представлять тебе нашего гостя, ибо я нахожу его человеком замечательным во многих отношениях.
Продолжая улыбаться, девушка протянула мне руку. Поверь читатель, я отнюдь не ханжа, и понимаю, что в жизни всякое бывает, но принимая во внимание возраст и комплекцию хозяина, моя фантазия к тому моменту, успела набросать примерный портрет его супруги. Она представлялась мне немолодой, властной женщиной, привыкшей делить окружающих на тех, с кем полезно водить знакомство и на тех, с кем приятно проводить свободное время исходя из выше сказанного ты поймёшь то смущение, в котором я пребывал, когда касался губами руки девушки.
-Я наткнулся на него, когда гулял по лесу душа моя, - произнёс бургомистр.
- Алексей Иванович, - сказала девушка, в её голосе проскальзывали виноватые нотки, - я приношу вам свои извинения, за то, что заставила вас ждать.
-Ничего страшного, - поспешил я успокоить прекрасную хозяйку. - Ваш супруг составил мне прекрасную компанию, к тому же ваша красота полностью окупает моё ожидание.
Мои слова как мне показалось привели хозяйку в некоторое смущение:
- Вы находите? - осведомилась она.
Я кивнул.
- Спасибо, - сказала она, бросив на супруга одним из тех многозначительных взглядов, которые понятны лишь тому, кому они адресованы. - Я долго думала, как мне следует одеться сообразно случаю? В конце концов не каждый день нам случается принимать в нашем доме гостей из…
Она устремила на мужа прищуренный взгляд, при этом перетирая между большим и указательным пальчиками левой руки невидимую купюру.
- Наш гость, приехал к нам из Москвы, дорогая, - подал голос Стройненький.
-Из Москвы? - медленно, по слогам произнесла девушка. последний слог она словно выдавила из себя на манер того, как это делают иностранцы. -Вон оно значит, как?
Вскоре явилась Матрёна. она несла на руках большой серебряный поднос на котором расположились несколько плоских фарфоровых тарелок. Поставив поднос на стол, матрёна удалилась. В одной из тарелок находились тарталетки одна часть которых была доверху наполнена красной икрой, другая - чёрной. В двух других тарелках расходясь из центра лучами лежали бутерброды с копчёной колбасой и ноздреватым, жёлтым сыром.
-Видишь ли дорогая, наш гость должно быть ужасно проголодался, дорогая, и потому я распорядился, - промурлыкал бургомистр, в ответ на удивлённый взгляд супруги. -Ты составишь нам компанию или подождёшь ужина?
Глава тридцатая.
Когда с едой было покончено, хозяин предложил сменить обстановку и продолжить вечер за кофе и сигарами. Предложение не встретило возражений.
Миновав анфиладу роскошно убранных комнат, мы вступили в широкий, хорошо освещённый коридор, окончившийся великолепной, дубовой дверью.
Взявшись за бронзовую ручку, выполненную в форме изогнувшегося леопарда, хозяин открыл дверь и отступив в сторону жестом пригласил на внутрь.
Едва мы пересекли порог послышался тихий щелчок и в тот же миг помещение затопил свет, источаемый, укреплёнными на затянутых в тёмно-синюю ткань стенах, изящными бра. Тут же, на стенах, на небольшом расстоянии друг от друга, расположились массивные, деревянные щиты. К щитам были приторочены головы животных. Крошечные искорки света, мерцая в глубине навеки застывших глаз, воскрешали в моей памяти сюжеты приключенческих романов.
В самом центре комнаты расположился огромный бильярдный стол, тёмно-зелёное поле которого стремительно делил по диагонали надвое длинный кий, богато украшенный причудливой инкрустацией. По обе стороны от кия, в живописном беспорядке замерли, в ожидании несколько белоснежных шаров.
В нескольких метрах от стола, в окружение трёх глубоких, кожаных кресел стоял небольшой столик из чёрного дерева. Очень похожий на тот, что я видел в гостиной. К нему мы и устремились.
Едва мы уселись в кресла, каждое из которых под весом наших издало глубокий, печальный вздох, раздался стук в дверь.
- Войдите, - подал голос хозяин.
Дверь открылась и в комнату вошла Матрёна. Она держала на руках небольшой поднос, на котором, кроме покрытого искусной чеканкой, серебряного кофейника, с длинным изогнутым носиком, напомнившего мне лампу из старой арабской сказки, хрустальной сахарницы, доверху наполненной кубиками рафинада, расположились три крошечных, фарфоровых чашечки, украшенные тонкой, золотой вязью. Расставив принесённые предметы на столе, девушка удалилась. Вскоре она вернулась. На этот раз она принесла с собой фарфоровую пепельницу, выполненную в виде тщедушного негра, держащего на голове огромную плетёную корзину и украшенную причудливым серебряным орнаментом большую плоскую, зелёную коробку, на крышке которой расположились: высокая, золотая зажигалка, и причудливого вида приспособление, в котором я, хоть и не сразу, распознал гильотинку, (кажется, именно так называется прибор, которым обрезают кончики у сигар).
Взяв кофейник, Матрёна, не спеша, наполнила одну за другой все три чашки густым, ароматным кофе. Поставив кофейник на стол, она удалилась, перед этим пожелав нам приятно провести время.
Некоторое время мы просидели в тишине, нарушаемой лишь стуком старинных часов, расположившихся в углу комнаты, под огромной кабаньей головой.
Взяв со стола свою чашку, бургомистр поднёс её к губам и сделал маленький глоток. Когда чашка вернулась на стол, бургомистр придвинул к себе коробку с сигарами. Откинув крышку, он какое-то время скользил взглядом по зеленовато-коричневым табачным свиткам. Наконец, вынув одну из сигар, он закрыл коробку, и отодвинул её в сторону.
Поднеся сигару к носу и закрыв глаза от наслаждения, он медленно провёл ею по колоннам фильтрума, вдыхая с терпким табачным ароматом: знойные ветры далёких плантаций, согреваемых жгучим, тропическим солнцем, терпкий запах пота, струящегося по загорелым, мускулистым телам, дыхание лёгких морских бризов, затхлость сухих тёмных трюмов, наполненных таинственными шёпотами и мечтами о далёких берегах, и много чего ещё.
Отняв с помощью гильотины у сигары кончик, бургомистр сунул её в рот. Затем взяв со стола зажигалку, он поднёс её к кончику сигары. Раздался негромкий щелчок. Наблюдая за тем, как синеватое пламя медленно пропитывает скрученные табачные листы, я вдруг вспомнил грязные покрытые выбоинами, узкие, улочки трущоб. Усеянные мусором дворы, которые убирали, должно быть, лишь, дождь и ветер. Обшарпанные стены домов и их опустившихся обитателей.
- Алексей Иванович, - вынул меня из задумчивости, голос хозяина, - скажите честно, какое впечатление произвёл на вас наш город?
Застигнутый врасплох, я растерялся, не зная, что ответить.
- Почему вы молчите? - спросил бургомистр, выпустив в длинную синеватую струю ароматного дыма, - Неужели вам совсем нечего сказать по данному поводу? Если это так, то я, как глава города, приношу вам свои извинения. Однако должен заметить, что в этом в этом в немалой степени есть и ваша вина.
- Моя?
- Да-да-да, именно ваша, - закивал он головой, -Или, если быть точным, в этом виновата та неожиданность, с какой мы имели счастье обрести вас. Уверяю вас, знай мы о вашем приезде, мы бы всенепременно тщательнейшим образом подготовились и приняли бы вас по высшему разряду. Негромко хохотнув, он сделал очередную затяжку, после чего, осторожно поднеся сигару к пепельнице-корзине, лёгким щелчком указательного пальца, сделал жизнь несчастного негра, тяжелее на щепотку табачного пепла.
- Да нет, Михаил Сергеевич, - ответил я, скупо улыбнувшись, - что касается приёма, то на него мне жаловаться грех. А что же до впечатлений, оставшихся у меня после поездки по городу, то, не скрою, ваш вопрос поставил меня в затруднительное положение.
- Правда? - на лице бургомистра, отразилось искреннее удивление - Но почему?
Я замялся, однако поворачивать назад было поздно.
- Не скрою, Михаил Сергеевич, - начал я в глубине души уже сожалея, что позволил втянуть себя в этот разговор, - ещё совсем недавно многое из того, что мне довелось увидеть за то время, пока мы ехали по улицам вашего города, заставило бы меня дать на ваш вопрос самый определённый ответ. И ответ этот, не скрою и на этот раз, вам, как главе города, вряд ли пришёлся бы по вкусу, однако, после того как я услышал вашу, теорию о фантике, я, признаться, нахожусь в некотором замешательстве.
- Что ещё за теория такая, дорогой? - подала голос хозяйка, оторвавшись от созерцания великолепного перстня, украшенного крупным бриллиантом.
Не удостоив супругу ответа, бургомистр, откинулся на спинку кресла, и устремил взгляд в одну точку. Проследив за его взглядом, я уткнулся в кофейник, на поверхности которого, расплылось отражение кабаньего рыла, что немигающим мёртвым глазами взирало на нас со стены. В комнате повисла гнетущая тишина. Атмосфера грозила испортиться. Однако, толи выпитое за столом спиртное, ещё не уступило до конца свои права, толи в этом доме вообще не принято было долго грустить, но спустя минуту девушка, отправила в адрес супруга понятную только им двоим, колкость, сопроводив её выразительным взглядом, после чего оба громко расхохотались.
-Знаете, Алексей Иванович, - обратился ко мне бургомистр, перед этим отправив к потолку очередную синеватую струю дыма, - мне всё не дают покоя слова, которые вы сказали мне в машине. Относительно пробы сил в литературе. Помните?
Я кивнул.
-Я полагаю, -продолжал он, - если кому в этом доме и имеет смысл попробовать свои силы на этом поприще, так это моей обожаемой супруге. Сюжет её судьбы и впрямь достоин того, чтобы ради него поскрипеть пером по бумаге. А сколько пользы из подобной книги могло бы почерпнуть подрастающее поколение, и передать трудно. Чего только стоит история нашего знакомства. - при этих словах он взглянул на супругу, и они обменялись ласковыми улыбками. - Все расходы, начиная с редактуры текста, кончая гонораром, были бы, разумеется, возложены на городской бюджет. А как же? Это же, по здравому размышлению, не больше, ни меньше, как учебное пособие. Сложив руки на груди, бургомистр, устремил пытливый взгляд на супругу, которая тем временем вернулась к созерцанию перстня:
- Послушай, дорогая, - обратился Стройненький к жене, - а почему бы тебе не поведать гостю историю нашего знакомства, а? - он перевёл взгляд на меня, и подмигнул.
- Перестань, милый, - улыбнулась девушка, метнув в бургомистра, шутливо-сердитый взгляд. - Ну что ты в самом деле? Стоит ли ворошить прошлое. Ты мою историю и так знаешь, как свои пять пальцев, а Алексею Ивановичу она вряд ли покажется интересной. Лучше расскажи, что там у тебя за новая теория.
Однако бургомистр не собирался отступать:
- А вот я, - сказал он решительным тоном, - твёрдо уверен, дорогая, что нашему гостю твоя история покажется очень интересной, - с этими словами, он, нахмурив брови, решительно ударил кулаком по подлокотнику. Затем он перевёл взгляд на меня:
- Я прав, а, Алексей Иванович?
Мне ничего не оставалось кроме как согласится с ним.
Глава тридцать первая.
Вопреки распространённому мнению, утверждающему, что девушки, пробившиеся к вершинам жизни с самых низов, чаще всего, не очень любят рассказывать о своём прошлом, в тайне надеясь когда-нибудь забыть всё нелицеприятное с чем им довелось столкнуться на этом пути, супруга бургомистра рассказывала мне о своей жизни охотно.
Путь Виктории Митрофановны Базикало, (именно так звали до замужества мою прекрасную рассказчицу) к статусу супруги бургомистра, и всем прилагающимися к этому статусу благам, как то: несколько роскошных особняков, включая охотничий домик, где в иные дни могли с комфортом расположится несколько десятков человек, парк освежающе дорогих автомобилей, огромный, перманентно обновляющийся, гардероб, неограниченный кредит, открытый во всех злачных заведениях, парикмахерских и магазинах города, и много другое, был весьма долгим и тернистым, однако к счастью для нашей героини конец в этом мире имеет не только всё хорошее, но и всё плохое. И однажды случилось так что, молоденькой девчонке, приехавшей в огромный, шумный, полный соблазнов, город из глухой деревни, удалось смирить буйный нрав судьбы, завоевав огромное сердце бургомистра. А дело было так: окончив с красным дипломом школу в родной деревне юная Вика Базикало приняла решение продолжить учёбу в городе. Для правильности твоего, дорогой читатель восприятия описываемого момента, автор возьмёт на себя труд отметить одну, как нам представляется, весьма немаловажную деталь: не то, что бы нашу героиню так уж манили новые знания, просто будучи от природы человеком не глупым, она весьма рано и весьма основательно уяснила для себя, что сколь бы трудным не был путь к вершинам жизни, без высшего образования он будет ещё труднее.
«Кто же доченька будет помогать мне по хозяйству, я ведь уже совсем немолодая и ноги болят» только и смогла вымолвить растерявшаяся мать, когда Виктория сообщила ей о своём решении. Не обращая внимания на слёзы матери девушка приступила к сборам. Пока она аккуратно укладывала в старый потёртый чемодан свои вещи, мать, не терявшая надежды отговорить дочь, стоя у порога предпринимала одну попытку за другой: начав с упрёков в детской неблагодарности, она постепенно перешла к увещеваниям, сдобренным ядовитыми пословицами, подрезавшими крылья не одной пылкой мечте:
-Люди не зря говорят, -со слезами говорила женщина, глядя в спину дочери, -Где родился, там и пригодился. А то вот ещё, бывает, скажут: «Богато не жили - нечего и начинать». Зря люди не скажут, так и знай доченька.
Когда стало понятно, что стрельба издалека не приведёт к желаемым результатам, была предпринята попытка штурма:
-В городах сейчас и мужика то нормального днём с огнём не сыщешь, - в сердцах бросила женщина, глядя в спину дочери. - Нынче там повсюду разврат, плюнь - в гомика попадёшь.
Однако, ни материнские слёзы, ни упрёки, ни аргументы, ни пословицы не смогли сдвинуть и на миллиметр железобетонную решимость нашей героини. Она продолжала методично укладывать вещи в чемодан.
Чудесным образом осознание матерью бессмысленности своих усилий, снизошло на мать как раз в тот миг, когда поверх любимого Викторией чёрного свитера крупной вязки, лёг целлофановый пакет с документами.
Бросив последний, полный ненависти, взгляд на просвечивающий сквозь целлофан, красный диплом, мать обречённо вздохнула, после чего вынув из лифчика с десяток, сложенных пополам и перехваченных резинкой, купюр, она протянула их дочери:
-Возьми, - сказала она. - В городе они тебе очень пригодятся.
Вика молча взяла деньги из рук матери. На какой-то миг их взгляды встретились и этого мимолётного мгновения оказалось достаточно, чтобы в сознании молодой красивой девушки ожила целая история, история женщины, которая, некогда, будучи весёлым, ласковым ребёнком, радовалась небу, солнцу, ветру, плескалась до одури в реке в компании сверстников - загорелых сорванцов, и мир, отражаясь в её больших глазах, казался ей огромным, зелёным чудом как тот, случайно упавший с проплывающей мимо их деревни баржи, арбуз, который они, выловив из воды, после, дружно съели на берегу.
Она росла. Вместе с её фигурой и чертами лица, постепенно менялось и её ощущение времени: из безграничного, неподвижного океана, оно, мало-помалу, превратилось в узкую и быструю реку, которая, заходясь водоворотами, потекла сквозь годы, наполненные тяжкими трудами и непрестанными заботами. Когда же изредка ей выпадали короткие минуты благостного отдохновения, она устремляла глаза в даль, в надежде разглядеть там, за гранью лет заветный берег, где разведя от скуки большой, весёлый костёр, ожидает её и только её простое, женское счастье, но единственное на что натыкался её взгляд были холодные, поросшие колючим сухостоем суеты, утёсы, окутанные чёрным туманом забвения.
Вернувшись из воспоминаний в реальность и увидев, что находится в комнате одна, Виктория дала волю своим чувствам.
Стоя на коленях перед раскрытым чемоданом и вдыхая пряный аромат материнской груди, источаемый зажатыми в руке купюрами, девушка горько плакала.
На следующее утро, поднявшись засветло и попрощавшись с матерью, наша героиня подхватила чемодан и устремилась на станцию.
Бывают мгновенья, когда покойный свет бытия, окутывая душу, наполняет сердце настолько большой радостью, что ты, не будучи привычен к ней, в надежде вернуть своей душе прежнее расположение, пытаешься, по началу, отринуть её, однако, уже очень скоро, осознав всю тщету и глупость своих метаний, ты смиренно отдаёшься в её упоительную власть. В этот миг для тебя не существует ни таинственного грядущего, ни молчаливых анфилад прошлого. Лишь настоящее колышется перед твоим внутренним взором, скрывая в своих складках голубеющие дали мечты. Если тебе, дорогой читатель знакомо описанное мною состояние, то тебе не трудно будет представить, что было на душе Виктории в тот миг, когда она, поставив на старые доски перрона свой, видавший виды, чемодан, и опустившись на него, подставила лицо прохладному утреннему ветерку. В кармане её джинсовой куртки (Вика почему-то была твёрдо уверена, что в этой куртке она будет выглядеть нисколько не хуже городских модниц) лежал билет до Фейдира.
Внезапно из далека послышался треск кнута: пастухи гнали на пастбище деревенское стадо.
Фантазия девушки в мгновенье ока набросала на мысленном холсте всю картину: со всей отчётливостью она увидела коров: кучевые и перистые, покачивая головами, они, медленно переставляя ноги двигались, подгоняемые бодрым треском кнута и пьяным матом не успевших опохмелиться пастухов и подобно тому, как багор, подцепив покоящееся на дне тело утопленника поднимает его со дна эта картина вынула из памяти девушки всё её прошлую жизнь. Обводя мысленным взором окружавшие её с детства виды: все эти покосившиеся заборы, серые избы, дороги, изрытые колёсами телег и копытами скота, недобрые лица односельчан, вслушиваясь в их косноязычную речь, столь щедро разбавленную матом, что в пору было задаться вопросом: нецензурные слова присутствуют в их речи в качестве связки между обычными словами, или же наоборот, Виктория вдруг с всей ясностью осознала до чего ей противно всё это.
С лёгкостью обойдя на конкурсе своих соперников и соперниц, коих, к слову, было не мало, Вика поступила в один из крупных ВУЗов Фейдира. Учёба давалась девушке легко. Однако ко времени окончания второго курса её стали посещать сомнения относительно правильности выбранной ею стратегии. По мере того, как наша героиня всё больше обживалась в городе, то будущее, пропуском в которое должен был послужить диплом о высшем образовании, которое, среди хмурых и однообразных будней родной деревни рисовалось таким интересным и многообещающим, принимало очертания чего-то вязкого, нудного и пугающего. Да и могло ли быть иначе? Ведь одно, дело, разглядывая своё отражение в помутневшем треснутом зеркале, висящем на стене столетней избы, находить себя смазливой, аппетитной девахой, и совсем другое, оказавшись в большом, полном соблазнов, современном городе, внезапно обнаружить себя роскошной красавицей, притягивающей к себе томные взгляды респектабельных мужчин, и завистливые взгляды женщин.
Долгими вечерами, прогуливаясь возле дорогих ресторанов и клубов, Виктория с завистью наблюдала за тем, как к их входу подкатывали роскошные автомобили, из которых выходили обвешанные бриллиантами, красавицы. Возвращаясь в старое, грязное студенческое общежитие она по дороге останавливалась напротив витрин. По долгу рассматривая своё отражение, она задавалась одним и тем же, злым как совесть, вопросом: «Ну чем я хуже их всех?»
Заручившись древней, китайской мудростью, гласящей, что первый, лучший день для того, чтобы посадить дерево случился двадцать лет назад, а второй - наступил сегодня, Виктория, не жалея сил и косметики, взялась за дело. Едва ли во всём Фейдире нашлось бы хоть одно заведение, из тех, что почище, которое бы в те дни не украсило собой красивое лицо нашей героини.
Однако, окружающая действительность, отнюдь не спешила помогать прекрасной провинциалке, в осуществлении её замыслов. Скорее, даже напротив: великое множество красивых, стройных девушек, в которых она, наивная, по началу видела верных соратниц по крестовому походу, готовых в трудную минуту ободрить улыбкой, или поддержать добрым советом, на деле оказались завистливыми и жадными соседями по длинной очереди, только и ждущими случая подставить, зазевавшейся конкурентке, подножку.
В каждом взгляде, брошенном в её сторону из-под длинных ресниц, читалось: «Эй! Дорогуша. Поумерь-ка свою крестьянскую прыть. Ты не одна такая умная. Запишись и встань в очередь». В каждом, отпущенном в её адрес, фривольном намёке, звучало: «Следи за котировками милая, ты знаешь почём нынче идут такие как ты?»
Давно известно, что те, кто стремится получить всё и сразу, обычно получают ничего и понемногу. Настоящего, прочного успеха, добиваются лишь терпеливые. Терпения же Вике, привыкшей жить в ожидании очередной получки матери месяцы, а то и годы, было не занимать. Распрощавшись с иллюзиями взять счастье на абордаж, наша героиня приступила к длительной осаде. Будучи от природы девочкой весьма сообразительной, она очень скоро уразумела, что, если она желает заполучить состоятельного мужчину всерьёз и надолго, (а, к слову, именно к этой цели были устремлены все её чаяния и помыслы) одних молодости и красоты мало, именно, в силу их избытка на рынке. Оставалось одно- делать ставку на эксклюзив. Другими словами, нужно было постараться чем-то выделиться из пёстрой массы прекрасных соискательниц, а для этого, прежде всего, следовало определить тот общий знаменатель, который объединял под собой весь этот раскрашено-напомаженный «числитель». И очень скоро этот числитель был Викторией определён: роковая ошибка её конкуренток заключалась в том, что все они, за небольшим исключением, стремились заполучить богатого мужчину с одной единственной целью - Получать. Мужчины же, в свою очередь, являясь по своей природе собственниками и стяжателями (не будем забывать, что речь идёт о мужчинах состоятельных), на генетическом уровне распознав в очередной красотке, грабителя посягающего на то, что было некогда собранно тяжкими усилиями, спешили поскорей насладиться её красотами и оставив на тумбочке в номере дешёвого отеля, пару мятых купюр и записку вроде «Как с тобой у меня ещё ни с кем не было» отбыть восвояси, с упоительным ощущением ловкача, сумевшего таки получить бублик, оставив при этом, с носом дырку.
Уразумев как обстоит дело на избранном ею поприще, Виктория пришла к заключению, что если она хочет добиться своего, она должна приложить все усилия к тому, чтобы когда придёт заветный миг, и на неё обратит внимание Он - единственный, заветный, желанный, предстать перед ним в образе не банальной красотки, способной только с жадностью хватать и со скукой давать, а заботливой подруги, готовой с благодарностью принимать и с охотой делиться.
«Чтобы тебе однажды повезло найти эдельвейс, нужно прежде подняться в горы». Наша героиня, никогда не слышала этой восточной мудрости, но нечто подобное, вероятно, ответила бы она всякому, кто поинтересовался бы у неё, зачем она, бросив учёбу, устроилась работать простой официанткой в один из роскошных ресторанов Фейдира. Что же, реки как известно, именно потому и впадают в море, что оно ниже их по уровню. Привыкшая с детства к трудностям, Виктория трудилась, (воздадим ей должное) не жалея сил. Причём, отметим, сил как физических, так и душевных. Какими бы отвратительными не казались ей некоторые посетители заведения, в котором она работала, не было случая, чтобы кто-нибудь из них ушёл, не будучи одарен ласковой улыбкой красивой, длинноногой официантки.
Она с лёгкостью отказывалась от выходных и отпусков, с готовностью подменяла коллег, брала сверхурочные, одним словом, шла на всё, дабы сократить временные щели, в одну из которых мог проскочить заветный шанс.
Подобно древним самураям, полагавшим, что, несмотря на то, что меч может понадобиться один раз в жизни его следует держать острым на протяжение всей жизни, Виктория всегда была, что называется «при параде», тратя на всевозможных косметологов, парикмахеров, визажистов и фитнес-инструкторов львиную долю заработанных денег, при этом питаясь бутербродами и тем, что не доели посетители.
Однажды, после роскошного банкета, который Виктория обслуживала одна (её напарница, узнав о количестве гостей, поспешно «заболела»), один из гостей обратился к ней с предложением поработать гувернанткой в его доме. Громко и весело смеясь, рассказчица поведала мне о том, как долго и горько она плакала, прежде чем дать своё согласие. И хотя уточнений, касаемых того, чем именно в тот момент были вызваны те слёзы не последовало, нам представляется, что они являли собой подтверждение того, что, наша героиня, давая своё согласие, осознавала и принимала те, никогда не прописываемые в контрактах, но почти всегда подразумеваемые, пикантные пункты, которые имеют место в тех случаях, когда нанимателем является богатый, пожилой мужчина, а нанимаемой, - бедная, красивая девушка.
Разливая по опустевшим чашкам кофе, супруга бургомистра со смехом, поведала о том, как управляющая ресторана, злая и жадная толстуха, сыгравшая, как позже выяснилось, в этой истории роль сводницы, отвозя девушку к дому её будущей службы, скользя завистливым взглядом по роскошным фасадам, проплывающих мимо особняков, в сердцах проклинала злую, к ней, судьбу, за то, что ей самой уже никогда не удастся разместить в одном из них своё заплывшее жиром, тело. В дальнейшем Виктория сменила ещё несколько богатых домов.
Всякий раз узнав о её желании взять расчёт, хозяева, (разумеется, мужского пола) умоляя её остаться, с лудомановой лёгкостью, повышали её, и без того более чем щедрые ставки. Виктория оставалась непреклонной. И никакие их мольбы, и жалостливые взгляды не могли заставить нашу героиню остаться в доме, если она не видела перспективы однажды стать его полновластной хозяйкой.
Откуда же им, простодушным, было знать, что этому красивому, нежному, и такому услужливому существу, не нужно от них многого, ему нужно ВСЁ.
Наконец судьба привела Викторию в дом одного высокопоставленного чиновника.
Однажды, во время роскошного приёма, который хозяин дал в честь собственного юбилея, среди приглашённых оказался и бургомистр. Он сразу обратил внимание на молодую, красивую, улыбчивую служанку.
Спустя несколько дней, возле ворот особняка, в котором трудилась Виктория, остановился огромный чёрный автомобиль с тем, чтобы навсегда её увезти.
Так наша героиня попала в дом бургомистра.
Каждое утро подавая, хозяину завтрак в постель, она не забывала поинтересоваться как тому спалось, а провожая его на службу, поправить галстук и одарить лучезарной улыбкой. И вот, наконец, случилось. Однажды вернувшись под вечер домой, хозяин протянул, удивлённой Вике маленькую, оклеенную фиолетовым бархатом, коробочку. Когда, взяв коробочку, дрожащими от волнения руками, девушка подняла крышку, у неё перехватило дыхание: до половины утопая в поролоновой подушечке на неё взирало золотое колечко с брильянтом, который зашёлся в искристых брызгах, рождённых счастливыми слезами нашей героини в тот миг, когда она услышала заветное:
-Виктория Митрофановна, я прошу вас стать моей женой.
А услышав в ответ робкое: «Я согласна Михаил Сергеевич» - расплакался и сам счастливый жених.
Когда же в знак серьёзности своих намерений, бургомистр предложил нашей героине самой выбрать заведение, в котором должен был состоятся свадебный банкет, Виктория, не задумываясь назвала ресторан, в котором некогда начинала свой путь к вершинам жизни. Поверь читатель солнце могло бы позавидовать той счастливой улыбке, какая сияла на красивом лице юной бургомистерши в тот миг, когда она рассказывала о том, какими злыми глазами смотрела на свою бывшую подчинённую управляющая рестораном, когда та попеняла, ей на нерасторопность обслуживающего персонала.
-Вот так и встретились два одиночества. - с улыбкой произнёс Стройненький, перед этим утяжелив корзину негра очередной порцией сигарного пепла.
Несколько минут мы просидели в тишине.
Первым молчание нарушил хозяин дома:
- Кстати, Алексей Иванович, - воскликнул он - моя супруга в своём рассказе забыла упомянуть о том, что перед тем, как пожениться, мы с ней ездили в деревню, где она родилась, чтобы испросить благословения на брак у её матери. Милая ты помнишь? - он перевёл взгляд на жену. Та, улыбнувшись, согласно кивнула.
- Конечно, -продолжал бургомистр, - можно было бы обойтись и без этих сусальных глупостей, но в тот момент я, признаться, был несколько не в себе. Дело в том, что в благодарность за очередной, выделенный мной из городского бюджета крупный денежный транш на церковные нужды, я был приглашён тамошней братией в качестве почётного гостя на какое-то их торжество, приуроченное в незапамятные времена к поводу не поддающемуся подлунному разумению. Чуть со скуки не умер, слушая их, утробные, завывания, -произнёс он, изобразив при этом на лице страдание. - Как вы думаете, Алексей Иванович, зачтётся мне это после смерти, а? - с этими словами он вдавил в пепельницу окурок, и откинувшись на спинку кресла, громко расхохотался.
Пока он смеялся, мы с хозяйкой успели обменяться взглядами. Клянусь всем святым, что у меня есть в этой жизни, дорогой читатель, в глазах этой девушки было столько же счастья, сколько имелось жизни в механизме старинных часов, чей мелодичный звон возвестил об окончании очередного часа.
-Должен вам признаться дорогой гость, -продолжал бургомистр, -в тот день, стоя посреди церкви и держась за стойку старинного, напольного канделябра, зажжённого специально для меня по велению настоятеля перед началом службы, которая то и дело прерывалась, для очередной хвалебной речи в мой адрес, мне не малых усилий стоило удержаться от того чтобы обратиться к прибитому к кресту парню с вопросом:
«А ты то здесь зачем?»
Затем наша беседа сменила русло. На этот раз хозяин, взялся поведать о своих достижениях на посту бургомистра. Описывая во всех подробностях то или иное начинание, он выставлял дело так, что невольно складывалось впечатление, что всем своим достоянием до последнего камешка город Фейдир обязан непосредственно заботам Михаила Сергеевича Стройненького. Когда же речь заходила о проблемах, с которыми трудолюбивому бургомистру пришлось встретиться на пути умножения общественного благосостояния, в его голосе появлялись оттенки усталости. Поведав об очередной, взятой им некогда, преграде, он умолкал и устремлял на меня долгий, внимательный взгляд, словно умоляя взять себе часть его душевной усталости.
Завершил свой рассказ, бургомистр сетованиями на своих невнимательных сограждан, которые, по его мнению, никак не желали по достоинству оценить его титанических усилий, в силу чего ему приходится, скрепя сердце, собственноручно выписывать себе премии.
-И всё это отнюдь не корысти ради дорогой гость, - сказал бургомистр, -Просто я искренне уверен в том, что насколько важно никогда не брать незаслуженные деньги, настолько же важно всегда брать заслуженные. В противном случае может нарушится сложнейшая система стимулов и целеполаганий. Замолчав, он потянулся к коробке с сигарами.
Закурив, он предложил, супруге рассказать мне что-нибудь из её деревенского прошлого. Судя по выражению лица, с которым Виктория Митрофановна выслушала просьбу Стройненького, эта тема была ей не особо приятна, однако уступая настойчивым уговорам супруга, которому вновь пришлось постучать кулаками по подлокотникам, она согласилась. Описав с отвращением в голосе, очередной эпизод своего прошлого, она умолкала и тянулась за чашкой словно спеша смыть следы всего, что было ею произнесено. Лицо её при этом имело такое выражение, словно только что в её ротовой полости побывало нечто невообразимо неприятное. Сделав маленький глоток, она ставила чашку на стол и откинувшись на спинку кресла, устремляла на меня внимательный, немигающий, взгляд, затем она переводила этот же взгляд на супруга. После, словно удостоверившись, что высказанная ею информация полностью освоена слушателями, она приступала к следующему эпизоду своей деревенской жизни, и всё повторялось. Лишь изредка, когда в рассказе ей случалось задеть кого-то из родных, черты её лица разглаживались, голос делался ласковым, тёплым. В такие моменты я видел перед собой ни светскую львицу, ни обитательницу Олимпа, ни супругу бургомистра большого города, а простую, уставшую, девчонку.
Когда в своём повествовании Виктория дошла до окончания школы, бургомистр, жестом руки остановил её. Грузно поднявшись из кресла, он, извинившись, покинул комнату. Когда за бургомистром, закрылась дверь, мы с минуту просидели в тишине глядя друг другу в глаза. Я ожидал, что хозяйка вернётся к своему рассказу, однако этого не произошло. Вместо этого Виктория попросила меня рассказать немного о себе, что я и сделал.
Как выяснилось слушательницей моя собеседница, была столь же прекрасной, как и рассказчицей. За всё время пока я говорил, она ни разу не перебила меня на полуслове. Отвечая на её вопросы, я, с неожиданностью, обнаруживал новые, доселе сокрытые от меня, грани эпизодов моего прошлого. Особенный интерес у моей слушательницы вызвали та часть моего повествования, которая касалась моей семейной жизни. На некоторые её вопросы я отвечал ей насколько мог искренно, другие оставлял без ответа, сославшись на забывчивость. Особенную изворотливость мне пришлось проявить, когда речь зашла о моей ссоре с женой. Не желая иметь дело с пресловутой женской солидарностью, я долго увиливал от прямых ответов. Однако, все мои опасения оказались напрасными, ибо, когда в конце концов, я был вынужден, уступив напору моей собеседницы, изложить ей суть нашего с женой конфликта, та, к моему немалому удивлению, безоговорочно встала на мою сторону. На протяжении нескольких минут, она произносила, грозную речь, в которой она, довольно искренне (такое, во всяком случае, у меня сложилось впечатление) защищала сильный пол, обличая алчную и подлую природу современной женщины.
Мало по малу наша беседа вернулась в прежнее русло. Моя собеседница попросила меня рассказать ей какой-нибудь интересный случай из моего детства. Я согласился. Подумав немного, я решил рассказать ей о своём первом поцелуе случившемся в маленьком городке у тёплого моря, где я отдыхал с родителями. Однако едва я только я начал свой рассказ, открылась дверь и в комнату вошёл бургомистр. Подойдя к креслу, он опустился в него, и откинувшись на спинку устремил на меня внимательный взгляд, превратившись в слух. Мне вдруг расхотелось рассказывать о поцелуе, в результате я ограничился короткой историей, о том, как в первый раз в жизни попал в кинотеатр.
За беседой прошёл ещё час.
Первой нашу компанию покинула хозяйка. Сославшись на усталость, она, грациозно поднявшись из кресла, подошла, к супругу, и нагнувшись, коснулась губами его лысины, после чего она легонько коснулась подушечкой указательного пальца, кончика его носа. Затем, она попрощалась со мной и, провожаемая нашими взглядами, устремилась к двери.
После того как за Викторией закрылась дверь, мы просидели минуты три-четыре в полной тишине.
Вскоре явилась Матрёна.
Войдя в комнату, служанка аккуратно прикрыла за собой дверь, и направилась к нам. Остановившись в нескольких шагах от стола, она устремила на хозяина вопросительный взгляд.
Скользнув по фигуре девушки беглым взглядом, бургомистр, бросил в пепельницу потухший окурок, и поднялся из кресла. Я последовал его примеру. Коротко извинившись, он сообщил, что, к сожалению, вынужден оставить меня, поскольку неотложные дела, требуют его непосредственного участия.
Когда мы остались одни, служанка сообщила мне, что хозяин перепоручил ей заботу обо мне, после чего улыбнувшись краешками губ тихо поинтересовалась чему бы мне хотелось посвятить оставшееся до ужина время.
После недолгого размышления, я изъявил желание посетить домашнюю библиотеку.
Глава тридцать вторая.
Библиотека располагалась на втором этаже особняка.
Пожелав мне приятного времяпрепровождения, Матрёна вышла, осторожно, словно боясь ненароком разбудить кого-то, прикрыв за собой дверь.
Оставшись один, я огляделся. И здесь всё дышало уютом и роскошью. Любой предмет обстановки, на который падал мой взгляд, словно бы говорил: «Не спеши. Насладись вволю созерцанием меня. Поверь, я, и именно я достоин твоего особого внимания».
Великолепный ковёр, выдержанный в тёмно-бордовых тонах, вплотную подступал к массивным, шкафам из красного дерева, выстроившимся по периметру вдоль, обтянутых в тёмно-синюю парчу стен. Точно прижавшиеся друг к другу мудрые, древние вороны, взирали на меня с полок, толстые фолианты, поблёскивая золотым тиснением переплётов. В двух местах, между шкафами имелись небольшие зазоры, один из которых занимали, огромные напольные часы. Латунный маятник качаясь из стороны в сторону дробил тишину на ровные мгновения. Второй зазор занимали стоящие в полный рост рыцарские доспехи. Блики света, играющие на изгибах двух глубоких вмятин (одна на наплечнике, вторая на подоле), откликнулись в моём воображении эпическими пожарами, охватившими осаждаемые замки мятежных вассалов. В противоположном от двери углу комнаты, желтел огромный, изготовленный под старину (а может быть и впрямь старинный) огромный глобус, рядом с которым на причудливой подставке, поражая тонкостью проработки мельчайших деталей, расправив паруса, застыл макет старинного фрегата. В центре комнаты стоял геридон изготовленный из чёрного дерева. В самом центре столешницы всю поверхность которой, покрывала благородная, кракелюрная сетка, расположилась шахматная доска. Позиция, в которой стояли фигуры, не предвещала ничего хорошего чёрным. Рядом с доской стояла серебряная пепельница, в виде изогнувшейся рыбы, с открытым ртом. По обе стороны от геридона, стояли два глубоких кожаных кресла. И над всем этим великолепием, царила огромная люстра, выполненная в виде металлического обруча, по всей окружности которого, на небольшом удалении друг от друга располагались десятка полтора ламп, заливающих пространство ровным, тёплым светом, наполняющим душу ощущением покоя и уюта.
Усевшись в одно из кресел, я на протяжении нескольких минут добросовестно пытался найти выход для чёрного короля, основательно прижатого к краю доски белой ладьёй и ферзём, но вскоре сдался, заключив, что ситуация безвыходная.
Поднявшись из кресла, я подошёл к ближайшему шкафу, и взяв с полки один из фолиантов, даже не удосужившись посмотреть название, открыл его наугад. Книга была очень старая и к тому же на латыни. Закрыв том, я поставил его на место.
Вернувшись в кресло, я, закрыв глаза, на протяжении нескольких минут, сам не зная зачем, старательно пытался подстроить своё дыхание под ритм часов. Мало по малу царящий в моей душе, покой, сменился сладкой негой, которая, в свою очередь, перетекла в дремоту. И, наверное, в следующий миг я бы уснул, если бы не раздавшийся стук в дверь.
- Войдите. - подал я голос, поднимаясь из кресла.
Это была Матрёна. Закрыв за собой дверь, и поклонившись, она, с кроткой улыбкой, придавшей его лицу, несколько кокетливое выражение, осведомилась не нужно ли мне чего. Получив от меня отрицательный ответ, она, как мне показалось, пребывая в некотором смущении, несколько секунд пристально смотрела мне прямо в глаза, после чего, пожав плечами, покинула библиотеку.
Оставшись один, я вновь опустился в кресло и закрыл глаза.
Вскоре под мерное тиканье часов я не заметил, как перешагнул черту отделяющую грубую явь от блаженных полей забвения древнего царства Морфея. И вот, я, уже не спеша гуляю по тенистым тропинкам пышного сада в обществе прекрасной девушки. Мы о чём-то много и оживлённо беседуем. Судя по тому, как много и звонко смеётся моя спутница, я весьма неплохой собеседник. Вокруг нас искрится, шумит и цветёт лето. Внезапно моя собеседница, нахмурив брови, принимается громко топать ножкой, обутой в изящную туфельку. Сад наполняется громким и отчётливым стуком. Я стою в недоумении, отчаянно пытаясь понять, что вызвало подобную реакцию со стороны моей спутницы. И лишь когда стук возобновляется, ко мне приходит осознание того, что он часть той реальности, в которую я, увы, обречён вернуться, покинув прекрасный сад.
Открыв глаза, я первым делом посмотрел на часы. Они показывали половину десятого.
- Войдите. - сказал я, поспешно поднявшись из кресла и протерев глаза, с тем чтобы согнать остатки сна.
Открылась дверь. Вошла Матрёна. Остановившись на пороге, она сообщила, что хозяева просят меня пожаловать к столу.
Когда я вошёл в столовую, Стройненький с супругой были уже там.
- А вот и наш дорогой Алексей Иванович! - воскликнул бургомистр, поднимаясь со стула, и приветственно разведя в стороны руки.
Поинтересовавшись какое впечатление у меня оставила его библиотека и получив от меня восторженный отзыв, хозяин пригласил меня к столу.
Столовая куда я вошёл в сопровождении Матрёны, представляла из себя роскошную залу. Обстановка была выдержана в светлых тонах. Посреди залы стоял овальный стол. Издали он напоминал небольшую, овальную клумбу.
В изголовье стола, подобно почтенному патриарху восседал бургомистр славного города Фейдир Михаил Сергеевич Стройненький. из одежды он был в чёрную водолазку и бежевые брюки свободного кроя. На ногах его были самые обычные тапочки. По правую руку от него расположилась его супруга. на ней было великолепное вечернее платье с глубоким вырезом приоткрывающим нежную грудь осыпанную россыпью оправленных в золото и собранных в роскошное колье, изумрудов.
Завидев меня, бургомистр поднялся со стула:
-Алексей Иванович гость вы наш дорогой, - воскликнул он, широко улыбаясь. - Ну-что же вы стоите как вкопанный? Спешите-же к столу. Мы вас ждём.
Когда я приблизился к столу бургомистр указал мне на место по левую руку от стола. Едва я опустившись на стул перед этим предупредительно отставленный служанкой я окинул взглядом раскинувшийся передо мной великолепный натюрморт:
В самом центре стола, на небольшом серебряном блюде, устеленном нежно-зелёными листьями салата, в окружении крупных, дразнящих взор тусклыми бликами, маслин, возлежал, великолепно зажаренный, цыплёнок. По сторонам от блюда с цыплёнком расположились две серебряные чаши. Над краями одной из чаш возвышался белоснежный холм рассыпчатого риса, содержимое второй чаши было скрыто от глаз крышкой. По сторонам от чаши с рисом расположились пара продолговатых, фарфоровых соусников. Остальное пространство стола было уставлено множеством небольших тарелочек со всевозможными разносолами. Над всем этим пёстрым великолепием, серебрясь благородной пылью минувших лет возвышалась подобно ратуше, высокая, глиняная бутылка, таящая в своём древнем чреве солнца давно минувших дней. Кроме того, на столе имелись два декантера с красным и жёлтым, соками и несколько хрустальных бокалов.
-Чем гость желает поужинать, - услышал я тихий голос Матрёны. Поблуждав взглядом по столу я остановил свой выбор на цыплёнке, в качестве гарнира я выбрал запечённые патиссоны с зеленью (Именно они, как выяснилась, находились во второй чаше).
Ожидая выполнения своего заказа, я с интересом наблюдал за супругой бургомистра, которая, вооружившись сервировочной вилкой, со знанием дела раскладывала на тарелке пожелания мужа, поминутно одаривая его ласковыми улыбками. Переводя взгляд с неё на Матрёну, я терялся в догадках, чем вызвана подобная несуразность, пока наконец меня не осенило: по всей видимости, дело заключалось в том, что, памятуя о том, сколь легко многие мужчины, ощутив на себе заботу молодой, красивой девушки, позволяют себе растворится в иллюзии искренности подобных проявлений, Виктория Митрофановна, будучи девушкой по крестьянски предусмотрительной, предпочитала на миг превратиться в служанку с тем чтобы в последствии не пополнить своей персоной армию обманутых жён. Что тут скажешь. Умная девочка.
Когда сервировка тарелки хозяина была завершена, Виктория, обойдя стол поставила её перед супругом, и пожелав приятного аппетита вернулась на своё место.
Грациозно опустившись на стул, она метнула в сторону Матрёны небрежный взгляд, поймав который та подступила к хозяйке и склонилась в почтительном полупоклоне.
Молча выслушав пожелания Виктории, служанка в считанные секунды, воплотила их в жизнь.
Отделяя ножом, от косточки, упрямый кусочек белоснежного мяса, я внезапно почувствовал на себе пристальный взгляд. Это был хозяин. Когда наши взгляды встретились, он с улыбкой поинтересовался, хорошо ли я себя чувствую.
- Вы Алексей Иванович, что-то очень бледны, - пояснил он свою озабоченность. Я поспешил заверить его, в том, что чувствую себя прекрасно, и никаких причин для беспокойства нет.
- Ну вот и чудесно! - улыбнулся он.
Поднявшись со стула, он взял со стола тонкую, глиняную бутылку с чуть искривлённым горлышком, которая на протяжении всего ужина оставалась нетронутой. Вынув со звуком пробку, он один за другим, наполнил наши бокалы рубиновой кровью давно усохших лоз. Поставив бутылку на стол, бургомистр взял свой бокал, после чего молчаливым жестом призвал нас последовать его примеру.
- Друзья мои, - произнёс он торжественным тоном. - я хочу поднять тост за неволю и ожидание. - Он замолчал и устремил на меня внимательный взгляд, словно ожидая от меня просьбы разъяснить его тост.
- Среди людей принято считать свободу одним из самых драгоценных сокровищ, и надо признать, что отчасти так оно и есть, хотя бы потому что большинство здоровых людей на протяжении всей жизни вынуждены довольствоваться её эрзацами. имея при этом саму свободу в качестве полезной абстракции призванной изредка наполнять свежим ветром задыхающуюся в затхлости повседневной суеты душу. И должен заметить вам друзья мои в подобном положении вещей лично я усматриваю великое благо, как бы странно это не звучало. Не свободе, а её отсутствию наша жизнь обязана той стройности и благоустроенности, в которых свершаются наши судьбы. И семья, и дружба и любовь и честь и совесть, являют собой ни что иное как инструменты призванные ограничить нашу свободу человека, с тем чтобы не дать вырваться из вековой клетки беспощадное чудовище хаоса, неустанно тянущего к нам сквозь эпохи свои разрушительные щупальца.
Не свобода, а её отсутствие создаёт всё самое ценное на этой земле. Взять хотя бы это вино, - он киком указал на бокал в своей руке. - Однажды случилось так, что сок вольной, виноградной лозы, согреваемой солнечным светом, покорившись человеческой воле, был лишён свободы и света и заключен во мрак этого (он кивком указал на бутылку) глиняного узилища. Томясь в неволе, оторванный от мира, он не пропал не сгинул как лоза, некогда, подарившая ему жизнь. Нет! Долгие годы смиряя нрав, превращался он в этот (он устремил взгляд на бокал в своей руке) чудный напиток. - с этими словами, он поднёс бокал к губам и залпом осушил его. Мы с хозяйкой последовали его примеру. Несмотря на то, что тост хозяина мне показался весьма странным, обратиться к нему за разъяснениями я постеснялся.
Мы провели за столом её около часа. На протяжении всего этого времени, хозяин был - сама любезность. Несколько раз, он решительным жестом руки останавливал Матрёну, устремившуюся было подступившую было к столу дабы наполнить опустевший бокал соком или и грузно поднявшись, сам наполнял мой бокал, или вооружившись ножом и транжирной вилкой, подкладывал мне в тарелку различные деликатесы. Мы с бургомистром по большей части воздавали должное мясной части раскинувшегося на столе натюрморта, хозяйка - растительной.
Когда ужин приблизился к завершению, бургомистр поднялся, и извинившись, торопливо покинул столовую. Вернувшись через несколько минут, он сел на своё место, и обменявшись с супругой загадочными улыбками, склонился над своей тарелкой.
В ожидании пока уберут со стола и подадут десерт, бургомистр предложил насладится, виртуозной игрой его супруги на рояле. Я выразил согласие.
Встав из-за стола, мы проследовали в гостиную.
Расположившись (бургомистр на диване, я в одном из кресел), мы устремили взгляд на хозяйку, которая, приблизившись к роялю, грациозно опустилась на, обтянутую белой кожей, банкетку и откинув крышку, медленно провела рукой по чёрно белому оскалу. На следующие несколько секунд полную и безраздельную власть над гостиной получила звенящая тишина в которой, исполненные невыразимой тоски и никем не понятой боли, зазвучали нежные аккорды «Лунной сонаты».
Наблюдая за тонкими изящными пальцами, которые, плавно опускаясь на клавиши, освобождали один за другим, космически чистые звуки, я краем глаза заметил, как в гостиную вошла Матрёна. Подойдя к хозяину, она склонилась и что-то шепнула ему на ухо.
- Конечно, пусть заходит - произнёс сердитым голосом Стройненький, не поворачивая головы. -Сколько можно ждать? Или он что, хочет, заставить нас до утра распироживаться? Я могу, конечно, только после стоимость банкета из бюджета его ведомства выну.
Несмотря на то, что ни одно из слов, произнесённых бургомистром, не указывало на меня, внутреннее чутьё мне подсказывало, что речь шла именно обо мне. Какое-то время я старательно пробовал растворить обуревавшее меня волнение в звуках мелодии, однако ни виртуозные пассажи, ни ослепительные улыбки, которыми хозяйка, то и дело, поворачиваясь, одаривала меня, не в силах были разогнать мрачные тучи, затянувшие небосклон моей души.
Когда Матрёна удалилась, Стройненький, подмигнул мне и потирая ладоши, произнёс тоном, человека, у которого наконец получилось, то, к чему он долго стремился:
- Ну, вот и всё, Алексей Иванович. Наконец-то.
Пребывая в некотором замешательстве, я на протяжении нескольких минут честно и весьма старательно пытался самостоятельно проникнуть в смысл услышанного. Не смог. Тогда выбрав момент, когда мелодия, словно утомившись, несколько сникла, я попытался было обратиться за разъяснениями к самому бургомистру, но тот жестом руки прервал меня на полу слове. Приложив указательный палец к губам, он, спустя мгновение этим же пальцем указал в сторону рояля.
Откинувшись на спинку кресла, я обречённо устремил взгляд на прекрасную пианистку.
Заключительные величественные аккорды были бесцеремонно заглушены звуками шагов. Спустя мгновение, дверь распахнулась и в гостиную вошёл высокий, лысый мужчина примерно одного со мной возраста. Одет он был в серую форму, с закатанными до локтей рукавами, на ногах его были чёрные кожаные берцы. Левой рукой незнакомец, держал за ручку чёрный портфель, правая же его рука возлежала на рукоятке резиновой дубинки, притороченной к широкому, кожаному ремню. Кроме дубинки к ремню били пристёгнуты: кобура, рация и чехол с наручниками.
Некрасивое лицо незнакомца казалось вырубленным из камня. При взгляде на него, у меня мелькнула мысль, что такое лицо неплохо бы смотрелось, на каком-нибудь предостерегающем плакате. Лишь на краткое мгновение, когда, поприветствовав коротким кивком хозяйку, которая, в ответ, не прекращая игры, окинула его коротким, и, как мне показалось, несколько презрительным взглядом, и отвернулась к роялю, он посмотрел на бургомистра, его губы, больше похожие на длинный, бледный порез, тронула тусклая улыбка, которая, впрочем, мгновенно погасла, едва его взгляд коснулся меня. Наверное, до конца моих дней, дорогой читатель, мне не забыть тех нескольких секунд, в течении которых мы смотрели друг на друга. Внимательный и вместе с тем, презрительный, взгляд незнакомца словно бы говорил: «Этот что ли?» Затем его мутновато-серые, словно у утопленника глаза, словно два юрких злых и отчаянно-смелых зверька пустились обшаривать меня с ног до головы. Когда наши взгляды встретились вновь, незнакомец, недобро усмехнулся. В этот момент, мелодия, подобно потоку воды, встретившему на своём пути валуны, стала нарастать, временами теряя ритм, пока не превратилась в шквал звуков, в котором лишь с трудом можно было уловить подобие порядка. Это был какой-то дьявольский джаз. Впрочем, длилось это недолго. Спустя пару минут словно устав, мелодия, внезапно, сделавшись тише, сошла на анданте. В ней, всё чаще стали проступать минорные тона.
- Алексей Иванович, - услышал я торопливый шёпот бургомистра, -Вы не будете возражать если наш новый гость к нам присоединится? Он тоже большой любитель хорошей музыки, я бы даже сказал, что он её потомственный ценитель.
- Ради Бога, - ответил я, не поворачивая головы, при этом изо всех сил стараясь придать голосу безразличный тон. Стремясь сделать свою непринуждённость ещё более отчётливой, я пожал плечами.
- Спасибо, Алексей Иванович, - прошелестело у меня над ухом, - Уверен, что наш гость сумеет по достоинству оценить вашу отзывчиво… Я не услышал окончания предложения, ибо оно утонуло, в раскатах озорного пассажа, весёлой стаей выпорхнувшего из-под пальцев хозяйки. Пассаж был исполнен весьма виртуозно, и случись мне услышать его в другой обстановке, я всенепременно воздал бы должное, мастерству исполнения, однако в тот момент все мои мысли были устремлены к новому гостю:
«Кто этот человек? Зачем он здесь?» - терялся я в догадках, краем глаза поглядывая на незнакомца, который, меж тем, коротко кивнув в ответ на молчаливое приглашение хозяина, устремился в нашу сторону.
Когда незнакомец был на пол пути, мелодия внезапно оборвалась, и комнату затопила тишина, в которой царили лишь звуки тяжёлых шагов и удары моего сердца. Спустя несколько секунд новь зазвучал рояль. На этот раз это был Шопен, его божественный двадцатый ноктюрн до-диез минор, божественные звуки которого я столь часто в моей прежней московской жизни дарили мне покой, но на сей раз и он оказался бессилен, ибо там, где ещё мгновение назад царила тревога теперь безраздельно властвовал страх. Словно холодная мёртвая вода, затопил он всё пространство моей души.
Приблизившись к свободному креслу, незнакомец поставил на пол свой портфель, после чего, отстегнув от портупеи дубинку, он опустился в кресло.
Положив дубинку на колени, он сложил руки на груди и откинувшись на спинку, закрыл глаза.
С минуту я украдкой наблюдал за ним. Если бы не едва заметные движения подбородка в так мелодии, можно было подумать, что он спит.
Когда последняя нота ноктюрна погасла в гостиной на несколько секунд воцарилась тишина. Затем раздался громкий хлопок в ладоши. Это был бургомистр.
-Разрешите представить вам, уважаемый Алексей Иванович, - заговорил он тем же торжественным тоном, каким он произносил за столом тосты, - полицмейстера города Фейдир, верного слугу закона и охранителя общественного порядка, и, кроме того, моего верного друга Станислава Вильгельмовича Шопен-Гауэра. Прошу любить и жаловать. С этими словами он простёр длань в сторону гостя, который, открыл глаза и водил ими из стороны в сторону словно пытаясь понять, где он находится и как сюда попал.
Поднявшись из кресла, я устремился к полицмейстеру:
- Интересная у вас фамилия Станислав Вильгельмович, - сказал я протянув руку для приветствия. Мой жест остался без внимания: не меняя позы, Шопен-Гауэр продолжал сверлить меня взглядом. На его бескровных губах блуждала презрительная полуулыбка.
Спустя мучительно длинную паузу я, так и не дождавшись рукопожатия, вернулся на своё место:
«Подобные улыбки, вполне можно приравнять к личному оружию, и раз в год заставлять сдавать по ним нормативы», - думал я, опускаясь в кресло.
- Фамилия у нашего гостя, конечно, не вполне обычная для наших широт. - протянул бургомистр, - однако, в данном случае, на мой взгляд, куда большим интерес представляет повод, по которому он здесь.
- И что же это за повод? -осторожно поинтересовался я, при этом на всякий случай улыбнувшись.
Бургомистр осклабился:
- Этот повод - вы, дорогой мой Алексей Иванович, - произнёс он, - Станислав Вильгельмович, прибыл сюда для того, чтобы лично арестовать вас.
- И за что же я арестован? -осторожно поинтересовался я, в глубине души всё ещё питая надежду, что всё происходящее есть не более чем весёлый розыгрыш, который спустя мгновение завершится добрым смехом.
Мой вопрос привёл бургомистра в изумление:
- Как за что? - вскинул он удивлённо брови. - За незаконное вторжение в частные владения.
- В чьи владения?
-Как в чьи, в мои, конечно. - С этими словами, он развёл в сторону руки и, с широкой улыбкой, прочертил взглядом невидимую дугу.
Сказать, что я был удивлён услышанным, это не сказать ничего. Я был ошарашен.
- Простите, Михаил Сергеевич, - услышал я свой голос, доносящимся словно бы откуда-то из далека. - разве, там, в лесу, не вы сами пригласили меня погостить у вас?
- Повернувшись, бургомистр устремил на меня один из тех взглядов, которые говорят лучше всяких слов:
- Допустим, - бросил он после непродолжительной паузы, пожав плечами.
На какое-то время я задержал дыхание, из опасения, что голос выдаст, клокочущий в моей душе гнев:
- Какое же в таком случае, позвольте вас спросить, это вторжение?
Обменявшись с полицмейстером короткими взглядами, бургомистр тяжело вздохнул и опустил голову. Когда он поднял её, на его лице отражались усталость и скука:
- Знаете, Алексей Иванович, - сказал он тихим голосом, -мне не совсем приятно вам это говорить, но ваш вопрос приводит меня в некоторое замешательство, ибо, разрабатывая свою теорию, которой я поделился с вами в машине, я имел целью, оградить себя в дальнейшем от подобных вопросов. Как видно я допустил недоработку. Ну что-же, как говорили в годы моего давно минувшего детства, придётся объяснять на палочках.
Он снова обменялся с полицмейстером короткими взглядами:
- Я надеюсь, - медленно начало он, - вы не забыли, что в основе моей теории лежит брошенный на землю фантик?
Замолчав, он устремил на меня вопросительный взгляд.
Я кивнул.
- Прекрасно, -он широко улыбнулся, - давайте зададимся вопросом: зачем такому человеку как я, нагибаться и поднимать с земли фантик, который бросил мне под ноги ветер судьбы? Ну зачем? Фантик, как вы, должно быть, понимаете привлечён в мою теорию в качестве переменной. Вместо фантика можно представить всё, что угодно от целого народа до одиноко лежащего на земле бродяги вроде вас Алексей Иванович. Ну скажите мне зачем такому богатому, респектабельному человеку как я принимать в своём доме такое ничтожество как вы? Зачем? Последнее слово он произнёс отчётливо, по слогам, при этом каждый слог он сопроводил рубящим движением ладони.
-Конечно, - продолжал он после недолгой паузы, - будь я простым смертным, вы были бы в праве усмотреть в моём широком жесте проявление простого человеческого сострадания, желания помочь ближнему, кому хуже, чем тебе и прочие проявления эмпатической невоздержанности. Однако, будучи хозяйственником до мозга костей, и следовательно, человеком, исповедующим выгоду как альфу и омегу всех своих чаяний и помыслов, я нахожу всякую расточительность, в том числе и душевную, страшным пороком. Ну Алексей Иванович, - он растянул губы в мерзкой улыбке, - Ну подумайте сами, ну какую пользу несёт пребывание в моём доме в качестве гостя такого персонажа как вы? Внезапно он хитро прищурился, продолжая при этом улыбаться: -Совсем другое дело опасный преступник, проникший в дом уважаемого человека с целью учинить гнусный разбой, ограбить и убить хозяина, надругаться над его супругой. Вот пребывая в моём доме в этом статусе вы, дорогой мой, представляете из себя просто кладезь выгод и интересов. Начать хотя бы с того, что такое происшествие само по себе роскошный информационный повод, из которого продажный щелкопёр в два счёта состряпает героический эпос, рассказывающий о том, как ваш покорный слуга, презрев опасность, рискуя собственной жизнью, защищал жизни присных. Подобный подвиг, смею вас заверить, не останется без внимания и не пропадёт втуне. Будучи возложенным на весы общественного мнения, и правильно подсвеченный средствами массовой информации он будет найден моими согражданами из числа самых сердобольных и наивных весьма и весьма значительным. У меня душа радуется, когда я представляю, сколько сильных и честных эмоций взбодрят кровь и окрылят души горожан, после того как они узнают из утренних газет, что накануне, в дом градоначальника подвергся вторжению. Сколько ненавидящих меня людей, желая вознести небу благодарственные молитвы отправятся в храм. В храм, который, напомню вам Алексей Иванович напомню вам! построен на вверенной мне земле, с моего непосредственного разрешения, на отпущенные мною средства. Сколько любящих меня граждан нашего города, не ухмыляйтесь, Алексей Иванович, поверьте, есть в нашем городе и такие, зальются горькими слезами. Так и будет, дорогой гость, не извольте сомневаться. Падки наши люди на душевные порывы и пылкие жесты.
Чтобы не быть голословным, позвольте мне рассказать вам одну историю, имевшую место несколько лет назад. Тогда в самый разгар зимы в одном из домов отключили паровое отопление. Это было сделано с целью не допустить пропажу большой партии мяса, закупленной располагавшимся в подвале того дома, магазином, который, к слову, принадлежит супруге одного из моих коллег. Видели бы вы дорогой гость сколько преданности было в глазах жителей, в тот момент, когда я на их глазах, потрясая кулаками гневно кричал на одного из своих заместителей, с которым мы предварительно условились, об этом. Наверное, дай им в тот момент волю, они объявили бы меня Августом - спасителем отечества, ведущим своё происхождение от самого солнца, - он весело расхохотался. -Конечно, - продолжал он сквозь смех, - полагаю кое у кого из этих клоакеров пыл бы несколько поостыл, узнай они, что после того случая мы с тем коллегой вместе отправились в баню, где, в течении суток в компании молоденьких девиц, заливали его душевную травму марочным коньяком и заедали красной икрой. А уж какие неоглядные перспективы открываются передо мной в сугубо практическом плане и передать то трудно, начиная со средств, которые можно будет безвозмездно позаимствовать из городского бюджета, на охрану своей персоны и своего жилища? Кроме того, для меня ваше вторжение отличный повод поосновательней закрутить кое какие гайки в общественном механизме. Как подумаю о том, сколько при этом карьер устремится к высям, сколько звёзд, упадёт с этих высей, на погоны, сколько наград обретёт своих героев, сердце готово выскочить из груди от радости. А теперь Алексей Иванович пожалуйста взвесьте всё вышеперечисленное мной и скажите, положа руку на сердце, неужели бы вы, окажись на моём месте, не сочли подобные перспективы окупающими несколько бутербродов с икрой и пару глотков марочного вина?
Я не ответил.
-Ну вот и отлично, -бургомистр хлопнул себя ладошками по коленям. -На этом думается мне вопрос с целесообразностью вашего ареста отпадает. Если же у вас, имеются вопросы по части законности всего происходящего, то прошу не стесняться и адресовать их напрямую нашему уважаемому полицмейстеру (он кивком указал на полицмейстера, который, замерев в кресле, не мигая, смотрел на меня). Станислав Вильгельмович большой дока по этой части, уж чего-чего, а умения загонять самые спорные ситуации в рамки законности, ему не занимать. Это в Фейдире многие знают не понаслышке. Замолчав, бургомистр посмотрел на полицмейстера, перехватив его взгляд тот, на секунду замешкался, словно не понимая, чего от него хотят, после чего кивнул.
- Однако, - продолжал бургомистр, вновь обращаясь ко мне, - как человек, по-прежнему питающий к вам самые тёплые чувства, я нахожу своим долгом заблаговременно предупредить вас дорогой мой гость, что подобное развитие событий отнюдь не в ваших интересах. Алексей Иванович, у вас ещё есть несколько минут, в течении которых вам необходимо освоится в новом статусе, а тем временем, наш уважаемый Станислав Вильгельмович, составит все необходимые бумаги.
Я перевёл взгляд на полицмейстера. Ни говоря ни слова, тот взял с колен дубинку, и прислонив её к боковине кресла, склонился к портфелю. Вынув из портфеля чистый лист бумаги, полицмейстер положил его на левое колено. С минуту он старательно приглаживал ребром ладони чуть помятый правый нижний угол листка, после чего, вынув из нагрудного кармана, синюю шариковую ручку, он устремил взгляд на бургомистра:
-Что писать Михаил Сергеевич? - спросил он негромко. Голос у него оказался на удивление довольно приятным.
- Станислав Вильгельмович, - удивлённо развёл руками бургомистр, - ну мне ли вас учить делать вашу работу, дорогой вы мой? Нешто вам всё это впервой?
Полоснув по мне быстрым взглядом, полицмейстер пожал плечами после чего склонился над листком принялся покрывать его строчка за строчкой мелким, убористым почерком. Глядя на него, я подумал отчего ему не придёт в голову придвинуть к себе столик или на худой конец подложить под лист, тот же портфель. В этот момент, полицмейстер, оторвав взгляд от листка посмотрел на меня.
- Привычка, - коротко бросил он, словно отвечая на мои мысли. Затем он вновь склонился к листку.
- Милая, - обратился бургомистр к супруге, которая всё это время безразличным видом наблюдала за происходящим, - поиграй ещё немного для пока ещё нашего гостя.
В следующее мгновение вновь зазвучал рояль. И эту вещь я узнал с первых же аккордов. Это были «Грёзы любви» Листа. Впрочем, надо ли говорить, что в тот миг мне было не до музыки. Вжавшись в кресло, не обращая внимания на величественные аккорды, я неотрывно следил ручкой в руке полицмейстера.
Закончив писать, полицмейстер спрятал ручку в нагрудный карман. Затем, аккуратно сложив лист вчетверо, он поднял с пола портфель и поставил его себе на колени. Вновь щёлкнули пряжки, и спустя мгновение листок скрылся в кожаных недрах. Закрыв портфель, полицмейстер вернул его на место, после чего, скрестив руки на груди, он откинулся на спинку кресла, и устремил на меня насмешливый взгляд.
С минуту мы неотрывно смотрели друг на друга.
-Ну что-же, Алексей Иванович, - сказал он, - теперь, когда мною запротоколированы показания потерпевшей стороны, - он указал рукой на бургомистра, тот сидел в прежней позе, и с циничной улыбкой, наблюдал за мной из-под приоткрытых век. - мне бы хотелось, услышать вашу версию событий. Уж не сочтите за труд, поведайте мне не для протокола, что вами двигало кроме, намерений, изложенных потерпевшей стороной?
-Станислав… - я замешкался, пытаясь вспомнить отчество собеседника.
- Вильгельмович. - пришёл он мне на помощь.
-Станислав Вильгельмович, прежде чем я отвечу на ваш вопрос, не могли бы вы выслушать альтернативную версию того, как именно я попал в этот дом? - всё это я произнёс, даже не пытаясь скрыть сарказм в своём голосе.
Полицмейстер ответил не сразу:
- Вообще-то, - начал он не решительно, - должен заметить, что ваша просьба ставит меня в затруднительное положение. Существующие правила запрещают подобное, но, мне думается, для вас, как для гостя, мы можем сделать исключение, - с этими словами он посмотрел на бургомистра.
Тот милостиво кивнул полицмейстеру, который, в свою очередь кивнул мне.
В течение следующих нескольких минут я подробно изложил всё начиная с того момента, как бургомистр (лицо которого за всё время моего рассказа не покидала насмешливая ухмылка) разбудил меня в лесу.
-Ну что-же, Алексей Иванович, - сказал Шопен-Гауэр, - я вас внимательно выслушал, однако, должен заметить, что ваш рассказ ни одним словом не сходится с показаниями данными нам потерпевшей стороной.
Внезапно, среди нежных звуков, несущихся от рояля, послышался короткий смешок, и в этот момент, я, вдруг, со всей ясностью осознал, что какие бы доводы я не привёл в свою защиту, все они обречены оставаться бледной вероятностью на фоне той версии событий, которая на моих глазах была занесена в протокол лежащий на коленке главного полицмейстера славного города Фейдир, Станислава Вильгельмовича Шопен-Гауэра.
- Кстати! - воскликнул полицмейстер, хлопнув в ладоши. -Чуть было не забыл. Может быть вы, Алексей Иванович, хотите позвонить адвокату? Если что, то пожалуйста. Я полагаю, наш уважаемый хозяин не откажет вам в реализации вашего законного права, - он перевёл взгляд на бургомистра. Они обменялись взглядами с видом людей, которых объединяет общая тайна.
- Ну конечно, -расплылся в улыбке бургомистр.
- Спасибо, уважаемый Станислав Вильгельмович, - сказал я, - я отказываюсь от адвоката, и уповая на ваше благородство, вверяю свою судьбу в ваши руки.
Возможно, дорогой читатель, тебе мой поступок покажется безрассудством, но в тот момент, я искреннее полагал, что, поступаю правильно.
Чуть склонив набок голову, полицмейстер, на протяжении нескольких секунд, пристально смотрел мне в глаза. И возможно мне это только показалось, но в тот миг, впервые за всё время, что я имел возможность лицезреть этого человека, в его взгляде, теплилось что-то похожее на живой интерес, который, впрочем, почти сразу погас. Затем он вновь растянул в улыбке свой рот-порез и подмигнул мне, очевидно, давая понять, что оценил по достоинству мой ход.
-Однако мы тут с вами несколько увлеклись беседой, а между тем нам пора, - сказал полицмейстер. Взяв дубинку, он порывистым движением поднялся из кресла. Поправив портупею, он поднял с пола портфель, после чего устремился в мою сторону. Приблизившись к моему креслу, он остановился напротив меня:
- Встать, - коротко бросил он.
Я подчинился.
- Повернуться и руки за спину.
И на этот раз я не заставил себя ждать.
В следующий миг, я почувствовал, как вокруг моих запястий сомкнулись, при этом больно впившись в кожу, наручники.
- На выход.
Когда, сопровождаемые тоскливыми аккордами полонеза Огинского, мы приблизи к двери, раздался голос бургомистра:
-Станислав Вильгельмович, мне бы очень хотелось, чтобы вы, в пылу служебного рвения, ненароком не позабыли о том, что Фейдир всегда был есть и верю останется городом гостеприимным.
Глава тридцать третья.
Когда, миновав освещённый фонарями, двор, мы вышли за ворота, я увидел автозак. Словно огромный чёрный жук, стоял он у обочины, глядя во тьму огромными горящими глазами-фарами.
Возле автозака неспеша прохаживался долговязый, белобрысый парень, облачённый в такую же форму, какая была на полицмейстере. В левой руке, парень держал за козырёк форменную кепку, которой он при каждом шаге хлопал себя по бедру. Завидев нас, он, надел кепку на голову и вытянулся по стойке смирно.
Оказавшись в близи, я сумел получше разглядеть лицо парня. Некрасивое, вытянутое оно очень напоминало лицо актёра Андрея Болтнева.
- Открывай, - послышался из-за спины голос полицмейстера.
Спустя несколько секунд, показавшихся мне вечностью, заполненной лязгом металла и скрипом, давно не ведавших смазки, петель, передо мной разверзлось чёрное, как небо над моей головой, чрево кузова.
- Залезай, и чтобы ни звука, -прогудело у меня над ухом.
Спустя миг за моей спиной с протяжным скрипом захлопнулась дверь и бодро лязгнул засов.
Постояв на месте несколько секунд, я на ощупь устремился в самый конец кузова, где за миг до того, как пространство моего узилища погрузилось во мрак я успел разглядеть притороченные к стенкам сидения. Опустившись на одно из них, я прислонился плечом к стене и закрыв, ставшие бесполезными, глаза, на протяжении нескольких минут, прислушивался к доносящемуся с наружи голосу полицмейстера, который, что-то пытался растолковать, подчинённому время от времени переходя на мат.
Странно, но мысли о грядущем меня совсем не тревожили, должно быть поняв всю бессмысленность гнетущих его страхов и тревог моё сознание перешагнуло ту заветную черту за которой обретается покой, столь знакомый всякому осознавшему, что ничего уже не изменить.
Вскоре голоса с наружи смолкли. Наступила тишина, а спустя ещё несколько секунд заработал двигатель и лёгкий толчок, возвестил о том, что мы тронулись в путь.
Мы были в пути уже минут пятнадцать, когда, стремясь хоть как-то занять себя, я принялся было восстанавливать в памяти события минувшего дня, однако едва перед моим мысленным взором встало оплывшее лицо бургомистра вслед за ним, из глубин памяти потянулся лебезящий голосок «Дорогой мой. Прошу вас, заклинаю, ну успокойте вы меня наконец, пожалуйста» услышал я лебезящий тонкий голосок, я не в силах более сдерживать клокотавшей в моей душе ярости послал во тьму, смачный плевок. Лицо бургомистра в тот же миг погасло.
Прошло, должно быть, минут сорок. Наконец автозак остановился.
Вскоре раздался уже знакомый мне бодрый лязг, за которым воспоследовал уже знакомый мне протяжный скрип, распахнулась дверь и вместе с ночным холодом в кузов автозака ворвался грубый голос полицмейстера.
- Эй! Гость, мать твою за ногу. Приехали! Вылезай! Будем тебя на ночлег устраивать.
Ступив на землю, я с минуту жадно наполнял лёгкие прохладным воздухом. После духоты кузова, он подействовал на меня опьяняюще.
Немного придя в себя, я осмотрелся.
Мы стояли посреди просторного двора, освещённого множеством фонарей, укреплённых на бетонном заборе, что гигантской скобой примыкал к высокому кирпичному зданию. По верхней кромке забора клубилась, едва видимая на фоне ночного неба, колючая проволока. Я перевёл взгляд на здание. Блеклый свет, падая на кирпичную стену, делал ещё более чёрными зевы зарешёченных окон и выявлял неровности кладки, отчего здание казалось покрытым какой-то зловещей проказой. Слева, в нескольких метрах от того места, где забор примыкал к зданию, на стене был укреплён светильник, свет которого, блеклым пятном распластался по асфальту. Под светильником, чернел прямоугольник двери, чуть в стороне, от которой, на приставленном к стене стуле, сидел надзиратель. Судя по позе (надзиратель сидел, сложив руки на груди, вытянув перед собой ноги) он спал. Рядом с надзирателем, прислонённая к стене, стояла какая-то палка.
- Вперёд! - раздался за моей спиной голос полицмейстера.
Едва я сделал несколько робких шагов в направлении двери, за моей спиной послышался шум двигателя. Когда, автозак покинул двор, раздался ядовитый скрежет, издаваемый огромными, раздвижными воротами. Этот пронзительный звук внезапно наполнил моё душу чувством безысходности. Я остановился в нерешительности, однако, в следующий миг сильный толчок между пришедшийся между лопаток положил конец моим душевным метаниям и заставил продолжить путь. Я устремился вперёд, почти физически ощущая на своём затылке, взгляд моего провожатого.
Когда до входа оставалось не больше пяти шагов, полицмейстер велел мне остановиться, а сам, обойдя меня, устремился к охраннику.
Не заметив нашего приближения, надзиратель продолжал спать, немилосердно круша тишину громким храпом. Я не смог сдержать улыбки, глядя на то, как смешно вытягиваются при каждом выдохе его, по-детски пухлые губы, над которыми словно пара маленьких, настырных минусов, вытянулись пижонские усики.
Это был совсем молодой парень, на вид ему было не больше двадцати. Всё в его облике: и бычья шея, плавно переходящая в покатые плечи и бугрящиеся под тканью рукавов, мускулы, и вздымающаяся, при каждом вдохе, исполинская грудь, свидетельствовало о не дюжей силе, скрытой в этом теле.
Глядя на его красивое, скуластое лицо, отороченное копной непослушных вихров, мне подумалось, что такое лицо, вероятно, неплохо бы смотрелось на каком-нибудь агитационном плакате в купе с лозунгом «Вставайте люди русские. Доколе…», или, на худой конец, на обёртке конфет «Былина».
Тем временем, полицмейстер, остановившись в паре метров от входа, сложил руки на груди, и устремил на спящего надзирателя насмешливый взгляд. Пользуясь возникшей паузой, я решил повнимательнее разглядеть палку и был немало удивлён, когда узнал в ней винтовку с примкнутым штыком. Да-да-да, дорогой читатель, не смейся. Это была самая, что ни на есть настоящая, родная, государствообразующая, трёхлинейка.
- Солдат спит, - служба идёт? - произнёс довольно громко полицмейстер.
Вздрогнув, надзиратель, открыл глаза и принялся водить из стороны в сторону, обводя пространство осоловелым взглядом. Затем, поспешно вскочив со стула, он схватил винтовку, и уже хотел было вскинуть её на изготовку, однако, в последний момент, узрев, стоящего перед ним полицмейстера, вытянулся, приставив винтовку к ноге.
Какое-то время они смотрели друг на друга. Первым нарушил молчание полицмейстер:
-Надо его, - он, не оборачиваясь, указал рукой в мою сторону, - оформить в гостевой блок, в камеру поспокойнее. Распоряжение бургомистра. При последних словах, (так мне во всяком случае показалось, в его голосе проскользнули нотки досады).
Коротко отдав честь, надзиратель, окинул меня быстрым взглядом, затем, приставив винтовку к стене, он сунул правую руку за спину.
Спустя несколько секунд, рука вернулась с большой связкой ключей.
Оставив надзирателя, который склонившись над связкой принялся перебирать ключи, попутно орошая прохладную ночную тишину едва слышным, космически-чистым, звоном, полицмейстер повернулся ко мне и молча поманил меня пальцем. Когда я приблизился, он тем же пальцем, указал на место в шаге от себя, которое я тут же занял.
Оказавшись внутри здания, мы, немилосердно круша тишину, звуками наших шагов, довольно долго шли, по узкому, длинному коридору, мимо металлических дверей, на каждой из которых, белой краской был нанесён порядковый номер. Первым шёл надзиратель, за ним, в некотором отдаления следовал я, замыкал процессию, Шопен-Гауэр.
Вскоре мы остановились, напротив двери с номером «29». Мне было приказано повернуться лицом к стене тем временем надзиратель вновь склонился над связкой ключей.
Минуты две я разглядывал покрытую кракелюрами поверхность стены. Наконец, металлический хруст возвестил о том, что усилия надзирателя увенчались успехом. Раздался щелчок, лязгнул засов, скрипнули дверные петли. Затем я почувствовал, как сильные пальцы обхватили мой локоть. В следующую секунду сильный рывок заставил меня сделать шаг в сторону.
С минуту, я неподвижно стоял напротив дверного проёма, вглядываясь в темноту, рассечённую надвое жёлтым клином, ворвавшегося из коридора света.
Слушая, отрывистое, дыхание Шопен-Гауэра (он был занят снятием с моих запястий наручников), я с тоской ощущал, как в моей душе вновь поднимается холодная волна отчаяния. От мысли, что спустя мгновение я вновь останусь наедине с мраком и одиночеством, мне стало не по себе. И в тот самый миг, когда моё мужество готовилось бросить ниц последние знамёна моего духа, из недр камеры послышался громкий, воинственный храп. Сам не знаю почему, но именно этот храп подействовал на меня успокаивающе.
Вскоре мои запястья были свободны.
- Свободные нары слева, - произнёс за моей спиной, тонкий, почти детский голос, надзирателя.
Это были первые слова, которые я услышал от него. Следом голос подал полицмейстер:
- Ложись, и чтобы до утра ни звука, -грубо бросил он, - Завтра с тобой начнём работать. При последних словах я вновь ощутил сильный толчок в спину.
Едва я переступил порог камеры, за моей спиной закрылась дверь. Камера погрузилась во мрак. Прямо передо мной зиял зарешёченный квадрат окна, густо усыпанный блёстками далёких звёзд.
Осторожно ступая, я устремился в ту часть камеры, где располагались мои нары.
Пока я шёл, взбодривший меня храп, мало по малу стал стихать, и к тому моменту, как я, добравшись до нар, уселся поверх, ужасно колючего, одеяла, окончательно померк, перейдя в отрывистое дыхание.
Скинув обувь, я улёгся на спину, головой к выходу и заложив руки за голову устремил взгляд в окно. Я пролежал неподвижно минут пятнадцать. Мало по малу меня сморил сон.
Глава тридцать четвёртая.
Разбудил меня утренний холод.
Первым, что я увидел, открыв глаза, было голубое небо. Оно ласково взирало на меня сквозь прутья решётки. Сквозь левый верхний квадрат решётки был виден подкрашенный в алые тона округлый край облака. Правый же был затянут тончайшей сетью паутины, в центре которой, замер в ожидании очередной жертвы, паук.
Я ещё пребывал в том благостном расположении, которое часто предшествует окончательному пробуждению, когда внезапно чей-то тихий, вкрадчивый голос произнёс:
- С добрым утром, дорогой сосед.
-С добрым утром, - машинально ответил я, повернув голову. На противоположных нарах, сидел сложив ноги по-турецки, старик и смотрел на меня, чуть склонив на бок голову. Словно пенные волны накатывающиеся на гладкий валун белые космы его седых волос обрамляли голый череп, сияющий в свете юного дня. На его сухих тонких губах застыла осторожная полуулыбка. В его больших, пронзительно голубых глазах читались одновременно тревога и любопытство. Одет старик был в белую футболку и синие спортивные штаны с белыми широкими белыми лампасами низ которых был заправлен за паголенки зелёных шерстяных носков.
Приняв сидячее положение, показавшееся мне в тот миг более приличествующим моменту, я устремил взгляд на старика. Фигура этого человека была настолько тщедушной, что, казалось, стоит ему только захотеть, и он сможет взлететь. Впрочем, думается мне, последнему впечатлению в немалой степени способствовала воля, которая читалась во взгляде этого человека. Казалось её хватит на целый народ.
Проникающий в камеру сквозь решётку утренний свет, падая на его лицо этого человека создавал странное ощущение, казалось, что под тонкой, словно пергамент, кожей, обтянувшей обострённые старческие черты таится какой-то невыразимый свет. Правой рукой старик оглаживал бороду, что плотной, белой лавиной сбегала на впалую, старческую грудь, в то время как левая его рука покоилась на коленке.
В какой-то момент меня стало тяготить наше молчаливое созерцание друг друга. Это становилось похожим на детскую игру «Кто моргнёт первым».
Желая положить конец возникшей неловкости, я отвёл свой взгляд и отпустил его по камере: это было довольно тесное, длинное помещение с обшарпанными, грязными стенами, бетонным полом, и довольно низким потолком. В двери имелось небольшое оконце, которое в данным момент было закрыто. Источников света было два: первым было уже упомянутое мною окно. В тёмную пору камера освещалась небольшим, упрятанным под решётчатый, металлический кожух. настенным светильником, что был укреплён над дверью под самым потолком
Справа от двери, в углу, было оборудовано отхожее место, представлявшее из себя крохотный закуток, отделённый от основного помещения кирпичной перегородкой, над которой возвышался, чугунный параллелепипед сливного бачка, хранящего в своих, покрытых облупившейся бледно-зелёной краской, недрах очередной, грозно-ревущий, сердито плюющийся брызгами, мальштрем.
С внешней стороны перегородки был укреплён цинковый умывальник. Падающие из крана капли, ударяясь о дно эмалированной раковины, без устали дробили тишину этого мрачного узилища на ровные отрезки. Треть пространства между нарами занимал примыкающий к стене стол, над которым орошая утреннюю тишину равномерным гудением, терпеливо нарезала круги, большая чёрная муха.
В противоположном углу стола расположились алюминиевые: кружка и тарелка с погнутыми краями, из которой, плоским бушпритом, нацеленным в сторону двери торчала ручка ложки.
Я перевёл взгляд на старика. Тот, не меняя позы, продолжал наблюдать за мной.
Прошло ещё несколько минут.
Первым нарушил молчание старик:
-Ну а теперь, - сказал он, хитро прищурившись, - когда вы достаточной мере, насколько я понял, изучили структуру обстоятельств, в которой оказались пришло время нам познакомиться. Итак. Как зовут моего уважаемого гостя?
Я представился.
- Ого! Выходит, мы с вами ещё и тёзки по имени и отчеству, -воскликнул старик, при этом звонко хлопнув в ладоши. - Меня, знаете ли, тоже зовут Алексеем Ивановичем. А фамилия моя хм… ну, впрочем, фамилию свою я с вашего позволения называть не стану. Вы не возражаете?
Я не стал возражал.
- Прежде чем у нас с вами завяжется общение, Алёша, - произнёс старик, и тут же осёкся. - Вы позволите мне так к вам обращаться? - произнёс он с тревогой в голосе после короткой паузы. - В конце концов, по возрасту, вы мне, и в самом деле, в сыновья годитесь.
- Ради бога, Алексей Иванович, - поспешил я его успокоить.
-Большое спасибо, - улыбнулся старик, - скажите, Алёша, вы человек не агрессивный?
-Нет, - с улыбкой ответил я.
-Ну вот и хорошо, - сказал он, облегчённо вздохнув. - Вы меня успокоили. Я, как вы сами видите, уже далеко не молод, и в случае чего не смогу постоять за себя. Впрочем, - он грустно усмехнулся, - должен вам признаться, что я и в юности совсем не умел драться. Большая часть моей жизни прошла в покое и тишине, сначала комнат в обществе гувернёров и любящих родителей, затем кабинетов в окружении исполнительных референтов и улыбчивых секретарш, и потому к моему возрасту, я так и не выработал рефлексов, способных прийти мне на помощь, при слишком уж энергичных проявлениях чьей-либо личности. Понимаете?
- Я кивнул.
- И потом, - продолжал старик, -агрессия, от кого бы она не исходила, всегда значительно усложняет жизнь, а усложнять жизнь в тюремной камере, это, на мой взгляд, как-то уж чересчур. Не находите? - он виновато улыбнулся, мгновенно став похожим на доброго, старого гнома.
Я снова кивнул, и улыбнулся в ответ.
- Позвольте полюбопытствовать, - спросил старик, после короткой паузы, - как вы сюда попали?
- Прямиком из дома бургомистра, - ответил я.
Старик удивлённо поднял брови:
-Интересно, - протянул он. С минуту он пристально смотрел на меня. В его взгляде читались одновременно интерес и недоверие. - И каким же ветром вас туда занесло, в дом нашего уважаемого Михаила Сергеевича, позвольте полюбопытствовать? - спросил он.
- Я был приглашён самим хозяином, вкусить от щедрот господских, -ответил я, даже не пытаясь скрыть сарказм в своём голосе.
- Понятно, - задумчиво протянул старик. Замолчав, он опустил голову на грудь. Какое-то время мы просидели в тишине. Какое-то время смотрел на старика, ожидая с его стороны уточняющих вопросов. Однако вопросов не последовало. Тогда я перевёл взгляд на муху, которая, опустилась на поверхность стола, перед этим выписав в воздухе всеобъемлющий замысловатый вензель. Просеменив до середины, она на несколько секунд замерла на месте после чего, словно почувствовав на себе моё внимание, взмыв в воздух, и выписав над столом замысловатый зигзаг, устремилась к потолку.
- Алексей Иванович, а вы-то сами как здесь оказались? - обратился я к старику, который оторвавшись от своих мыслей, смотрел на меня.
Опустив взгляд, старик с минуту пристально разглядывал свои руки, словно ожидая, что на покрытой, пигментными пятнами и мелкой сеткой морщин, коже вот-вот проступят нужные ему слова.
- Для того, чтобы ответить на ваш вопрос, дорогой сокамерник, - сказал он, подняв на меня взгляд, - мне придётся поведать вам кое-что, из моей биографии. Однако, прежде чем начать свой рассказ, я должен предупредить вас, что, прожив длинную жизнь, я к с своему стыду так и не научился излагать свои мысли лаконично. Вступая в беседу, я имею обыкновение прибегать к весьма пространным размышлениям. Так что, приглашая меня к беседе, вы рискуете вместо лаконичного ответа нарваться на лекцию. - он прищурился -Не боитесь? - .
-Нисколько, -ответил я.
«Нисколько», -должно быть подумала про себя муха, которая, вновь опустившись на стол, теперь, радостно потирала передние лапки.
-Прекрасно, - старик широко осклабился. -Тогда в путь. Прежде всего, Алёша, -начал он, усевшись поудобнее, - вам следует знать, что в недавнем прошлом ваш покорный слуга, - он приложил обе ладони к впалой груди и чуть склонил голову, - был очень крупным чиновником, занимавшим на протяжении многих лет высокие посты в городской администрации. Дни на пролёт я проводил на службе. Самым страшным грехом, на протяжении всей своей трудовой жизни, я считал лишнюю минуту, проведённую во сне. Семьи я не завёл, её, на протяжении всей моей жизни, мне заменяли коллеги и подчинённые, а красивые, молодые секретарши, время от времени предоставляли мне возможность ощутить себя настоящим мужчиной. Замолчав, он послал мне смущённую улыбку, я, в свою очередь, послал ему свою - понимающую.
-Не стану перечислять всех наград и регалий, которыми город я был пожалован за свою службу, - продолжал старик. - Их набралась бы, должно быть, немалая куча, увенчала которую почётная, персональная пенсия. Казалось бы, чего ещё можно желать человеку на склоне жизни. Живи и радуйся, дорогой наш Алексей Иванович, отдыхай, пожиная плоды своего многолетнего труда. И должен вам сказать честно, дорогой сокамерник, что первое время дело обстояло именно так. Первые несколько лет, проведённых мною на пенсии, я целиком и полностью посвятил удовольствиям из числа тех в которых мне ещё не отказали время и здоровье. Я был ещё вполне крепким человеком, полным сил, что, впрочем, совсем не удивительно, если учесть, что я, наверное, мог бы по пальцам пересчитать случаи в моей жизни, когда мне приходилось держать в руках, что-либо тяжелее дырокола. Однако вскоре начались перемены. Уж не знаю виной ли тому старческая сентиментальность, или же душевная рефлексия, к которой я, будучи по природе человеком романтичным, всегда был склонен, но часто, под вечер, отпустив прислугу, я, вооружившись бокалом бренди, усаживался в своё любимое кресло перед растопленным камином, слушая треск сгораемых поленьев, предавался воспоминаниям о годах моей молодости. Когда же я возвращался после этих путешествий назад, в настоящее, мною овладевало странное ощущение, словно я нахожусь не у себя дома, а у кого-то в гостях. В такие минуты и моя роскошная вилла, и кресло, в котором я сидел, и камин, и бренди в бокале и даже моя персональная пенсия, одним словом, всё чем я обладал, казалось мне чужим, краденным. Со временем это ощущение сделалось настолько сильным, что порой доходило до того, что не в силах более терпеть душевных мук, я поднимался из кресла и, подойдя к зеркалу, подолгу разглядывал в нём своё отражение, дабы убедиться в том, что я, это по-прежнему я и никто иной. По началу я думал было, что это первые всполохи грядущего слабоумия, что безумие занесло надо мной свою когтистую длань. Однако тщательные медосмотры начисто отмели этот вариант. Я был абсолютно здоров.
Размышляя над природой этого странного ощущения, я пришёл к ошеломляющему выводу: дело, как оказалось, заключалось в том, что всю свою жизнь во мне уживались два человека: первый, на протяжении долгих лет являлся крупным чиновником, весьма уважаемым и успешным гражданином, имеющим все основания считать свою жизнь вполне состоявшейся. Замолчав, он опустил голову, словно собираясь духом для следующего откровения. В этот момент, пребывающая, до сих пор, в неподвижности муха, оторвавшись от поверхности стола, вновь принялась нарезать круги.
Прошло минуты полторы.
- Однако, -продолжал мой собеседник, подняв на меня взгляд, - был и другой «Я». Тот, кто на протяжении всех этих лет, оставался в тени крупного чиновника, занятого строительством успешной карьеры. Когда же моя карьера осталась позади на сцену моей жизни вышел он - единственный, природный властелин моей души. Вышел с тем, чтобы во всеуслышанье громогласно заявить о своих законных правах. Нет слов дорогой мой сокамерник, чтобы передать отчаяние охватившее меня в тот миг когда я понял, что нет и никогда не было никакого почтенного гражданина, всю свою жизнь посвятившего благу родного города, и снискавшего на этом поприще всеобщие почёт и уважение, а есть только глупая кукла, вроде бибабо, каждое движение которой было результатом чужой воли.
Именно тогда Алёша, я со всей отчётливостью осознал, что передо мной есть лишь два пути: продолжать, врать самому себе изводя себя изо дня в день, и будучи скованным незримыми цепями душевных сомнений, бродить до самой смерти по комнатам и коридорам ЕГО краденной, роскошной виллы, или же стать свободным человеком обретя покой в тишине СВОЕЙ законной камеры. Понимаете?
Я машинально кивнул.
- И вот, - продолжал старик, -в один прекрасный день, я сел за стол, положил перед собой лист бумаги и написал признание, в котором подробно рассказал о своём участии в одном проекте, имевшем место за несколько лет до того, как я вышел на пенсию. Я, пожалуй, не стану тратить ваше время, на описание всех деталей того проекта. Это, думается мне, лишнее. Скажу лишь, что результатом его реализации, стало исчезновение с карты города нескольких больниц для малоимущих граждан, на месте которых выросли торговые центры, а мой личный банковский счет пополнился весьма крупной суммой денег.
Внезапно замолчав, старик устремил на меня пристальный взгляд:
- Я вижу по вашему взгляду, Алёша, что вы удивлены услышанным, - сказал он с улыбкой.
Я пожал плечами, не зная, что ответить. Человек сидящий напротив ни в коей мере не походил на сумасшедшего и вместе с тем большую часть из услышанного мною, в том мире откуда прибыл я любой нормальный человек счёл бы бредом сумасшедшего, а его слова про сделанное им признание в участии в коррупционной схеме, и вовсе превосходили всякое вероятие.
Внезапно старик громко расхохотался:
- Вы извините мне смех этот дерзкий, -сказал он, отсмеявшись, - но удержаться было невозможно. Видели бы вы Алёша сейчас выражение вашего лица. Вот примерно такое же выражение было на лице того молодого следователя, на чей стол легло моё признание.
Должен сказать, что мой путь к свободе, (он развёл руки в стороны и прочертил взглядом полукруг над головой) оказался куда более извилистым, чем мне виделось вначале. Сначала меня сочли умалишённым, и назначили серьёзное медицинское обследование на предмет моего психического здоровья. Затем мои прежние коллеги принялись чинить мне всевозможные препятствия. Наконец, когда все мои мытарства остались позади, состоялся суд, который, о судьба, пришёлся на день моего рождения. Меня приговорили к трём годам заключения. Услышав столь смехотворный приговоря, я хотел было возмутиться прямо в зале суда, но не стал, испугавшись, что подобного рода поведение будет сочтено прямым и безусловным доказательством моей невменяемости ввиду чего обвинительный приговор вообще будет отменён. Вот так на самом закате жизни я наконец обрёл свой настоящий дом, - с этими словами он развёл в стороны руки, в миг сделавшись похожим на иссушенного длительными воздержаниями, йога. -Теперь вы Алёша понимаете почему в начале нашего знакомства я назвал вас гостем?
Я кивнул.
- Надеюсь дорогой друг вас не обидит если я буду и впредь в обращении к вам пользоваться этим словом?
Улыбнувшись, я кивнул.
-Спасибо, - улыбнулся он в ответ. -Возвращаясь к поднятой теме, - продолжал старик, устроившись по удобней, - я должен с прискорбием признаться, что моё прошлое оказалось гораздо более цепким чем мне представлялось. Мой прежний статус, подобно настырному ангелу-хранителю продолжал, да и продолжает по сей день укрывать меня под сенью своих крыльев, которые хоть и несколько проредели после вынесения мне приговора, но по-прежнему весьма могучи. К слову: меня поместили в гостевой блок тюрьмы. Выделили мне отдельную камеру. Условия здесь как вы, наверное, догадываетесь несколько отличаются от тех в каких пребывают остальные заключённые. Кроме того, мне разрешено принимать у себя посетителей в любое время. Впрочем, (его губы тронула грустная улыбка) этой привилегией я не воспользовался бы даже если бы захотел. Из родных у меня давно никого нет, а для прежних моих коллег, я, утративший вместе с должностью и все возможности, перестал представлять какой бы то ни было интерес. Время от времени один из сотрудников тюрьмы, семье которого я некогда помог с жильём, приносит мне чай. Кстати, о чае! Алёша, хотите чаю?
Я кивнул.
Склонившись, старик вытащил испод стола большую чёрную сумку, и расположил её перед собой. Взвизгнула молния, и в следующий миг на свет появился зелёный термос средних размеров, с изображением, золотого дракона, кольцами обвившего, причудливо изогнувшуюся, сосну.
Отставив сумку в сторону, старик неспеша скрутил с термоса крышку, которая по совместительству являлась довольно вместительной кружкой. Поставив крышку-кружку на стол, он со звуком вынул из горловины силиконовую пробку после чего наполнил кружку густым чаем. Заткнув горловину пробкой, он поставил термос на стол, после чего, осторожно передвинул кружку к моему краю стола. Убрав сумку под стол, он придал телу прежнюю позу:
-Прошу вас, Алёша, не стесняйтесь, - сказал он.
Поблагодарив старика, я взял кружку, и поднеся её к губам, с наслаждением сделал два больших глотка. Чай был холодным и очень сладким, с лёгким привкусом лимона.
-Алёша, - обратился ко мне старик после того, как я, поставив наполовину опустевшую, кружку на стол, придал своему телу прежнее положение, - должен вам сообщить, что вы во сне весьма громко разговариваете. Я не подслушивал, просто сами понимаете. - и он, разведя в стороны руки, поднял к потолку выразительный взгляд. - Несмотря на то, что говорили вы весьма сбивчиво, - продолжал он, - мне всё же удалось кое-что разобрать из сказанного вами. Вы, очень возмущались, взывали к чьей-то совести, требовали справедливости. Должно быть у вас на душе есть что-то, что не даёт вам покоя.
Я пожал плечами.
- Не хотите поговорить со мной об этом? - он с улыбкой посмотрел на меня при этом чуть склонив голову набок.
Я снова пожал плечами. С одной стороны, мне не терпелось выговорится, обо всём, что случилось со мной накануне. С другой стороны, чай чаем, взгляды взглядами, а улыбки улыбками, но я не первый год жил на белом свете, и никто мне не гарантировал, что вся моя исповедь не будет завтра переложена аккуратным почерком на бумагу, которая затем ляжет на стол полицмейстера или кого-нибудь из его подчинённых.
- Алёша, не волнуйтесь, - вырвал меня из размышлений ласковый голос старика. - Всё, что вы мне расскажете, останется здесь и, только, между нами.
Подумав ещё немного, я решился. В течении нескольких минут я подробно изложил старику все подробности моего ареста.
За то время, что длился мой рассказ, старик ни разу не перебил меня. Лишь когда я, описывая сцену составления на коленке протокола, назвал полицмейстера «фашистом с причудливой фамилией», в его взгляде мелькнуло неодобрение.
- Как же вы дошли до такого, дорогой Алексей Иванович? Как?! - воскликнул я, завершая свой рассказ.
Старик улыбнулся:
- Я искренне благодарю вас Алёша за этот вопрос, - сказал он, огладив свою сократовскую лысину. - Если бы вы знали как много времени я провёл в размышлениях над ним. Однако, - он отвёл взгляд в сторону, словно в следующий миг ему предстояло произнести что-то неудобное, - прежде, чем я дам вам свой ответ на него, мне бы хотелось, друг мой призвать, вас к тому, чтобы вы впредь проявляли больше благоразумия и не давали волю вашим эмоциям. Особенно в тех случаях, когда дело касается представителей высшей власти нашего города. Со мной вы, конечно, можете быть вполне откровенны, но в присутствии других, малознакомых вам людей, я советую вам проявлять больше осмотрительности. Кроме того, поспешные заключения, сделанные под воздействием сиюминутных раздражителей, редко бывают объективными. Воспалённое сознание, стремясь избавиться от раздражителя, не находит ничего лучше, как отгородится от него скороспелым ярлыком, который, приложенный на горячее, почти мгновенно срастается с явлением, мешая, в последствии, разглядеть его суть. К слову, назвав Станислава Вильгельмовича «фашистом с причудливой фамилией», вы, мой друг, тем самым сняли с себя труд размышлять над такой сложной и во многом противоречивой фигурой, какую представляет из себя наш весьма уважаемый многими моими согражданами, полицмейстер. Должен признаться, что среди жителей нашего города наш почтенный полицмейстер слывёт человеком очень жестоким, однако, я не разделяю этого мнения. Всё дело в том, что он профессионал до мозга костей, и стремясь наиболее полно реализоваться в своей профессии, он, в погоне за результатом, несколько потерял в деликатности. Что же касается его, как вы изволили выразится, причудливой фамилии, так она досталась ему от родителей. Я, признаться, не очень хорошо знаком с подробностями его биографии, но из тех сведений, что у меня имеются следует, что матерью нашего уважаемого Станислава Вильгельмовича была репрессированная полячка, а отцом - пленный немец. Кстати! -он поднял к потолку указательный палец, правой руки, - Вот вам Алёша, совет на будущее: если вам, вдруг, в тактических целях понадобится извлечь из, огрубевшей в многолетних тенетах долга, души нашего бравого стража порядка положительную эмоцию, просто произнесите его имя, сделав упор на втором слоге, как это делают на его исторической родине его предков по материнской линии. Я слышал, это производит на него весьма приятное впечатление.
Нашу беседу прервал шум в коридоре. После нескольких сильных ударов в дверь, раздался громкий голос:
- Завтрак.
Следом раздался громкий щелчок и небольшая дверца, имевшаяся в центре двери, откинувшись, образовала нечто вроде небольшой полочки.
-Пойдёмте Алёша, - сказал старик, - пришло время нам с вами вкусить от истинных щедрот нашего дорогого бургомистра, - с этими словами он спустился с нар и взяв со стола свои тарелку и кружку, устремился к двери. Я последовал его примеру.
Пока мы шли, чья-то волосатая рука, протиснувшись сквозь образовавшийся в двери проём поставила на полку тарелку и кружку точь-в-точь такие-же как и те, что нёс старик.
Над краями тарелки возвышался покатый холмик, из которого подозрительно вертикально торчала ручка ложки, кружку же венчал кусок чёрного хлеба.
Когда мы приблизились к двери старик кивком указал на тарелку и кружку -Алёша, это ваше, - сказал он с грустью в голосе.
Взяв с полочки свой завтрак, я присмотрелся к содержимому тарелки. Это была ненавистная мне ещё с детсадовских времён перловка.
Дождавшись, когда старик получит свою порцию, мы устремились к столу.
С трудом отправляя в рот очередную ложку каши, я поглядывал на соседа. Тот ел с таким аппетитом, что я едва не предложил ему доесть мою порцию.
Покончив с едой, мы по очереди вымыли посуду, перед тем вылив в унитаз из кружек остатки заварки.
Когда я ополаскивал свою тарелку старик (он всё это время стоял у меня за спиной), осторожно поинтересовался, не возражаю ли я против беседы. Я не возражал.
Вскоре тарелки и кружки плотным рядком выстроились в изголовье стола, а мы со стариком вернулись на нары.
-Помнится, поведав мне обстоятельства вашего ареста, - начал он усаживаясь «по-турецки» (по всей видимости это была его любимая поза) - вы, дорогой гость, спросили у меня, как мы Фейдирцы, дожили до такой жизни. Если вы ещё не утратили интереса к этому вопросу, я готов его удовлетворить.
-С удовольствием послушаю, -с готовностью откликнулся я.
-Ну и славно, -улыбнулся старик. -Однако, прежде чем начать Алёша, позвольте мне поинтересоваться у вас, какое из человеческих качеств вы находите самым скверным? - скрестив руки на груди он устремил на меня пристальный взгляд.
Я задумался. С одной стороны, вопрос, заданный мне моим собеседником, был, как будто бы, простым, однако именно в этом то и заключалась вся загвоздка: все напрашивающиеся варианты ответа, выглядели настолько банальными, что, даже произнося их про себя, я испытывал некоторую неловкость. В конце концов я предпочёл просто пожать плечами.
Старик ласково улыбнулся:
- То, что вы дорогой сосед затрудняетесь с ответом, на такой, казалось бы, простой вопрос, меня весьма радует, -сказал он, оглаживая бороду, - Сие обстоятельство ясно свидетельствует, что судьба свела меня с человеком вдумчивым, осторожным в суждениях и не склонным походя подбирать то, что лежит на поверхности. Это очень хорошее и полезное качество. Хотите Алёша я поделюсь с вами своими соображениями относительно этого вопроса.
-Конечно, - ответил я.
- Из всех присущих человеку качеств, -начал старик, -самым скверным я нахожу «адаптивность», или, говоря иначе, способность приспособиться к условиям текущего момента.
«Вот как!» - не смог я сдержать своего изумления.
- Вас это удивляет?
- Да, - я замялся. - Немного.
Старик улыбнулся:
-Хоть и не скрою, я был готов к подобной реакции, -сказал он, - но всё же позвольте поинтересоваться, почему вас так удивили мои слова?
-Вы знаете, Алексей Иванович, -начал я после короткой паузы, - там откуда я прибыл, многие люди умеют приспособиться к обстоятельствам или как вы говорите, «к условиям текущего момента», скажу больше многие их них достигли в этом апофеоза. Вы даже представить себе не можете, - я улыбнулся, - какие чудеса изобретательности и находчивости проявили в годы лихолетья многие мои соотечественники. При этом, никто из них, насколько мне известно, не только не стыдятся этого. Напротив. Для многих это повод для гордости. Они с радостью выставляют свои навыки на всеобщее обозрение дабы поделиться ими с окружающими. И вы знаете, Алексей Иванович я их понимаю.
Старик ответил не сразу. С минуту он с грустной полуулыбкой смотрел на свои руки. Когда же он заговорил, в его голосе звучала тихая грусть:
- Увы, -старик развёл в стороны руки, - Вынужден с прискорбием признать, что подобным образом дела обстоят не только там, откуда прибыли вы. И в нас, фейдирцах, это качество развито весьма сильно, и также как и ваши соотечественники, многие из нас склонны гордится им, а есть и те, кто считает его своеобразным защитным механизмом, выработанным в нашей коллективной душе самим развитием истории, и который нам надлежит беречь как зеницу ока и, неустанно совершенствуя, передавать потомкам. Я же принадлежу к числу тех немногих, кто с тревогой взирает на этот процесс. Никогда не следует забывать дорогой гость, что худшее из зол, это то, которое добром прикидывается. Якорь некогда спасший корабль, не позволив ветрам и течениям унести его в бушующие моря со временем превратился в обузу мешающую устремиться в будущее. Всему в этом мире отведено своё время и своё место дорогой гость. Всякий пренебрегающий этим условием рискует переступить очень опасную черту. В качестве примера: в условиях войны, штык крайне полезная вещь. Помимо своего прямого назначения его можно с пользой применить во множестве различных ситуаций: например, им можно вскрыть консервы, нарезать сала, нарубить хвороста для костра, и даже, при нужде выкопать, могилу для погибшего товарища. Однако следует помнить, что основная функция штыка состоит в том, чтобы с его помощью как можно скорее преодолеть военное время и вернуться к мирной жизни, где, для всех вышеперечисленных действий давно существуют специальные удобные приспособления, в то время как самому штыку надлежит упокоится под сводами арсенала. Повторюсь: всему в этом мире отведено своё время и своё место. Мы фейдирцы, как мне представляется, об этом основательно забыли. Мы давно привыкли приспосабливаться к ужасным условиям, сопровождающим нашу повседневность, принимая за роскошь, доступную только избранным то, что для других народов давно является обыденностью. Вместо того, чтобы требовать от властей возведения на наши же средства новых, комфортных зданий, мы, с риском для себя и своих близких, продолжаем проживать в убогих развалинах, которые покинули даже грызуны и подвальные коты, предупреждённые инстинктом самосохранения. На собственные средства мы чиним крыши, канализацию и меняем электропроводку. Не имея возможности прибегнуть к настоящему лечению, мы приучили себя доверять предпочитаем эффекту плацебо, старушечьим камланиям и вонючим отварам из трав и кореньев собранных в окрестностях помоек и на пыльных обочинах дорог. Вместо того, чтобы добиваться отмены глупых, мешающих нормальному течению жизни, законов, мы вырабатываем собственные понятия, трепетное уважение к которым, мы неустанно прививаем своим детям с младенчества. Обогнув очередной острый угол истории на самодельной каталке под парусом, сшитом из украденных простыней, мы испытываем наслаждение от осознания собственной изворотливости, не замечая при этом как наши души, капелька за капелькой, постепенно пропитывает тлетворный яд тупого смирения, настоянный на каждодневных компромиссах с окружающей действительностью.
Привыкшие ежечасно приспосабливаться к обстоятельствам мы, дорогой мой сокамерник, не заметили, как скатились в кустарщину и коробейщину подменив ими качественное производство. Нашими постоянными спутниками стали изворотливость, трусость, подлость.
Не желание повсеместно и ежесекундно отстаивать собственные интересы, мало-помалу выработали в нашем народе опасный иммунитет, выражающийся в безответственности в самом широком смысле этого слова. Не моргнув глазом, ежечасно заключая постыдные сделки с собственными волей и совестью, соглашаемся на унизительно-меньшее, отказываясь от дальнейших усилий, тогда как только способность ежечасно превозмогая трудности, достигать поставленные цели, способна по-настоящему изменить жизнь человека к лучшему. И даже в том случае, если поставленная цель не будет почему-либо достигнута, потраченные усилия не пропадут втуне, ибо обретённые за время пути знания, опыт и ресурсы откроют великое множество новых возможностей и целей. Чтобы не быть голословным, я позволю себе привести один пример: предположим, некто, решил скопить деньги на автомобиль. Однако, когда нашему герою до достижения его цели оставалось совсем чуть-чуть возникает форс-мажор в виде скачка цен или ещё чего-нибудь в этом роде, и вот заветная, цель, которая казалась так близко, снова превращается в крошечную точку на горизонте. Казалось бы, стоит только скорректировать диоптрию, и оглядеть более близлежащие пейзажи, и оторопь охватывает от того, сколько вариантов предоставляют освободившиеся внезапно средства. Можно, к примеру, потратить эти деньги на учёбу детей, или на поправку своего здоровья, можно начать давно задуманное строительство, можно отправиться с семьёй в путешествие за новыми впечатлениями. Да мало ли чего можно сделать полезного имея на руках значительную сумму денег, однако вместо этого мой, убитый горем, соотечественник, не находит ничего лучшего, как приспособить с трудом скопленные средства к сиюминутным обстоятельствам старым как мир способом- он просто-напросто пропивает их в ближайшем кабаке в кампании таких же неудачников. Я не знаю, Алёша, как в подобных ситуациях поступают люди там, откуда прибыли вы, но мои сограждане, к великому сожалению, очень часто поступают именно так. Поверьте Алёша, всё, что я вам говорю Алёша, это не брюзжание раскисшего, полоумного старика, это результат многочасовых размышлений, основанных на многолетних наблюдениях.
Замолчав, старик устремил взгляд в окно. Прошло минуты две. Отведя взгляд от окна, он скользнул им по мне, после чего он устремил его на руки.
Он замолчал и опустил голову. Прошло около минуты. Внезапно старик поднял на меня взгляд:
- Алёша, не хотите чаю? - спросил он.
Я вежливо отказался, поблагодарив за предложение.
-А вот я, - он с улыбкой прижал ладони к груди. - с вашего позволения, нацежу себе кружечку. Не возражаете?
Я поднял вверх ладони в знак того, что не имею ничего против его намерения.
Наполнив кружку, старик в несколько глотков осушил её. Поставив пустую кружку на стол, он тыльной стороной ладони отёр губы. Я ожидал, что старик продолжит говорить, но он вместо этого устремил взгляд в окно, за которым голубело небо юного дня:
Прошло несколько минут, в течении которых я в неотрывно наблюдал за мухой, которая, появившись невесть откуда, вновь принялась нарезать над столом плотные круги. Когда в это чарующе-мерное гудение ворвался голос старика я непроизвольно вздрогнул:
-Можно ли представить себе удел более безотрадный, - сказал он, - нежели взирать с высоты прожитых лет на своих соотечественников видя в них не представителей гордого, славного народа, подарившего миру великую культуру, литературу, освятившего поля сражений кровью лучших своих сыновей, павших в борьбе за жизнь и свободу, а глупое безвольное стадо лениво перебирающееся из века в век. Мне не совсем пришлись по вкусу последние слова моего собеседника, что, по всей видимости не замедлило отразиться на моём лице. Это не укрылось от моего собеседника:
-Допускаю, - сказал он, примирительно подняв ладони, - что употреблённое в данном контексте слово «стадо» может несколько резать слух, и тем не менее, я настаиваю именно на этом определении. Впрочем, а как бы вы дорогой мой гость сами назвали общество, которое, на протяжении вот уже стольких покорно сносит всевозможные горести и лишения, попутно снабжая белками и жирами тех, кто его гонит. И даже редкие, инициированные меньшинством, энергичные кровавые всплески, обещающие в исходе блага угнетённому большинству в результате, не дают последнему ничего кроме ещё более тяжкого закабаления тем самым меньшинством. Впрочем, последнее, как раз вполне закономерно, в конце концов, ещё древние египтяне заметили, что самые жестокие надсмотрщики за рабами, получаются из бывших рабов.
Старик замолчал. Когда он, заговорил вновь, его голос сделался тише. В нём совершенно явственно проступали нотки отчаяния:
-Стоит ли удивляться тому, что вчерашние рабы питают к своим недавним товарищам тоже что питали к ним до того, как превратиться в надсмотрщиков -ПРИЗРЕНИЕ. Однако, будучи плотью от плоти и кровью от крови всё того же большинства, они прекрасно осведомлены о тех душевных струнах, из которых, при помощи примитивных аккордов можно при нужде извлекать торжественные ноты, с тем чтобы беззастенчиво, а подчас и безвозмездно, пользоваться нашими: здоровьем, силами, временем, знаниями, навыками. Признаюсь вам Алёша, моё сердце заходится от обиды всякий раз, когда я думаю о тех чудаках с золотыми руками, которые по первому зову начальства, безропотно поднимаются среди ночи и повесив на плечо сумку с собственными инструментами, устремляются сквозь мрак и холод туда, где нужны их умения знания навыки, чтобы в последствии, в качестве награды обрести несколько одобрительных хлопков по плечу, и что-нибудь вроде: «Кузьмич, сокровище ты наше. Да мы без тебя, как без рук» брошенное полунасмешливым тоном.
-Знаете дорогой гость, -продолжал старик после короткой паузы, - в моём народе бытует такая поговорка: «За одного битого двух не битых дают».
Я хотел было заметить, что подобная поговорка бытует и в моих краях, однако промолчал.
-В последнее годы, -продолжал старик, - я вспоминаю её весьма часто.
Этой максимой, обычно, козыряют те самые битые, когда хотят подчеркнуть свою ценность. При этом никто из них не удосужился озаботится вопросом: «А почему это те, кто дают так любят битых?»
-Везде, где есть крестьяне, Бог посадил бамбук -едва слышно произнёс я. И, хотя слова эти были произнесены мной полушёпотом, старик их услышал:
-Интересно, -сказал он. - Где это вы услышали?
-В гостях у одного занятного мальчугана, который был весьма горазд пространно порассуждать о некоторых сторонах характера его соотечественников, - ответил я.
-Везде, где есть крестьяне Бог посадил бамбук, -задумчиво произнёс старик, -Надо будет запомнить. Замолчав, он потянулся к термосу.
Наполнив свою кружку, он, словно опомнившись устремил на меня вопросительный взгляд. Я кивнул.
Неотрывно наблюдая за тем, как старик наполняет мою кружку, я размышлял об услышанном и должен признаться тебе дорогой читатель, что мысли мои в тот миг были весьма мрачны.
-Скажите, Алексей Иванович, - обратился я к старику, когда тот поставил термос на стол, и придав телу прежнее положение, устремил на меня взгляд, - а каким вам видится выход из сложившейся ситуации?
И вновь старик не поспешил с ответом, погрузившись в созерцание своих, исчерченных временем, ладоней. Время от времени он бросал на меня пристальный взгляд из-под густых бровей. Казалось, он никак не может решить, стою ли я его откровения:
- Спасибо Алёша, вы снова задали мне сейчас очень хороший вопрос, - произнёс он наконец, перед этим опустив голову после очередного взгляда, - однако, отвечая на него я боюсь наскучить вам, ибо нам предстоит экскурс в глубины истории, туда, где взяла своё начало та траектория, следуя которой мой народ и оказался там, где он прибывает ныне. Уверены, (он шутливо прищурился) что не убоитесь вы тоски неминуемой, когда поведу я вас по тернистым долинам прошлого моего народа?
Я самым решительным образом заверил старика с в твёрдости своего намерения.
-Ну что же, - он развёл руки в стороны, -Тогда, дорогой гость, не будем медлить, -сказал он, -ибо путь, который нам с вами предстоит пройти, занял у моего народа не одно столетие, и должен заметить, что на протяжении всего этого пути едва ли найдётся хотя бы одна верста, не политая человеческими кровью и слезами, ибо проходил он отнюдь не по цветущим ласковым долинам, а по полям, изрытым копытами коней, подгоняемых громким свистом и яростным гиканьем жестоких, диких всадников с раскосыми и алчными очами, по дорогам, изрытым колёсами лафетов тяжёлых, вражеских пушек, исполосованных следами кандальных цепей и траками танковых гусениц, мимо, почерневших от времени, заборов острогов, остовов сгоревших деревень и руин городов, разорённых войнами. Исходя из вышесказанного, полагаю, вы согласитесь с тем, что надо быть романтиком до последней степени, чтобы заключить, что подобное путешествие, длинной в несколько веков, могло не отразиться на народном характере. Оно и отразилось, испепелив в нём дотла многие драгоценные фракции, без которых немыслимо никакое здоровое, поступательное историческое развитие. Именно в отсутствии поступательного исторического развития дорогой гость, кроется, как мне представляется, главная причина большинства напастей, которые, ныне подобно страшной болезни, пожирают наше общество. Взять хотя бы коррупцию, которая подобно спруту, опутала мой город. Многие видят её корни в банальной человеческой алчности, но мне представляется, что корень причины находится куда глубже: дело заключается в том что, в отличие от многих других народов, чей национальный характер, подобно куску высокосортного сыра, годами вызревал в тишине торговых лавок и нотариальных контор или в зданиях ратуш, парламентов и судов, наш национальный характер выковывался в яростных горнилах исторических катаклизмов и, как следствие в основе многих наших поступков лежит не аккуратный расчёт, основанный на ответственности и заботе о собственной репутации, которую, словно драгоценный майорат, наряду с недвижимостью и капиталом, надлежит лелеять на протяжении жизни, чтобы затем передать потомкам, а риск, или, если угодно, подвиг, с вознаграждением в виде быстрой выгоды, в случае успешного исхода. А ведь граница между подвигом и преступлением, дорогой гость весьма и весьма иллюзорна и целиком зависит от того, кто и под каким углом взирает на свершённое деяние. Скажем, чиновник, представший перед судом за взятку обеспечившую его семью на многие годы, видится обществу негодяем, достойным всяческого порицания однако в глазах его близких он герой и спаситель, пожертвовавший собственными свободой, карьерой и репутацией во имя их благополучия, и по их мнению он, достоин уважения ничуть не в меньшей степени чем солдат, накрывший своей грудью вражеский пулемёт.
- Кстати! - воскликнул старик, подняв к потолку указательный палец, - здесь же, как мне представляется, кроется главная причина презрения сильных мира сего к окружающим. Поверьте мне, Алёша, нужно обладать изрядной стойкостью, чтобы не поддаться гордыне и не вознестись над миром, после того как одно твоё решение или подпись в мгновение ока избавили твоих близких от всякой нужды на долгие годы. Причём, следует заметить: благом или злом, отразились на жизни общества твои решение или подпись, совершенно не важно. Природа в данном случае различий не делает. Впрочем, о призрении мы ещё поговорим.
То исполинское терпение к тяготам, которое мой народ вынужден был проявлять в течение долгих веков, мало-помалу притупило в его коллективной душе чувствительность, тем самым не только значительно замедлив реакции на такие раздражители как унижение и боль, но и выработав, в качестве обезболивающего, такую весьма токсичную субстанцию, как холодное равнодушие. Равнодушие к себе, Алёша, рано или поздно, с неизбежностью выльется в равнодушие к окружающим. Так оно и случилось. В результате сострадание к ближнему, зиждущееся на осознании собственного несовершенства, стало считаться среди большей части моего народа, чуть ли не постыдным проявлением слабости, тогда как оно ведь оно является необходимым элементом, без которого невозможен личностный рост.
Не последнюю роль в той катастрофе, которая постигла мой народ сыграл и материальный достаток, или, говоря точнее его перманентное отсутствие, так же во многом детерминированное историческими обстоятельствами: частые набеги, сопровождавшиеся пожарами, отучили нас - фейдирцев дорожить имуществом; сначала своим, а после и чужим. Ограбления, некогда носившие форму даней, выходов, податей, оброков, а затем перешедшие в займы и налоги, почти напрочь вытравили из народной души желание всецело отдаваться работе, подменив его умением виртуозно создавать видимость полезной деятельности. Как следствие, чужой успех, вместо того чтобы служить маяком для робких духом, превратился в огонь, на который взирают из мрака убожества с завистью и в бессильной злобе, при этом не решаясь приблизится. Устремления к «светлым» целям, рождённым в тёмных глубинах воспалённой фантазии, досуха выжгли в считанные десятилетия досуха выжгли топливо, на котором предстояло двигаться сквозь века. Самоотверженные, и, часто бессмысленные подвиги, свершённые во имя безумных идей, многие из которых с течением времени полностью обанкротились, свели на «Нет» ценность того единственного, что делает священным меч в руке, его сжимающей - человеческой жизни. Из того малого перечня, что я привёл, мне думается, друг мой, вы уже можете сложить для себя довольно ясное представление о том, насколько трудной будет задача того, кто возьмётся что-либо изменить в сложившемся положении вещей, или, как вы изволили выразиться: найти выход из сложившейся ситуации. Впрочем, давайте мы с вами друг мой интереса ради представим себе подобного человека и попробуем дать ему шанс. Главная трудность, с которой нашему доброхоту предстоит столкнуться мне видится отнюдь не в перверсиях, свершённых с душой моего народа ходом нашей истории, а в том, что мы - фейдирцы, уже настолько сжились с ними, что не только не находим их предосудительными, но и не представляем жизни без них. Если не бояться громких слов, то можно сказать, что многие из этих душевных корост уже стали неотъемлемой частью нашего естества, и любая попытка избавить нас от них, вызывает у нас болезненные спазмы, которые могут грозить врачующему большими неприятностями, между тем как единственный способ зажить по-новому, дорогой мой сокамерник, это открыто, и беспощадно отвергнуть старое, а это, надо заметить, совсем это не просто. Это требует незаурядной смелости, ибо пойти на такое, означает не больше ни меньше, как решится на опасную операцию, которая, вполне возможно, закончится летальным исходом как самого хирурга, так и им оперируемого.
Старик замолчал, словно желая дать мне время подумать над услышанным. Когда он заговорил вновь его голос стал тише.
-Мне бы очень не хотелось дорогой гость, - сказал он, -чтобы у вас сложилось обо мне неверное представление, как о человеке, презирающем свой народ. Поверьте едва ли под этим небом сыщется человек, который желал бы моему родному городу и моему народу добра и процветания, столь же страстно как и ваш покорный слуга, однако порой, когда я окидываю своими старческим глазами окружающий меня мир и людей, у меня складывается ощущение, что мы уже миновали точку невозврата, и отныне, всё, что нам остаётся это перекочёвывать из века в век на, заправленных сивухой самодельных автомобилях, изредка останавливаясь, за тем, чтобы устроив пикник на обочине, устроить драку с товарищами по путешествию, а затем, подкачав краденные колёса, продолжить путь в историческое небытие, подобно леммингам, которые не в силах противится властному, древнему инстинкту бросаются с обрыва в волны моря. Видели когда-нибудь?
Я машинально кивнул в ответ, хотя мне ни разу в жизни ни в явь, ни на экране не доводилось видеть, как бросаются с обрыва в волны моря лемминги.
Далее последовали ещё несколько минут тишины, нарушаемой лишь едва слышными звуками, доносящимися из недр здания.
Время, меж тем, приближалось к полудню, и в камере час от часу становилось всё душнее. Внезапно я ощутил непреодолимое желание прилечь.
- Да-да, Алёша, конечно, прилягте. - сказал старик, когда, я поделился с ним своим намерением. - Можете вздремнуть если хотите. Когда доставят обед, я вас разбужу,
Улёгшись на нары, я отвернулся к стене и вскоре погрузился в душный и вязкий сон.
Разбудили меня лёгкие толчки.
Открыв глаза, я увидел над собой лицо старика.
Алёша просыпайтесь, - услышал я сквозь сон голос сокамерника. - Пора подкрепиться.
Поднявшись, я с минуту старательно протирал глаза, прогоняя остатки сна. Затем, подсев к столу, я придвинул к себе тарелку с перловкой. Обед выглядел настолько уныло и неаппетитно, что не смотря на настойчивое урчание в желудке, я довольно продолжительное время, вполне успешно, и без особых усилий удерживал себя от того, чтобы приступить к трапезе. Однако глядя на старика, безропотно отправляющего в рот ложку за ложкой, я пересилил себя.
После обеда мы вновь погрузились в беседу. На этот раз старик расспрашивал меня о моей жизни, и сам, в свою очередь, много рассказывал о себе и о своей молодости. О учёбе. О родителях. О детстве. Слушая его, я не смог сдержать улыбки, видя, как светится счастьем его лицо в те мгновения, когда его память воскрешала картины давно минувшего прошлого. Затем, извинившись, он сообщил, что ему хочется, немного вздремнуть. В ответ я пожелал ему добрых снов. Поблагодарив меня, он лёг на свои нары и отвернулся к стене. Спустя несколько минут камера наполнилась мерным похрапыванием.
Не зная, чем себя занять, я тоже улёгся на нары.
Положив руки за голову, я устремил взгляд в окно, треть которого занимали округлые контуры облака, цвета густой сметаны, пока и меня не сморил сон.
Глава тридцать пятая.
Разбудили меня громкие голоса за дверью.
Открыв глаза, нашёл камеру погружённой в сумерки. Я бросил взгляд на старика, тот, приподнявшись на локтях, с тревогой неотрывно смотрел на дверь. Спустя мгновение загорелась лампа, и в миг камера наполнилась ядовитым, тусклым полусветом. Послышались, уже знакомые мне хруст ключа в замке, и лязг засова. Спустя мгновение дверь распахнулась и в камеру, сокрушая тишину звуками шагов, вошли двое: белобрысый долговязый парень, с румяным веснушчатым лицом, и невысокий коренастый брюнет, лет двадцати пяти, в округлом, покрытом густой россыпью веснушек, лице которого было что-то азиатское. Оба были облачены в серую форму.
Брюнет остался у двери, в то время как белобрысый устремился в нашу сторону. Пройдя до середины камеры, он остановился, и уперев широкие как вёсла ладони в бока, принялся переводить взгляд с меня на старика. Словно не зная на ком ему остановить свой выбор. Глядя на его ладную, облачённую в новенькую серую форму фигуру, я непроизвольно представил его в кольчуге и нашёл его образ вполне гармоничным.
Наконец, остановив на мне взгляд, белобрысый грубо бросил:
- Носков, на допрос.
Затем в течении примерно полу часа я трясся в душном кузове старого автозака. В течении всего времени, мне приходилось прикладывать неимоверные усилия дабы подавить, рвотные спазмы, вызванные царящими в кузове запахами нечистых тел и перегара, которые духота делала просто невыносимыми.
Вскоре машина остановилась. Когда послышался лязг засова, я машинально поднявшись на ноги сделал шаг в направлении двери. На какой-то миг страх перед будущим уступил место радости от предвкушения свежего воздуха.
Очутившись на твёрдой земле, я, первым делом сделал несколько глубоких вдохов. Напоенный прохладой вечерний воздух, попав в мои лёгкие вызвал лёгкое головокружение, которое, впрочем, вскоре улеглось. За время нашего пути, сумерки сгустились ещё сильнее. Пока белобрысый возился с засовом никак не желающим подчиниться его усилиям и встать на место, (его напарник остался в кабине) я осмотрелся по сторонам. Автозак примостился к краю обочины. Метрах в пятнадцати от того места, где мы стояли из мрака выступали контуры, длинного одноэтажного здания, с покатой крышей, зажатого между двумя панельными пятиэтажками. От дороги ко входу в здание, вела узкая, асфальтовая дорожка. Серым ровным потоком пролегала она вдоль двух рядов невысокой металлической изгороди. Достигнув полукруглой вымощенной фигурной брусчаткой, площадки, хордой примыкающую к крыльцу, она обтекала её с обеих сторон, чтобы затем, двумя узкими ручьями, устремиться вдоль стен, отделяя разбитые под полукруглыми окнами цветочные клумбы от бордюров, над которыми нависали капоты, выстроившихся в ряд, иномарок.
Над крыльцом нависал жестяной козырёк, на котором была укреплена вывеска. Неоновая надпись гласила: Ресторан «Гей! Славяне». Под надписью, в лубочной манере был изображён восседающий на огромной бочке, румяный, улыбающийся парень в белоснежной косоворотке, перехваченной в поясе витым шнуром с кистями на концах и синих шароварах, заправленных в красные сапожки с загнутыми вверх острыми носками.
В облике парня совершенно явственным образом проступало сходство с бравым урядником из Можни. Развёрнутая берестяная грамота, которую парень держал в вытянутой руке ещё более усиливала это сходство. Запись в грамоте возглашала: «Супротив скуки, оборов немочь тёмную, сбирайтесь же братья по роду и крови. Нешто всё вам трудам себя маять? Надобно уметь и отдохнуть, вкушая от трудов своих праведных, да от плодов и злаков руками вашими взращённых, на земле нашей матушке, предками нам завещанной». В другой руке парень держал массивную пивную кружку, над которой, поднималась огромная, похожая на облако, шапка белоснежной пены.
С одной из балок козырька, на цепочке свисала одинокая лампа. Тусклый свет, отражённый круглым рефлектором, печальным бельмом слонялся из стороны в сторону, по вымощенной плиткой площадке, словно очерчивая невидимую черту, сразу за которой всякого дерзнувшего её переступить ожидало нечто недоброе. По обе стороны от массивных дверей возвышались два силуэта. Это были охранники. Оба смотрели в нашу сторону.
В этот момент за моей спиной послышался голос белобрысого:
- Вперёд. Последовавший за этим грубый толчок в спину сообщил мне направление, в котором мне предстояло двигаться.
Когда до входа оставалось не больше десяти метров, один из охранников, великан, с дряблым лицом и огромными руками, смиривший, должно быть одним свои видом не мало буйных голов, направился нам на встречу. Приблизившись к нам, он, до смешного тонким, фальцетом, поздоровался с моим провожатым, назвав последнего Саньком, после чего он сообщил, что нас уже ждут.
Войдя в здание, мы миновали полутёмный, прохладный вестибюль, и вступили в узкий, плохо освещённый коридор, с низкими потолками, один конец которого терялся во мраке, тогда как другой был залит мерцающим светом, проникавшим сквозь матовое стекло двустворчатой двери. Туда мы и направились, сопровождаемые чуть приглушёнными звуками нежной мелодии. Вскоре к мелодии добавился мерный тихий гул десятков голосов.
Едва мы вошли в погружённый в уютный полумрак просторный зал, мне было приказано остановится.
Никто из посетителей не обратил на нас внимания.
Я украдкой бросил взгляд на моего провожатого. Тот стоял неподвижно, пристально всматриваясь в уютный полумрак.
Я хотел было проследить за его взглядом, но претворить своё намерение въявь мне не позволил сильный толчок и последовавший за ним приказ:
-Вперёд.
Огибая один за другим, столики, плотно уставленные всевозможной снедью, бокалами, бутылками с марочным вином и прохладительными напитками, мы пересекли зал. Здесь, под сенью раскидистой пальмы стоял овальный банкетный стол. Раскинувшийся на столе роскошный натюрморт, главной жемчужиной которого являлся огромный жаренный кабан, возлежавший на украшенном зеленью, серебряном блюде, в окружении множества бутылок, тарелок с различными разносолами и деликатесами и ваз с фруктами, одним своим видом просился в обрамление золотой рамы.
За столом сидели четверо: двое мужчин, одного из которых, того, что сидел слева я узнал сразу, это был ни кто иной как главный полицмейстер славного города Фейдир Станислав Вильгельмович Шопен-Гауэр. Облачён он был в замечательно красивый, вечерний, серый костюм, который сидел на нём как влитой. Вторым был широкоплечий красавец. Чувственные, полные губы, миндалевидные чёрные глаза и курчавая шевелюра делали его похожим на цыгана. Одет он был в чёрную водолазку и тёмно-синий блейзер, с вычурным вензелем на кармане. Кроме полицмейстера и цыганообразного великана за столом сидели две дамы, первая, та, что сидела ближе к полицмейстеру, судя по лицу едва покинула розовые пределы отрочества. Это была ослепительно красивая блондинка из тех про которых ходят унизительные анекдоты. Облачена она была в роскошное чёрное платье, усыпанное стразами. Одна рука её стояла на столе и подпирала голову, тогда как друга, сжимала вилку, которой девушка гоняла по дну тарелки одинокую маслину. Второй была полноватая, впрочем, довольно привлекательная шатенка, лет двадцати пяти. В чертах её лица просматривалось что-то хищное и вместе с тем по-детски наивное. Одета она была в строгий тёмный костюм. Её внимание целиком было поглощено созерцанием собственных ногтей.
При нашем приближении обе девушки оторвались от своих занятий, но лишь за тем, чтобы скользнуть равнодушными взглядами сначала по моему провожатому, затем по мне, и тут же потерять к нам интерес.
Мы остановились в нескольких шагах от стола. Полицмейстер небрежным жестом руки отпустил моего провожатого, который, коротко, по-военному, отдав честь, тут-же растворился в полумраке, после чего он с минуту, не мигая смотрел на меня. Затем, продолжая сверлить меня взглядом, он грузно поднялся из-за стола. Сняв пиджак, он повесил его на спинку стула. Затем расстегнув пуговицы на левом запястье, он принялся неспеша закатывать рукав сорочки. Когда очередь дошла до правой руки, я заметил на его запястье странный браслет. Он состоял из скреплённых между собой золотыми звеньями крошечных угловатых белых комочков неправильной формы.
Закончив с рукавами, полицмейстер, неспешно обошёл стол, попутно огладив плечи блондинки своей широкой ладонью, вызвав на тем самым на её лице умильное выражение, и не твёрдой походкой направился в мою сторону. Нас разделяло всего несколько шагов, когда он внезапно остановился, и повернувшись обвёл взглядом сидящих за столом. Задержав взгляд на блондинке, которая, не замедлила отправить в его сторону воздушный поцелуй, полицмейстер изобразил на своём лице подобие улыбки, которая, впрочем, тут же погасла, едва полицмейстер повернулся ко мне. Постояв немного, он тряхнул головой словно отгоняя от себя рой докучливых насекомых, после чего вновь устремился в мою сторону.
Остановившись в полушаге от меня, он медленно приблизил своё лицо к моему обдав меня при этом несвежим дыханием, к которому примешивались пары алкоголя и чеснока и в тот же миг, я почти физически ощутил на себе холодное, всеразрушающее дыхание ненависти.
Глядя в его мутные глаза, я почувствовал, как что-то древнее, холодное и тёмное, проснувшись в глубинах моего сознания, медленно, но верно обволакивает мою душу холодом. В конце концов, не выдержав этой пытки, я опустил глаза и в этот миг мой взгляд упал на браслет на запястье полицмейстера. Трудно передать тот ужас, который охватил меня, когда я узнал в белых комочках, из которых он состоял, человеческие зубы. (наличие на некоторых из зубов следов кариеса не оставляли сомнений в их подлинности)
Один философ как-то заметил, что любой бой выигран или проигран ещё до его начала. Так вот, ответственно могу заявить, что к допросам это утверждение применимо в полной мере. Не услышав ни одного вопроса, и не произнеся в ответ ни звука, я был сломлен осознанием, тех перспектив, которыми чревата беседа с человеком, носящим на запястье подобные «украшения».
Какое-то время Шопен-Гауэр продолжал выжигать остатки моего мужества своим испепеляющим взглядом. Наконец его тяжёлые мясистые губы разжались:
- Ну здравствуйте, гость дорогой, - медленно произнёс он.
Голос, которым были произнесены эти слова настолько разительно отличался от того который я слышал в доме бургомистра что в пору было засомневаться, а действительно ли это один и тот же человек?
Замолчав, он отступил на шаг, и сложил руки на груди.
Пару минут, которые показались мне вечностью, мы провели в молчании.
Первым заговорил полицмейстер:
-Извините, - сказал он и приложив ладонь к груди, чуть склонил голову. Затем сунув руку в правый карман брюк, он вынул на свет маленький синий блокнот. Лизнув подушечку указательного пальца, он перелистнул несколько, густо исписанных, страниц. Наконец, найдя нужную, он прочитал по слогам, водя указательным пальцем по странице:
- Алексей Иванович Носков - после каждого слова, он отрывал взгляд от страницы и пристально смотрел на меня, словно ожидая от меня подтверждения прочитанного. - Прежде всего, Алексей Иванович Носков, -сказал он, закрывая блокнотик и убирая его в карман, - помятуя о просьбе нашего уважаемого бургомистра относится к вам как к гостю нашего славного города, позвольте мне справиться у вас как вы устроились на новом месте? Как провели первую ночь? Всё ли вас устраивает? Пришлось ли вам по душе питание? Удалось ли вам найти общий язык с вашим сокамерником? Не докучает ли он вам своими разглагольствованиями? За ним, на сколько мне известно, такой грешок водится. Беспокойный старикашка. Если что, вы только скажите, и мы переведём вас в другую камеру. На ваши предпочтения мне, честно говоря, глубоко наплевать, однако желание бургомистра, для меня - закон, а может быть и поважнее оного. Итак?
Я поспешил его заверить в том, что ни камера, ни питание, ни сосед не вызывают у меня никаких нареканий.
-Ну вот и прекрасно, - улыбнулся он. -Теперь, воздав должное гостеприимству, приступим же к делу. Однако, прежде чем мы с вами начнём, я хочу посвятить вас дорогой Алексей Иванович, в некоторые детали предстоящего мероприятия. Прежде всего обстановка. Полагаю, что, отправляясь на допрос вы ожидали оказаться несколько в иной обстановке нежели та, что окружает нас с вами в данный момент. Угадал? А, между тем, удивляться тут нечему. Это реакция на возникший некогда в нашем обществе запрос на открытость и прозрачность. Сами видите, - он развёл руки в стороны. - мы с вами на виду. Ни от кого не прячемся. Пусть люди знают, и видят, на что идут их налоги. Как видите, движимые стремлением как можно точнее соответствовать пожеланиям граждан, мы правоохранительные органы Фейдира в стремлении стать открытие и ближе к нашим гражданам достигли кульминации. Лёгкий полумрак, окружающий нас с в данный миг можно, полагаю, не принимать в расчёт. И насколько я могу судить, гражданам наш почин пришёлся по нраву. Во всяком случае, на моей памяти не было ни разу, когда кто-либо из посетителей этого или какого-либо иного заведения, где мне случалось проводить подобные беседы, вмешался, чтобы остановить меня в тот момент, когда я, увлёкшись, прибегал к слишком уж весомым аргументам, - с этими словами он улыбнулся и кивком указал на страшный браслет на своём запястье.
-Кстати, должен вам, заметить Алексей Иванович, что открытость, к которой, не буду скрывать, очень многие из моих коллег отнеслись по началу весьма прохладно, в конечном счёте принесла немалую пользу как имиджу учреждения, которое я возглавляю, так и моим подчинённым. Перенос наших допросов из тесных, затхлых подвалов, в фешенебельные заведения, сподвиг нас к большим переменам. Мы поневоле вынуждены были не только озаботиться своим внешним видом, но и выработать новую терминологию, которая бы соответствовала обстановке и более мягко ложилась на слух обывателя, при этом не теряя, разумеется, смыслового содержания. К слову, то мероприятие, которое нам с вами предстоит, хоть, официально и именуется «Открытым допросом», но мы с коллегами между собой предпочитаем именовать «Доверительной беседой в обстановке максимально приближенной к неофициальной» или, скажем, словом «Взятка» сегодня в нашем городе пользуются только невежды и заходящиеся в зависти неудачники, довольствующиеся крохами со стола жизни. Люди же более-менее культурные предпочитают именовать сие явление «Добровольным вспомоществованием, от заранее благодарного гражданина». А как на ваш слух ляжет следующее словосочетание: «Привлечение к делу дремлющего потенциала»? Просто поэзия, не правда ли? А ведь между тем, речь, в данном случае, идёт о банальном превышении служебных полномочий. А обозвать сегодня такое благородное явление как «создание служебных династий» пошлым кумовством это всё равно как испортить воздух в приличной компании.
Он замолчал.
Я решил воспользоваться возникшей паузой.
- Станислав Вильгельмович, - произнёс я, стараясь изо всех сил придать своему голосу побольше строгости, - как служитель закона, вы должны, да вы, чёрт побери, просто обязаны, положить конец этому беззаконию.
Мои слова вызвали за столом дружный смех. И даже стройный официант, обслуживающий в этот момент соседний столик, бросил на меня быстрый, насмешливый взгляд.
Я, возмущённый подобной реакцией, хотел было заметить, что не нахожу в своих словах ничего смешного, однако не успел, ибо в следующий миг у меня перехватило дыхание, от сокрушительного удара, пришедшегося чуть ниже солнечного сплетения. В тот же миг всё доступное моему взору пространство сжалось в одну маленькую, пульсирующую болью, точку. Едва я склонил голову, как хорошо поставленный хук, отправил меня в беспамятство.
В сознание меня вернул стакан воды, выплеснутый мне в лицо.
Открыв глаза, я разглядел сквозь рябь два силуэта. Прошло какое-то время, прежде чем я узнал в одном из силуэтов полицмейстера, а в другом официанта. Взгляды обоих были устремлены на меня. На лице Шопен-Гауэра светилась злая улыбка, во взгляде же официанта сквозило холодное безразличие. Я попробовал пошевелить губами. Мой рот был наполнен солоноватым теплым крошевом. Скользнув языком по верхнему ряду зубов, я обнаружил с левой стороны брешь. Повернув голову набок, я приоткрыл рот, чтобы дать вытечь месиву из обломков зубов слюны и крови. Не сводя с меня взгляда, Шопен-Гауэр поставил пустой стакан, на поднос, и коротко бросил через плечо обращаясь к официанту:
- Принеси ещё воды. Быстро.
Когда, официант удалился, мой экзекутор, склонился надо мной и ухватившись за лацканы моей рубашки, сильным рывком поставил меня на ноги.
- Дорогой гость, вы меня слышите? - проник в моё сознание его тихий, вкрадчивый голос. -Если слышите, кивните пожалуйста, не сочтите за труд.
Я кивнул, и в следующую секунду новый удар страшной силы, вновь лишил меня чувств.
- Уважаемый Алексей Иванович, - до меня откуда-то из далека голос главного полицмейстера, когда после очередного стакана, я медленно открыл глаза. - Я прошу вас простить мне некоторую бесцеремонность, с которой мне приходится вот уже во-второй раз, возвращать вас в реальность, однако вам не следует забывать, что наша с вами беседа, не смотря на формат и обстановку в которой она проистекает, представляет собой, прежде всего, официальную процедуру, порядок проведения которой не предусматривает с вашей стороны никаких частных инициатив, к коим я отношу в том числе и внезапное отбытие вас куда бы то ни было, в том числе и беспамятство, без позволения с моей стороны. Вам всё ясно? Молчите? Прекрасно. Молчание я привык считать знаком согласия.
В следующий миг сильный рывок вновь придал моему телу вертикальное положение.
- И ещё одно, - продолжал Шопен-Гауэр, - я прошу у вас прощения, за то, что в пылу откровений я забыл, вас предупредить, что вам совершенно не обязательно вербально реагировать на каждую мою реплику. Мне ведь, в сущности, ничего у вас узнавать не требуется, а если и потребуется, вы уж поверьте, я, вооружившись многолетним опытом, сумею прочесть это в ваших глазах. Вы полагаете, что у меня не получится? -он растянул губы в улыбке, -Отбросьте все сомнения друг мой. Вы даже не представляете до чего у вас выразительные глаза. Впрочем, что там глаза. Открою вам тайну, дорогой Алексей Иванович, из всех интересов и увлечений, коими полнится сердце моё более всего дорога мне человеческая душа. Ещё совсем сопливым мальчишкой, начав постигать знания человеческой природы, я был охвачен интересом к этой таинственной и противоречивой субстанции. Этот интерес я пронес сквозь долгие годы, и не без гордости вам признаюсь, что к сегодняшнему дню сумел накопить, столь изрядный объём опыта и знаний по этому вопросу, что впору учебник писать. А что? Глядишь, пройдёт какое-то время, и старательно изучив мой опыт, кто-нибудь вроде меня, стоя на этом месте, (он шаркнул взглядом по полу перед собой) - глядя на голодранца, вроде вас будет про себя задавать последнему, один за другим, необходимые следствию вопросы, и читать в глазах последнего необходимые следствию ответы. Эдакие безмолвные допросы. Скажите, ну можно ли представить себе более высокий уровень доверия и взаимопонимания между гражданином и представителем правоохранительных органов?
Он замолчал и закрыл глаза, словно размышляя над ответом, который только что прочитал в моих глазах.
- Кстати! - воскликнул он, открыв глаза, - должен признать, Алексей Иванович, что вы весьма неплохо держитесь, особенно учитывая все обстоятельства. Не то что некоторые из моих сограждан. Знаете, - он скривил губы в презрительной усмешке, -у меня в практике не раз бывало, что пригласишь иного к себе в кабинет, по пустяковому, казалось бы, делу, а тот, порою даже не узнав по какому поводу его вызывают, либо сразу в бега ударяется, либо вещи с сухарями с собой приносит, - и он громко расхохотался. Его смех подхватили девицы, хотя за секунду до этого были заняты беседой друг с другом.
-А уж когда ему доведётся переступить порог кабинета, - продолжал полицмейстер, отсмеявшись, - так на него и вовсе без слёз не взглянешь. Я ещё слова сказать не успел, а под ним уже лужа, пахнущая морем и отпуском.
Его последние слова заставили меня непроизвольно улыбнуться.
- Ого! - воскликнул Шопен-Гауэр, при этом звонко хлопнув в ладоши. -Да вы Алексей Иванович, как я погляжу, никак не желаете расстаться с присутствием духа. Браво! Должен признаться мне, весьма импонирует ваш настрой. Уж слишком давно я такого не встречал. Скажу больше: я заинтригован. Откровенно говоря мне, даже стало интересно, как долго вы сможете его сохранить.
От его слов на меня снова повеяло холодом, которым, впрочем, я проникнуться так и не успел, ибо очередной сваливший меня с ног удар наполнил моё тело жгучей болью.
Будучи в следующий миг поставленным на ноги, я едва успел склонить голову, дабы избежать удара, нацеленного мне в лицо, в результате кулак полицмейстера скользнул по моему затылку. Однако и этого касания хватило, для того чтобы я вновь оказался на полу, и в ту же секунду носок ботинка, врезался мне в живот.
«Ты просто дыши, Лёха. Дыши, родной, и не останавливайся. Мы ещё поживём им всем на зло» - твердил я про себя, сжавшись в позу эмбриона, и жадно хватая ртом пропахший табаком, духами и парами алкоголя, воздух. В моих глазах стоял алый, искрящийся туман.
Должно быть прошло не меньше трёх минут, пока моя диафрагма справилась, дыхание выровнялось и доступные моему взору предметы начали обретать чёткие контуры. Я прошёлся взглядом по сидящим за столом людям. Одна из девиц, была занята разглядыванием ногтей, в то время как вторая, яростно жестикулируя тонкими руками, и с поразительной быстротой меняя выражения лица, пыталась что-то объяснить «цыганообразному» господину, который сидел, откинувшись на спинку стула, и сложив руки на груди, смотрел на неё скучающим взглядом.
С трудом повернувшись на спину, я устремил взгляд в, украшенный богатой лепниной, потолок. Однако спустя мгновение всё заслонила, склонившаяся надо мной, уже знакомая мне злобная маска:
- Ну что, Алексей Иванович, - прошелестела маска, двигая резиновыми губами, - отдохнули? Тогда продолжим.
Экзекуция продолжалась ещё минут двадцать.
Будучи поднятым на ноги, после очередного удара, и приведя дыхание в норму, я в следующий миг отправлялся на пол. За миг до этого я, раз за разом, обводил взглядом ближайшие столики и сидящих за ними людей, в надежде на то, что у кого-нибудь из них проснётся сострадание ко мне, и он, или, скажем, она попробуют вмешаться, чтобы положить конец этому кошмару, но всё было напрасно. Никому из присутствующих не было до меня никакого дела. Все были поглощены выпивкой, едой и праздными беседами.
Когда, после очередного удара, я, будучи поставлен на ноги в очередной раз принялся водить переводил полным надежды взгляд от столика к столику, словно бы из далека, послышался голос полицмейстера:
- Не надо Алексей Иванович, не стоит дорогой гость питать напрасных иллюзий. Поверьте мне, пустое это, пустое. Никому из них нет до вас никакого дела. Слишком уж хорошо готовят в этом заведении. Впрочем, если бы дело было только в этом. Боюсь вы с ними (он лёгким движением головы указал в сторону зала) слишком уж по-разному смотрите на мир. Ваши инстинкты заставляют вас искать защиты у себе подобных, как это делали на протяжении тысяч лет ваши предки, когда им случалось столкнуться с опасностью. Выражаясь более высоким стилем: вы продолжаете видеть в них собратьев, несущих в своих душах искру божественного начала, которая, в конце концов разогреет в каком-нибудь из бьющихся в этом зале сердец жалость к истязаемому на их глазах человеку, тогда как для каждого из них вы лишь отдушина на фоне которой ещё приятнее ощущается личное благополучие.
В голосе полицмейстера не было ни насмешки, ни презрения. Напротив. Он звучал мягко и даже вкрадчиво. Так говорит имеющий намерение положить предел заранее обречённым усилиям и вместе с тем не ранить самолюбия того, к кому устремлены его слова.
-Открою вам, дорогой гость, маленький секрет, -продолжал Шопен-Гауэр, - сочувствие, то самое сочувствие, которое для большинства людей на протяжении веков являлось, а кое где говорят и по сей день является, добродетелью, для моих сограждан уже давно представляет собой постыдный анахронизм, которого стесняются. Это нее пустые слова. Поверьте, мне человеку, которому в силу служебного долга много лет приходилось наблюдать за тайными движениями душ многих моих сограждан. Однако, давайте, мы с вами, дорогой Алексей Иванович, отнесёмся к их опасениям с пониманием, ибо они, отнюдь не беспочвенны, поверьте, для любого из присутствующих, кто решится, вмешаться в нашу с вами беседу, последствия подобного шага будут самыми плачевными.
Впрочем, дабы исключить всякое вероятие давайте, забавы ради, предоставим нашей фантазии ещё больше простора и вообразим, что желание выручить вас внезапно посетит каждого мужчину в этом зале. Казалось бы чем не выход для вас? В конце концов разве Бог не на стороне больших батальонов? Однако я со своей стороны замечу, что и подобное развитие событий вряд ли существенно повлияло бы на вашу теперешнюю участь, ибо, даже являясь частью сколь угодно большой своры, каждый из них при возникновении мало-мальски серьёзной опасности руководствовался бы принципом: «Если случилось в толпе спасаться от хищника, то не нужно быть быстрее всех, вполне достаточно быть быстрее чем самый медленный из толпы». Они трусливые животные, с давно и безвозвратно погасшими сердцами и всякого рода инстинкты, которые могли бы сподвигнуть их прийти к вам на помощь в них давным-давно умолкли. Теперь в их ничтожных душах царит только страх. С этими словами он, повернул голову, и отправил смачный плевок в спину высокого господина во фраке, сидящего за ближайшим столиком в обществе полноватой дамы. Попав на затылок, плевок, большой каплей устремился вниз. Не поворачивая головы, высокий господин провёл ладонью по волосам, после чего осмотрев ладонь, он обернулся к полицмейстеру, и одарив последнего лучезарной улыбкой, отвернулся к своей собеседнице.
- Видали? - улыбнулся Шоп. - И ведь это ещё далеко не предел. Вот, скажем, если бы я решил трахнуть его бабу, и с этой целью разложил бы её на столе, вы думаете он или кто-либо из кавалеров (он насмешливо улыбнулся) взялся бы воспрепятствовать мне меня остановить? А вот и хрен в стакан. Быстрее всего мы бы с вами услышали что-нибудь вроде: «Потерпи милая, расслабься, может быть всё и обойдётся».
Он замолчал и опустил голову.
А вы знаете Алексей Иванович, чего каждый из них боится больше всего? - произнёс он, не поднимая головы?
Когда он поднял на меня взгляд на его губах блуждала не добрая улыбка. -Больше всего каждый из них боится оказаться в фокусе моего внимания. Впрочем, и в этом случае я не назвал бы их опасения беспочвенными. Как, скажите на милость, им всем меня не бояться? Как? Если все они - воры. Да-да-да. Самые распоследние воры, и вся эта раскинувшаяся перед нами ярмарка тщеславия, по сути, ни что иное, как банальное опустошение карманов от ранее наворованного имеющее целью освободить в них побольше места для новой добычи, а их шикарные дамы, это не более чем сторублёвые животные, взятые напрокат. Сами понимаете, что при подобном раскладе, и богатство, и общественное положение, это не более чем упоительные иллюзии, в которых индивидууму позволяет прибывать возглавляемое мною ведомство, и если кому-нибудь из господ этой категории сдуру или спьяну вздумается возомнить о себе лишнего, у нас имеется не мало способов привести его в сознание и доказать ему, что никто не без греха и все лишены славы божьей и сколь бы каким бы честным ты ни был, при должных желании и умении, в твоей повседневной корреспонденции, всегда можно найти те самые пресловутые три строчки, за которые тебя шесть раз можно повесить. При последние словах его глаза блеснули яростным блеском, а губы тронула злобная ухмылка. Впрочем, - продолжал он, -подобные эксцессы случаются крайне редко. Повторюсь; уж слишком хорошо готовят в этом заведении.
До чего же маленьким и слабым ощущал я себя, дорогой читатель, в тот миг, глядя в холодные глаза стоящего напротив человека.
В следующее мгновение отменно поставленный джеб свалил меня с ног, едва я оказался на полу в мой живот вонзился носок ботинка заставив меня сжаться в калачик. Внезапно моё сознание пронзила острая как стальная игла мысль, что, возможно, именно здесь, спустя мгновение завершится моя жизнь, моё дыхание прервётся, моё сердце остановится и счётчик бытия обнулится, сбросив в пустоту четыре с лишним десятка лет прожитых мною на этой земле. Перед моим мысленным взором вновь стоял алый туман, в складках которого, внезапно, замелькал какой-то силуэт. С каждым мигом он становился всё отчётливей. Вскоре проступали родные черты.
«Мама. Мамочка. Милая. Ангел-хранитель мой, - лихорадочно думал я, обращаясь к призраку. - Заступись за меня, мама. Господи! Больно то как. Мама. Ну где-же ты? Где ты, родная? Неужели у них у всех тоже были мамы. Нет, я не смогу больше. Я не выдержу. Лучше умереть, чем дальше всё это терпеть. Мамочка, не уходи родная. Подожди. Я с тобой».
И в тот момент, когда я уже готов был скрепить очередным, сплюнутым на пол кровавым сгустком, контракт с небытием, древняя, могучая сила, та, что, струясь по длинной анфиладе веков, минуя одно за другим, бесчисленные поколения моих предков, донесла и вложила в меня святой огонь жизни, принялась, что есть силы, оттаскивать моё сознание от края, дышащей вечным покоем, бездны. Я вдруг подумал, о том, что меня ожидает за той, последней чертой? Исчезну ли я без следа, когда последние осколки моего сознания будут поглощены надвинувшимся мраком. Или же, после короткого, похожего на обморок, перерыва, я приду в сознание где-нибудь в далёком краю, и взяв в спутники тень и ветер, побреду по тропам, рассекающим поля и утопающим в вересковых пустошах, а может статься, я, обнаружу себя за рулём автомобиля, и утопив в пол педаль газа, устремлюсь в желтоватую знойную даль, навстречу, поднимающемуся над горизонтом, солнцу нового мира.
Ухватившись за последнюю мысль словно за, протянутую самой жизнью, соломинку, моё сознание втащило себя в лодку бытия, приложив неимоверные усилия воли, которая, в свою очередь, не исчезла, вместе с породившим её намерением, как это бывает часто, а, напротив, стала разрастаться, постепенно заполняя живительными токами все уголки моей измученной души. Да-да, дорогой читатель. Ты всё понял правильно: я, ещё мгновение назад, готовый бросить свои знамёна к костлявым стопам смерти, снова очень хотел жить.
Собравшись с силами, я приоткрыл глаза.
Первые несколько секунд, единственным, что я видел перед собой, была кровавая рябь вроде той, какая бывает если долго держать глаза зажмуренными. Когда её плотная завеса, начала понемногу рассеиваться я разглядел удаляющийся силуэт полицмейстера. Подойдя, к столу, он небрежно потрепал за щёку одну из девиц. На этот раз брюнетку. Затем, взяв за горлышко покрытую вековой пылью, глиняную, бутылку, он зубами с шумом вытащил из горлышка пробку. Выплюнув пробку, он пошарил взглядом по столу. Взяв один из бокалов, до середины наполненный чем-то прозрачным, полицмейстер поднёс его к носу. Затем, вылив содержимое бокала на голову цыганообразному господину, который при этом даже не шелохнулся, он поставил бокал перед собой и наполнил его до краёв рубиновым сном минувших веков. Поставив бутылку на стол, он взял бокал и поднёс его к губам. Внезапно его рука замерла. Он медленно повернулся ко мне. Наши взгляды встретились. Широко улыбаясь, он поднял бокал над головой, и подмигнул мне.
Осушив бокал в два глотка, он поставил его на стол. После, сняв с услужливо протянутой ему блондинкой вилки, крупную маслину, он ловко забросил её в рот. Положив вилку на тарелку, девушка, закрыв глаза чуть склонила набок голову, подставляя щёку для поцелуя, однако полицмейстер не удостоил её даже взгляда. Скорчив обиженную гримасу, девушка вернулась к созерцанию своих ногтей.
Вытерев губы бумажной салфеткой, полицмейстер, скомкал её в шарик, который он бросил на одну из опустевших тарелок, после чего он повернулся, и не спеша устремился в мою сторону. По мере того, как расстояние между нами сокращалось, я ощущал, как мою душу заполняет отчаяние. Я приготовился к новым мукам, однако, когда расстояние между нами сократилось до нескольких метров, к полицмейстеру подошли двое: высокий, седовласый мужчина средних лет с военной выправкой, в хорошо сшитом, тёмно-синем костюме, и высокая, ослепительно красивая брюнетка, в чёрном, вечернем платье. Не обратив на меня ни малейшего внимания, седовласый склонился к Шопен-Гауэру и что-то зашептал ему на ухо. Пока он говорил, мой мучитель медленно, снизу, вверх, хищным взглядом скользил по профилю его спутницы, которая, в свою очередь, пристально разглядывала, меня. На какой-то миг наши взгляды встретились. Глаза прекрасной незнакомки не излучали ничего кроме холодного, анатомического интереса. Так ребёнок изучает случайно раздавленное им насекомое.
Наконец седовласый закончил говорить и отстранившись, замер ожидая реакции полицмейстера. Шопен-Гауэр посмотрел на него и покачал головой, после чего они дружно расхохотались.
Отсмеявшись, Шопен-Гауэр похлопал седовласого по плечу, и повернувшись направился в мою сторону. В ожидании продолжения пыток я зажмурил глаза, и внутренне сжался в ожидании пинка. Однако пыток не последовало. Вместо этого, приблизившись ко мне, полицмейстер опустился на корточки, и похлопал меня по плечу.
- Ну что, дорогой гость, - сказал он, когда я открыл глаза. - как вам наша беседа? Не томите меня. Ответьте, пожалуйста. Мне важно услышать ваш ответ. Я привык поддерживать живую связь с потребителем предоставляемых услуг.
И в этот момент, в моём сознании затеплилась крошечная искорка. Страх и боль, которые было бросились тушить её, словно осознав тщету своих намерений сникли и молча наблюдали за тем, как она, разрастаясь с каждым мигом становиться всё больше. Это была моя гордость.
Лёжа на скользком от собственной крови полу, я вдруг со всей ясностью осознал, что сейчас, именно сейчас у меня есть шанс поквитаться с этим мерзавцем, и я воспользуюсь этим шансом, не взирая на то, сколько моих зубов после этого будут нанизано на его страшный браслет, ибо в противном случае, до скончания моих дней, заглядывая в зеркало, я буду видеть в нём жалкое ничтожество. И вдохновлённый этими мыслями, взнуздав обрывки воли, не обращая внимания, на истошный крик всех моих охранительных инстинктов, умолявших меня отказаться от своего самоубийственного намерения, я с трудом приподнялся на локтях, сплюнул на пол очередной кровавый сгусток, и глядя в мерцающие холодной сталью глаза, произнёс:
- Знаешь, что, Стасик, иди-ка ты в жопу, козёл вонючий.
За столом раздался дружный смех, который, впрочем, мгновенно смолк, едва полицмейстер сделал движение головой.
-Вот это да! - всплеснул руками Шопен-Гауэр, поднимаясь. - Нет, друзья мои, - повернувшись, он обвёл взглядом зал, - Вы, как хотите, а по мне, это чего-то да стоит.
Затем он перевёл взгляд на седовласого:
-Если мне не изменяет память в литературе подобный вид поведения принято называть удалью? - спросил он перед этими перемигнувшись с его спутницей.
В ответ седовласый поспешно закивал головой.
-Вы, Алексей Иванович, - обратился ко мне полицмейстер, снова опустившись передо мной на корточки, -должно быть вознамерились разбавить нашу беседу капелькой юмора, а в качестве объекта решили избрать вашего покорного слугу. Ну что же. Я совсем не сержусь на вас за это. В конце концов, я тоже человек и ничто человеческое мне не чуждо. Более того, доверительно признаюсь вам, я мало что так высоко ценю в этой жизни как чувство юмора, и тот день, когда я не смогу по достоинству оценить хорошую шутку только по тому, что она направленна в мой адрес, я сочту первым днём своей старости, а старость в нашем городе, это отнюдь не самое урожайное время для кого бы то ни было, и в особенности для человека облечённого властью. Кстати, ваш сокамерник, если захочет посвятит вас в тонкости, сопутствующие этому обстоятельству. И всё-таки, Алексей Иванович, я за время нашей беседы успел проникнуться к вам искренней симпатией и потому прошу вас впредь проявлять больше осмотрительности в общении со мной, и по возможности воздерживаться от острот в мой адрес. Советую вам, Алексей Иванович, отнестись к моим словам со всей серьёзностью. Поверьте, для многих из моих сограждан и более невинные уколы в мой адрес оборачивались весьма ощутимыми неприятностями. Будучи человеком служилым, я должен, нет, я просто обязан весьма ревностно оберегать честь вверенного мне обществом мундира и свой личный авторитет, а он, знаете ли, при каждой удачной в мой адрес шутке, весьма страдает. Будучи неглупым человеком, вы, должно быть, сами понимаете, что, если, каждую, отпущенная кем бы-то ни было в мой адрес остроту я буду оставлять без должного внимания, то очень скоро стану героем площадных анекдотов. И всё-таки, я хочу ещё раз повторить, Алексей Иванович, что искренне восхищён вашими выдержкой и отвагой. Признаюсь честно, не ожидал. До сих пор не могу поверить, что мне, довелось-таки увидеть своими глазами то, что принято называть человеческим достоинством. Скажу вам по секрету дорогой мой, подобное поведение настолько не типично для нашего города, что вас впору прямо отсюда доставить в наш зоопарк, поместить в клетку с тем, чтобы впоследствии показывать вас качестве ожившей окаменелости. А на клетке повесить неоновую вывеску: «Се человек!» он сыпанул мерзким хохотком.
Понятие «Достоинство», да будет вам известно, дорогой гость, в нашем городе давным-давно обрело сугубо статусный характер. Коротко говоря: твоё достоинство определяется только тем местом, которое ты занимаешь в общественной иерархии. Все остальные смыслы и дефиниции, некогда источаемые этим словом, уже давным-давно растворились в байках и пошлых анекдотах.
Однако вы, Алексей Иванович, безусловно, совсем другое дело. Вы-девиант. Скажу по чести, за время нашей с вами беседы, я, наблюдая за вами, не раз, и не два испытал жалость. Нет-нет. Жалость не к вам лично. От подобных глупостей я давно себя отучил, если, конечно, - он коротко хохотнул - предположить, что они у меня когда-то имелись. Я искренне сожалел о том, что вас нет среди сотрудников возглавляемого мною ведомства. Нет-нет. Вы не подумайте, что я юродствую. Я говорю совершенно серьёзно. Я, признаться, до сих пор не в силах поверить, что сподобился увидеть собственными глазами подобное. Просто оторопь берёт. Завтра же расскажу о вас на службе. Впрочем, пожалуй, не стоит. Не поверят. Скажут: «Стареет наш дорогой Станислав Вильгельмович, в иллюзиях от реальности прячется. Наверное, тронулся умом. Пора ему на пенсию» - и он громко расхохотался. - А чего только стоят ваши пламенные взгляды, - продолжал он сквозь смех, -которые вы изредка метали в меня. Знаете, если бы взглядом можно было убить, я уже давно был бы мёртв. Ах! - он мечтательно закатил глаза, - если бы вы знали, дорогой мой, как давно я не встречал таких искренних взглядов. Таким взглядам, думается мне, надо бы специально обучать, и каждый год сдавать по ним нормативы, наряду со стрельбой из табельного оружия. Брр, - он передёрнул плечами. -Как вспомню, так вздрогну. Скажу вам по секрету, что пару раз мне даже показалось, что я по-настоящему испугался. Не верите? Понимаю. Я и сам то, признаться, до сих пор не до конца верю.
Возникла небольшая пауза, в течении которой я успел оглядеть стол. Девицы вели тихую беседу. Рука одной из них, покоилась на шее цыганообразного господина, который, положив голову на тарелку с салатом, мирно спал.
- Ну что же, Алексей Иванович, - обратился ко мне полицмейстер, - должен вам сообщить, что наша беседа, состоявшаяся в обстановке максимально приближенной к не официальной, подошла к концу, однако, прежде чем мы с вами расстанемся и вы переместитесь в обстановку максимально официальную, или, говоря по-простому, вернётесь в камеру, я считаю своим долгом известить вас о том, что нашей сегодняшней встречей исчерпывается и та дань, которой моё ведомство воздаёт должное общественному мнению. С этой минуты, вы переходите в моё полное и безраздельное распоряжение. При этих словах он усмехнулся и задорно подмигнул мне. -Что сие обстоятельство означает для вас, -продолжал полицмейстер после короткой паузы, - вы узнаете в своё время. Хотя, зачем тянуть? Следующая официальная беседа, которая вас, Алексей Иванович, ожидает в самом недалёком будущем, будет проходить в закрытом формате. Впрочем, говоря «беседа», я, пожалуй, допускаю неточность, ибо, на таких встречах, насколько мне известно, предпочтение отдаётся действиям, а не разговорам, как в нашем случае. Я на этой встрече присутствовать, к сожалению, не смогу, и не потому, что не хочу, отнюдь, просто мне такие мероприятия уже давно не по чину, или, как говорил один из моих предшественников: «не по ткани костюма. Об особенностях таких бесед в закрытом формате, вы можете справиться у вашего сокамерника, он недурно посвящён в детали. Как никак на протяжении многих лет занимал не самую последнюю ступень на иерархической лестнице нашего города, пока на старости лет не рехнулся. Алексей Иванович у вас есть ко мне какие-нибудь вопросы?
Я покачал головой.
- Прекрасно! - улыбнулся полицмейстер, - Теперь, когда официальная часть беседы осталась за спиной, позвольте мне обратится к вам как частное лицо к частному лицу и задать вам один вопрос, который мучает меня на протяжении многих лет, и на который я до сих пор не смог найти ответ? Обращаться к своим согражданам я, честно говоря, особого смысла не вижу, и дело не в том, что никто из них не обладает достаточным умом, просто я не желаю опускаться до беседы с ними. Вы же, как я уже сказал, совсем другое дело, и именно это обстоятельство, заставляет меня находить вас достойным моего вопроса, однако прежде чем задать его вам позвольте мне друг мой, занять у вас ещё немного вашего времени, и рассказать вам историю одного человека. Точнее это будет история его духовного перерождения. Он огляделся по сторонам, словно опасаясь, нет ли поблизости кого-то кому совсем не следует услышать того, что он намеревался мне поведать. В следующий момент, случилось то, что позже заставляло меня не раз возвращаться в мыслях в тот миг. Возможно, всему виной было моё, растревоженное муками и истязаниями, воображение, но едва полицмейстер начал говорить, как в тот же миг, голоса, и музыка в зале сделались тише. Можно было подумать, что где-то в недрах заведения, имеется пульт, за которым некто, наблюдающий за нами, регулирует шум в зале дабы оный не мешал моему мучителю.
- Минуло уже не мало лет с того далёкого дня, -начал Шопен-Гауэр, - когда один молодой человек, едва покинувший пору мечтательной юности, но ещё не расставшийся с возвышенными мечтами и пылкими душевными порывами, поступил на службу в полицию одного славного города. Должен вам заметить, дорогой Алексей Иванович, что в ту пору наш герой не помышлял ни о почестях, ни о славе, ни о тех благах, что щедро были рассыпаны на ступенях карьерной лестницы, по которой ему предстояло подниматься. Нет. Он был движим исключительно благими намерениями и желанием служить благу общества. Он искренне полагал, что залог общественного благоденствия заключается в неукоснительном следовании законам всеми членами этого общества.
Шли годы. Чем дольше служил наш герой, тем более странным находил он своё положение. По всему выходило, что, защищая законность и порядок на улицах родного города, он, тем самым, играет унизительную роль предателя, которому захватчик поручил быть надсмотрщиком. Правомерны ли были подобные сомнения нашего героя, судите сами, Алексей Иванович: любая попытка нашего героя пресечь даже самые ничтожные правонарушения со стороны сограждан незамедлительно вызывала в его адрес волну жгучей ненависти и призрения, в то время как его товарищи, чьи роскошные иномарки, он видел из окна своего служебного кабинета, ежедневно, с лёгкостью горнолыжников, огибая один закон за другим, пользовались всеобщим уважением и пребывали в полном достатке. И чем больше наш герой видел исполненных надежды глаз сограждан умолявших его помочь им обойти закон подкрепляя при этом свою просьбу плотным конвертом, чем выше росли роскошные коттеджи его более отзывчивых и менее рефлексирующих коллег, чем более тучнели сами коллеги, тем ближе подходил он к выводу, что, если он по-настоящему желает быть опорой и защитой своим согражданам, ему следует не только не препятствовать подобному порядку вещей, но и как можно скорее встроится в него.
Внезапно полицмейстер прервал свою речь. С минуту он пристально смотрел на меня, при этом чуть склонив на бок голову.
- Алексей Иванович, - сказал он. - Вы следите за ходом моих мыслей? Если да, то кивните пожалуйста.
Я кивнул.
- Прекрасно, - сказал он широко ослабившись. - А теперь, после всего что вы только что услышали, ответьте мне дорогой гость на тот самый, столько лет волнующий меня, вопрос: «Стоит-ли удивляться?» Например: Стоит ли удивляться тому, что ежедневные взятки, предлагаемые моим коллегам мало по малу перестали восприниматься последними как нечто предосудительное, в то время как те из граждан кто попав в поле нашего внимания, решительно отказывались, - он замолчал и обхватив рукой подбородок, поднял глаза к потолку, словно надеясь прочесть на нём нужные ему слова) - обойтись малыми средствами, стали восприниматься многими моими соратниками как личные недруги. Да и могло ли быть иначе, ведь все эти мятые стольники и замызганные полтинники, просунутые в щели автомобильных окон трясущимися от похмелья руками, столь незначительные в каждом отдельном случае, но, слившись воедино, превращаются в весьма значительные суммы, на которые в последствии учатся в элитных ВУЗах наши дочери, лечатся дорогих санаториях наши матери, нежатся под солнцем на фешенебельных курортах наши жёны и любовницы. И заметьте себе дорогой Алексей Иванович то, что мы с вами сейчас обсуждаем, это лишь корневая система огромного древа, произрастающего из крошечного семени, некогда брошенного в землю у подножья общественной пирамиды. Ствол, ветви и уж тем более плоды потребуют требуют гораздо более серьёзного обслуживания. Кстати! О стеблях и корнях! Если позволить себе воспользоваться метафорой, то, на мой взгляд, человека, взявшегося строить карьеру в нашем городе, можно сравнить с персонажем старой сказки, который по стеблю чудесного боба стремился достичь неба, где обитали великаны, с той лишь разницей, что в отличие от сказочного героя, который, в конце концов достигнув своей цели вскоре поспешил вниз, перед этим обворовав одного из небожителей, мой соотечественник, достигнув высот в первую очередь спешит как можно скорее забыть о том откуда он вышел и поскорее стать одним из великанов, лишь изредка спускаясь на землю в поисках тёплой человечинки. При этих словах он кивком головы указал на один из столиков, за которым расположились тучный господин и юная девица.
-Стоит ли удивляться, тому, дорогой мой Алексей Иванович, - продолжал Шопен-Гауэр, - что столь распространённая среди моих сограждан практика подписывать, или, выражаясь точнее, подмахивать бумаги без предварительного ознакомления с содержанием, со временем привела к тому, что сегодня многие мои коллеги, с целью экономии времени, предпочитают носить в своих портфелях, стопки формуляров с отпечатанными на них заранее показаниями, что называется, на все случаи жизни? Стоит ли удивляться тому, что упорное нежелание наших людей, добиваться справедливости в суде, в особенности в тех случаях, когда речь идёт о столкновении интересов с представителем власти, привело к тому, что ныне ни один гражданин не может нельзя подать исковое заявление, не присовокупив к нему справку от психиатра, подтверждающую его психическую адекватность? Стоит ли удивляться тому, что, многие мои коллеги видят в каждом встречном преступника, который лишь по недоразумению обретается на свободе, если учесть, что, прежде чем надеть на себя форму они, будучи детьми на протяжении долгих лет часто становились свидетелями разговоров, в которых старшие ничтоже сумняшеся обсуждали как бы им половчее обогнуть закон? Стоит ли удивляться пренебрежительному отношению со стороны моих коллег ко всякого рода процедурам, предписанным законом, когда на их глазах в течении долгих лет этим занимались все кому не лень? Стоит ли удивляться тому, что они сыновья и дочери людей которые на из глазах при каждой нужде измышляли собственные дефиниции правил и инструкций, теперь занимаются тем же только с законами. Я не требую от вас, Алексей Иванович, сиюминутного ответа, но мне бы очень хотелось, чтобы вы дали себе труд поразмышлять над моими словами, а сейчас вам пора. Отдыхайте и набирайтесь сил. С этими словами Шопен-Гауэр, хлопнув себя ладонями по коленям, поднялся с корточек. Ощупав карманы брюк, он сунул руку в правый, и вынул на свет маленький, белый свисток. Отерев мундштук о рукав рубашки, он сунул его в рот. В следующий миг раздался оглушительный свист.
Превозмогая страшные муки, я повернул голову и увидел, как от небольшой группы танцующих отделился, и направился в нашу сторону долговязый силуэт. Это был мой конвоир. Судя по покачивающейся походке, даром он времени не терял.
Остановившись в метре от того места, где стоял полицмейстер, парень вытянулся по стойке смирно, устремив на начальника преданный взгляд.
Какое-то время полицмейстер всматривался в лицо подчинённого, словно силясь отыскать на нём что-то, а затем коротко бросил:
-Значит так сержант, доставишь его - он кивком подбородка указал на меня, - в камеру, и можешь отправляться по своим шлюхам. Всё ясно?
-Так точно господин полицмейстер. Разрешите выполнять? - выкрикнул парень настолько громко, что разбудил цыганообразного господина, который, подняв с тарелки лицо, долго водил взглядом из стороны в сторону, словно пытаясь осознать, где он, и как здесь оказался. Выглядело это до того смешно, что одна из девиц, не выдержав, прыснула со смеху.
-Выполняй, - бросил Шопен-Гауэр, и повернувшись, неспешной походкой направился к столу.
Приблизившись ко мне, конвоир наклонился, и ухватившись за ворот моей рубашки одним сильным рывком поставил меня на ноги. Затем, резким движением развернув меня лицом к залу, он грубо толкнул меня в спину, и коротко бросил:
- На выход.
Глава тридцать шестая.
Когда мы вышли из ресторана мой провожатый перекинулся парой слов с охранником - полноватым невысоким парнем в чертах лица, которого было что-то итальянское.
Спустившись по ступеням, мы устремились к автозаку, который ожидал нас, примостившись у самой обочины, под сенью высокого тополя.
Внезапно мой провожатый велел мне остановиться:
- Жди здесь, - раздалось у меня за спиной. Следом я услышал звук удаляющихся шагов (машинально обернувшись я увидел удаляющийся силуэт конвоира (он направлялся в сторону крыльца). Повернувшись, я осмотрел доступное взгляду пространство. Улица была пустынна. Совсем недавно прошёл дождь, и яркий свет глядящих во мрак окон ресторана ложился на мокрый асфальт жёлтыми пятнами, на фоне которых собравшиеся у обочины лужи, казались чёрными дырами.
До моего слуха доносились едва слышные звуки мелодии доносящиеся из недр здания и голоса моего конвоира и охранника. Выпуская в ночной воздух струи табачного дыма они оживлённо беседовали. Больше говорил охранник. Обстоятельно с множеством мелких пикантных подробностей то и дело приправляя свой рассказ щепотками пошловатого смеха он рассказывал о том, как провёл ночь в обществе одной их общей знакомой. (последнее было нетрудно заключить исходя из того, как легко в разговоре оба оперировали именем фигурирующей в разговоре дамы).
Превозмогая боль, я глубоким вдохом заполнил свои лёгкие свежим прохладным ночным воздухом. Живительный газ, попав в мою кровь, подействовал опьяняюще. На фоне этого нового чувства, боль, словно бы несколько притупилась. Внезапно моё боковое зрение ухватило какое-то движение на противоположной стороне улицы. Присмотревшись, я не без труда различил маленький комочек, застывший в метре от продолговатой лужи. Это был бездомный кот. Подняв к небу острую мордочку, животное, словно бы вопрошало о чём-то раскинувшуюся над землёй, исписанную звёздными рунами, вечность. Внезапно, вдали послышался шум мотора, и кот бросился бежать, на ходу перепрыгивая лужи. Остановившись в нескольких метрах от угла, за которым, скрылся кот, мой взгляд какое-то время задержался на выступе цоколя, после чего скользнув по стене, устремился ввысь, туда, откуда мерцая синеватым ровным светом, на землю взирали равнодушные звёзды. Какой бы звезды я не коснулся взглядом, она, тот час, обретала искристую корону. Лучи исходящие от этих корон устремившись друг к другу и вскоре слились в единый фон. Да-да, дорогой мой читатель, ты всё правильно понял: потому ли, что вид этого кота напомнил мне о том, что интересы зла на этой земле отнюдь не исчерпываются не только мной, но и вообще людским родом, или же просто моё измученное тело попросило мою психику взять на себя часть претерпеваемой им муки, но в тот миг, стоя на мокром асфальте я, вынесший страшные пытки, не проронив при этом ни слезинки, беззвучно горько плакал.
Внезапный взрыв громкого хохота, заставил меня обернуться на крыльцо.
В этот момент, отбросив окурок, который мелькнув во мраке крошечной искрой, скрылся в траве, мой конвоир попрощался с охранником и спустившись по ступеням крыльца, устремился в мою сторону.
Когда расстояние между мной и конвоиром сократилось до нескольких шагов, я закрыл глаза и затаил дыхание, ожидая в следующее мгновение пинка, толчка или ещё чего-нибудь в подобном роде. Однако ничего из вышеперечисленного не последовало. Вместо этого я услышал за спиной тихий бумажный шелест, природа которого, так и осталась для меня загадкой.
Оказавшись во мраке кузова автозака я снова дал волю чувствам.
На этот раз я плакал всю дорогу, до самой тюрьмы, и успокоился лишь незадолго до того, как автозак остановился, и я услышал, уже знакомый мне, скрип раздвигаемых ворот.
Вскоре, я уже стоял лицом к стене, в метре от двери моей камеры, ожидая пока надзиратель, на этот раз это был низкорослый, коренастый парень, с угрюмым помятым лицом, отопрёт замок. Наконец лязгнул засов, скрипнули петли.
- Заходи, раздался из-за спины голос моего конвоира.
Едва я перешагнул порог, дверь закрылась, и камеру затопил непроглядный мрак.
Стараясь не совершать резких движений, я пересёк камеру и сел на свои нары. Посидев с минуту, я прислушался к ощущениям. Боль несколько отступила, хотя кое где ещё ощущался её ток. Прошло ещё несколько минут, и постепенно пространство камеры, прежде состоявшее из глухой тишины и мрака, стало заполняться контурами, которые моё сознание немедленно соединяло с их истинной ипостасью. Дверь, отделяющая отхожее место, кирпичная перегородка, чёрный параллелепипед сливного бочка, раковина умывальника, стол, нары моего сокамерника, сам он.
Глядя на него, лежащего отвернувшись к стене, я тоже захотел прилечь.
Стараясь издавать как можно меньше звуков, я скинул обувь и улёгся на спину устремил взгляд во мрак. Я лежал неподвижно, дожидаясь пока угаснут последние всполохи боли в моём теле, когда же это наконец произошло я закрыл глаза, надеясь, как можно скорее погрузиться в спасительное забытие.
Я пролежал неподвижно минут десять, однако сон всё не шёл, должно быть моё испуганное сознание, совсем недавно вернувшееся с мрачных, границ небытия не желало расставаться с почти утраченной реальностью.
Смирившись, я открыл глаза. В окне левом верхнем квадрате решётки, стояла одинокая синяя звезда.
Прошло должно быть минут десять, не меньше, прежде чем я снова закрыл глаза. Но и на этот раз сон не спешил овладеть мной. Тогда я решил прибегнуть к способу знакомому мне ещё с детсадовских времён: я принялся медленно считать до ста. Проговаривая мысленно каждый звук, я дошёл до тридцати, после чего остановив счёт, я прислушался к себе. Убедившись, что мои усилия, хоть и медленно, но всё же приближают меня к заветной цели, я отправился дальше, однако едва я мысленно произнёс: «Сорок пять», голос моего сокамерника, свёл на нет все мои усилия: Открыв глаза, я, устремил взгляд в раскинувшийся надо мной мрак, куда, одна за другой взмывали строки прекрасного, четырёхстопного анапеста:
В полночный час, когда по переулкам
Блуждает синий ветер из Вселенной
Хмельной от аромата юных роз
И лёгкий сон врата в долины грёз
Касанием раскроет сокровенные
Когда с дыханьем водопадов утомлённых
Взмывают ввысь признания в любви
И вздохи нежные и тягостные стоны
И серебром искристым соловьи
Томятся в завязях душистого жасмина
Когда туман спускается в долины
И возвышаясь над его клубами
Холмы, словно застывшие дельфины
К умолкшим рекам тянутся губами
Когда звезда с закрытыми от слёз глазами
Перемигнувшись с кем-то, растворится
Огромная, невидимая птица
Сорвавшись с перекладины креста
Полуразрушенной часовни одинокой
Под скрип петель, уключин тяжкий вопль
Закружит свой печальный пасодобль
Над спящим городом, лежащем у дороги.
Наступила тишина.
Сказать, что я был очарован услышанным, это ни сказать ни чего. Я был потрясён. Я был заворожён, и потому, когда вновь зазвучал голос старика, я, забыв о боли, превратился в слух:
-Мой путь пролегает опять, сквозь толщу холодного мрака.
С асфальтовой серой рекой, на запад в бездонную тьму.
Лишь ветру осталось играть, ветвями как сотнями флагов,
Над армией старых домов, ведущих с веками войну.
Иду мимо луж и дворов, узоров чугунной ограды
Высоких прямых тополей, искрящихся в каплях дождя.
И легкий, белесый покров, -туман над сырой автострадой.
И шепчут мне холод и боль: -«Иди, мы догоним тебя» -
И крики усталых ворон, на веки меня провожают.
И стоны тугих проводов, и окон желтеющий взгляд.
Разбит моих дней легион, я с грустью в душе покидаю
Мой город - седой бастион, как раненный в сердце солдат.
Затем снова на какое-то время воцарилась тишина, в которой царили только два звука: мерное, отрывистое дыхание, доносившееся от нар сокамерника, и биение моего сердца, а затем:
-Как смогу возвратиться я к этому серому небу
Там с безумием Ван-Гога прописана яркость акаций
К берегам что опять позовут меня в даль, где я не был
Опьяняя желаньем навек от земли оторваться
Как смогу, как смогу я, скажите, опять возвратиться
К девственной белизне обречённого юного снега
К обелискам стоящим от века до века
К карамельным горячим губам чтоб припав отравиться
Неужели опять суждено с тишиной этой слиться
Где признанья в любви живут на границах проклятья
К гранёным стаканам без дна глубиною лет в тридцать
Неужели скажите смогу возвратиться опять я
Кружит ветер листвой как обломками древних империй
Где родиться во век не желал б не врагу и не другу
Стрелки старых часов обегая по кругу
Возвратятся назад ничего, ничего не измерив
От течения этих застиранных сумрачных улиц
От усталых улыбок обманутых скомканных судеб
От церквей, где Христа поминают лишь спьяну, и всуе
Мы с тобою опять никуда, никуда не вернулись.
Последние слова этого стихотворения прозвучали едва слышно, словно робкие струи иссякшего потока, однако спустя минуту голос старика зазвучал с новой силой, словно где-то, в глубине его души прорвалась дамба и прекрасные строки словно плавные, тягучие волны затопили пространство камеры:
-Здесь в распахнутых окнах полощется тюль
Здесь висят над землёй пузыри детских криков
Непокорный, вихрастый мальчишка- Июль
Разбросал по брусчатке драже ярких бликов
Шепчет древние тайны прибрежную твердь
Языком изумрудным прилежно лаская
Грузно где-то за городом море вздыхает
Исполинским животным сникающим в смерть
Здесь бродя средь каскадов литых витражей
Среди пены акаций средь фраков и кружев
Лишь глаза подними и увидишь, как кружит
Неустанное танго влюблённых стрижей
Здесь гуляя средь сумрачных тихих аллей
Присмотрись-ка, в виньетках из лоз, как портреты,
Нежных нимф, страстных фавнов плывут силуэты
В кракелюрах витых паутинных сетей
Здесь горнило кровавой, вечерней зари
Закаляет спирали мальстрёмов горячих
В ожидании споров и трепетных плачей
Льют на землю холодную желчь фонари
А когда замолчат мирозданья круги
Ночь по улицам двинется в тяжкие стоны
Раскрывая касаньем один за другим
Чьих-то трепетных тайн роковые бутоны
Погружаясь в хаос необузданных чувств
Отдаваясь во власть сладострастной отваге
Словно слабая роза в предчувствии влаги
Дрогнет губ чьих-то нежный коралловый куст
Будет пенье уключин и старых дверей
Как оркестр из плохо настроенных скрипок
Будет нежною болью и сладкою пыткой
Звонкий смех и касанье атласных плечей.
Начав читать это стихотворение монотонно, как это делают школьники. старик завершил его торжественно, наполняя проникновенным чувством каждое слово.
В той же манере, он прочёл и следующее стихотворение:
-Город мой, - оступившийся странник.
Заплутавший в дорогах века.
Из себя самого изгнанник,
Сам себя врачующий лекарь,
Ты стоишь у дорог размытых
Как солдатка, что ждет с войны мужа
На аллеях твоих отутюженных
Лужи из синевы отлитые
Сплошь окутан вуалью-печалью
Под осенним недобрым небом
Зачарован сиреневой далью
В ожидании скорого снега
Фонари мутно- желтые щурятся
И несут времена на себе
Асфальтные кресты твоих улиц
На голгофы твоих площадей».
Старик снова замолчал. На этот раз его молчание продлилось дольше чем прежде, однако, последовавшие за этим дивные строки с лихвой окупили моё ожидание:
«Облачённые в тени улицы.
Кровавые обрывки заката.
Секунды как хорошие солдаты,
Сентиментальны, но перед концом не жмурятся.
В синих пещерах памяти,
С детства таятся чудовища,
И кажется, вот-вот остановится
Сердца серебряный маятник
Мерный и непреклонный ямб звучал настойчиво и торжественно:
Големом над планетою
Луна и сиреневым инеем
Миры, пересчёту нету им
Гроздьями над реками синими
Сердце столица мрака
Живопись холодных пятен
И реют рождения флаги
Над юной зарёй голубятен
Но самозабвенно счастливы
В полночи мироздания
Горы холмы ограды ангелы соловьи
Голос любимый ласковый
Губ дорогих касания
И слышатся в ветрах вечности
Крылья молитв моих
Как Улисс вскормил я кровью
Обрывки собственной тени
И теперь вхожу поступью твёрдой
В город моего рождения!»
Следом вновь наступила тишина, и когда я уже было решил, что продолжение не последует, в тишине зазвучало:
По тропам сотканным из солнечного света
Я шёл вперёд в пространство дивных грёз
В пыльных клубах поднятой с парапетов
За мною неотступно словно пёс
Брело моё семнадцатое лето
Внемля вкрадчивому голосу моего сокамерника, я словно бы шествовал по дивной дороге, вымощенной прекрасными строками четырёхстопного хорея с каждым мигом удаляясь всё дальше и дальше от границ, наполненной болью, реальности, в страну чужих грёз, старик же меж тем продолжал:
Призрев законы притяженья и фундамент
Дома качались словно миражи
И щедрые до боли витражи
Монеты бликов сыпали горстями
В тенистых гротах из сирени и акаций
Оркестр любви играл безумный туш
На тайных биржах самых робких душ
Взмывал к зениту курс небесных акций
Я брёл вперёд, вдыхая фимиам
Струящийся с кроваво-ярких ран
Дорожных клумб и заходясь отвагой
Сонм голосов весёлой, пенной брагой
Куражился в котлах густых аллей
Причудливо легко и неустанно
Ткала мелодию незримая свирель
И как пергамент древних портуланов
Скрипела сталь несмазанных петель
И в знойном мареве неспешно растворяясь
Струил янтарный мёд тех раскалённых дней
А город судьбами и жизнями людей
Играл самозабвенно забавляясь
Словно мальчишка грудою камней.
Последние строки я услышал, уже находясь в полузабытьи.
Глава тридцать седьмая.
Утром, прежде чем мы приступили к завтраку, старик участливо осмотрел ссадины и синяки на моём теле.
- Ничего страшного, - подвёл он итог. -До свадьбы заживёт.
Когда, окончив трапезу, мы уселись на нары, старик попросил меня подробно рассказать, как прошёл допрос. Пока я говорил, он вздыхал и сокрушённо покачивал головой.
- Знаете Алёша, - сказал он, когда я закончил свой рассказ, - я сейчас испытываю сильное желание встать перед вами на колени и попросить у вас прощения. В конце концов в том, что произошло с вами имеется изрядная доля и моей вины. Как никак я потратил не мало усилий взращивая древо, от плодов которого вам довелось вкусить.
-Ничего страшного Алексей Иванович, - с улыбкой сказал я, стараясь, при этом придать голосу как можно больше непринуждённости. Для пущей убедительности я театрально раскинул в стороны руки. Этот жест мне стоил очередной порции мук.
Какое-то время старик молча с грустью смотрел на меня:
-Спасибо вам, Алёша, -сказал он, - Я ценю вашу деликатность. Поверьте, друг мой, мне искренне жаль, что именно вам выпало послужить в качестве инструмента в руках истории.
Последние слова старика меня заинтересовали. В них чувствовалась некоторая недосказанность:
«В качестве инструмента, необходимого для чего, меня выбрала история?»
-Это очень долгий разговор, Алёша, - устало ответил старик, когда я попросил его разъяснить его мысль. -А вам друг мой требуется отдых.
Однако я не отступил, и конце концов мне удалось добиться своего. Решающим доводом стало моё утверждение, что для меня нет более лучшего отдыха, чем приятная, содержательная беседа.
- Много лет назад, - начал старик, усевшись поудобнее, - во время гражданских волнений охвативших Фейдир, наши предки, взбодренные яростными лозунгами о всеобщем равенстве и братстве, сокрушили, устоявшийся на протяжении веков, порядок жизни, истребив попутно высшие классы нашего общества. Об уровне здравомыслия, сопровождавшем тот процесс весьма красноречиво говорит тот факт, что часто достаточным основанием для лишения человека свободы, а порой и жизни была форма одежды, в которую тому или иному человеку не посчастливилось быть облачённым.
Однако время шло, и очень скоро для многих думающих людей, из числа тех, кого судьба в лихую годину вознесла на вершину власти, сделалось вполне очевидным, что абсолютное равенство, за которое они проливали кровь, это такая же химера, как и повсеместное благоденствие, что аристократия и простонародье это лишь участки одного светового спектра, окрашенные в разные тона, что богатство и бедность это совершенно необходимая разность потенциалов, рождающая энергию для здорового, поступательного развития любого общества, что богатство в руках одного, это своего рода, генератор для выработки общественных потенциалов. Отрицательная часть разности этих потенциалов, несомненно, превратиться в чёрное пламя зависти, тогда как положительная, взяв девизом: «а чем, собственно говоря, я хуже?» родит свет и созидание. Одним словом, мы приступили к созданию класса новой аристократии. Однако, как известно, ломать, не строить. То, что было когда-то уничтожено в течении нескольких месяцев, сквозь боль и кровь медленно нарождается на протяжении вот уже нескольких поколений. Этот процесс можно сравнить с рождением ребёнка. С той лишь разницей, что в отличие от человеческого чада, которое, появившись на свет и огласив мир своим плачем, первым делом тянется к груди матери, наша аристократия тянется к дорогим игрушкам окровавленными руками, ещё не покинув родного лона. Иногда, увы, случается так, что в качестве игрушек выступают живые люди. - Конечно, - продолжал старик после небольшой паузы, - то, что я говорю может кому-то показаться верхом цинизма, но такова объективная реальность. Постарайтесь понять, Алёша, мерзавцы, заправляющие в нашем городе, не вечны, однако на данном историческом этапе они такой же необходимый элемент здорового развития нашего общества, каким для человека являются некоторые болезни, в борьбе с которыми организм вырабатывает необходимый иммунитет, могущий впоследствии заблаговременно распознавать симптомы будущих болезней и на ранних этапах их нейтрализовать. Кроме того: все эти излишества и кровавые забавы на данном этапе крайне необходимы, ибо они призваны вытопить досуха в коллективной душе нашей новорожденного сословия удовольствие от обладания избытком чего бы то ни было. И лишь когда это произойдёт, мы, общество вправе ожидать от аристократии, что оная будет искать и находить удовольствие в делах отечеству полезных. И кто знает, возможно безумствующий богатей, устав от бездумных трат, когда-нибудь превратится в щедрого мецената, который не только с лёгкостью, но и с радостью будет жертвовать миллионы на искусство и науку, а циничный бургомистр станет заботливым и рачительным хозяином неустанно радеющим о благе родного города, имя которого будут носить улицы и площади, жестокий полицмейстер однажды вспомнит, чтобы после не забывать ни на минуту, о том, что он - защитник закона, принятого законодателем, избранным народом. И каждый из них будут прикладывать усилия исходя из того, что нет под этим небом более достойного места для жизни как их самих, так и их близких нежели родной город.
Старик замолчал.
-Извините меня, Алексей Иванович, - сказал я, решив воспользовавшись возникшей паузой, - но, если я вас правильно понял, вы находите нормальным порядок вещей, при котором одному суждено быть неким историческим кормом для другого, или лучше скажем, послушной скотиной, смиренно сносящей окрики и побои, находя при этом успокоение в надежде, что, дескать, если не при его жизни, то при его внуках, настанет счастливый день, когда хозяину вздумается выйти из-за стола и поправить покосившуюся ограду, отделяющую придомовую лужайку от пастбища? А что, если однажды скотине захочется попробовать каков на вкус газон на той лужайке? Или если вернуться к вашему примеру относительно игрушек, любая игрушка, уважаемый Алексей Иванович имеет свой предел прочности и, при небрежном с ней обращении, может сломаться, и тогда острые края могут причинить слишком уж усердным детям много неприятностей? Да и в целом ваши чаяния относительно аристократии, того светлого будущего вашего города, которое вы связываете с ней, на мой взгляд, грешат излишним идеализмом. Не плоховато ли сырьё, дорогой Алексей Иванович, для столь грандиозного проекта? - Последние слова я произнёс, едва сдерживая закипевшую в душе злость.
Старик грустно улыбнулся:
- В том, что вы говорите очень много правды, - сказал он, - Скажу больше, меня самого не раз посещали подобные сомнения. И всё-таки я нахожу в данном случае единственно верным решением, предоставить этому процессу протекать в русле социальной эволюции. Спешка в данном случае очень плохая помощница. Вы, друг мой, пока ещё достаточно молоды, и мне понятно ваше стремление к ускорению, однако история, это не коробка передач. Есть процессы, прерывание которых чревато весьма серьёзными последствиями. Этим процессам надлежит дать возможность полностью выработать свой ход на, отведённой для этого историей, скорости, и никак иначе. В конце концов если девять, только что забеременевших женщин собрать в этой камере, через месяц ребёнок не родится. Вы согласны со мной, Алёша?
Я кивнул.
Что же касается вашего меткого замечания относительно ломкости игрушек, -продолжал старик, - Я, как раз, со своей стороны всячески приветствовал бы положение вещей, при котором каждая поломка, причинённая игрушке не в меру ретивым ребёнком, обходилась бы последнему как можно более дорого, в самом широком смысле этого слова. Ничего не поделаешь, чёткое представление о боли как о воздаянии за содеянное - неотъемлемый компонент хорошего воспитания. Чем больше проблем доставят сломанные игрушки нашей пока ещё несмышлёной аристократии, тем более осторожной, и как следствие, ответственной она будет. Что же касается качества сырья, тут, друг мой, с идеализмом перебираете вы. Поверьте мне, Алёша, и в наши дни оно остаётся таким же, каким оно было во времена цезарей-августов. И вся разница между теми, кто находится на вершине социальной пирамиды в наши дни и владыками прошлого, заключается в том, что на первых мы смотрим своими глазами, тогда как, образы вторых мы черпаем из трудов хронистов и историков многие из которых, будучи, подчас, весьма ангажированными, а то и попросту нанятыми, силясь угодить заказчику, не редко прибегали к услугам фантазии.
Старик замолчал, словно желая дать мне осмыслить услышанное:
- Я глубоко убеждён, друг мой, - продолжал он, - что ваш удел был бы ничуть не легче случись вам, провести вчерашний вечер не на допросе нашего бравого полицмейстера, а, скажем, в компании опричников Ивана Грозного, являясь при этом опальным боярином или будучи смердом, попасть в руки пьяных дружинников Вещего Олега, вы ещё меньше приятного вынесли бы из такого общения, однако, следует помнить, те орущие дикие песни и заходящиеся в пьяном хохоте свирепообразные бородачи, восседающие на дубовых скамьях за длинными столами, залитыми рыхлой блевотиной и брагой, и при каждом удобном случае хватающиеся за боевой топор или меч, и заложили основы того, что спустя века будет называться высшей аристократией, не стоит забывать, что именно от опричников, этих жестоких удальцов, восседающих в сёдлах украшенных оскаленными собачьими головами и мётлами, пьяных от вина и осознания вседозволенности, взяли начало многие лучшие дворянские фамилии.
Внезапно старик замолчал, и чуть склонив набок голову устремил на меня внимательный взгляд:
- У вас есть какие-то замечания к сказанному? - сказал он после непродолжительной паузы
Я кивнул.
-Я весь-внимание.
Я замялся не зная, как поделикатнее изложить свои сомнения.
-Смелее Алёша, -подбодрил меня собеседник.
-Мне бы очень хотелось Алексей Иванович разделить с вами ваш оптимизм, - начал я, - но увы. Взять хотя бы ваши размышления относительно иммунитета. А что, если организм погибнет раньше, чем он его выработает?
Да и возлагая столь большие надежды на аристократию вы Алексей Иванович слишком уж вольно пользуетесь предположениями. Если я вас правильно понял, - начал я, ваш оптимизм лежит пресыщение. Говоря иначе, вы полагаете, что избыток благ рано или поздно выльется в желание поделиться этими благами с окружающими?
-Именно, А вы с этим не согласны?
-Увы.
-Но почему?
-Потому, что аппетит приходит во время еды. Кроме того, комфорт, это критерий сравнительный. Если так как вчера жил только ты один и твои близкие, сегодня живут все, то душа с неизбежностью устремится к новым восторгам.
Кстати, о близких: у многих из тех, о ком мы с вами говорим, есть семьи, свои дети, и этот фактор, как по мне, полностью лишает ваши надежды почвы.
- Почему?
-Да потому, что мне трудно представить себе любящего родителя, который бы не стремился наполнить жизнь собственного чада комфортом, при этом оградив чадо от всевозможных превратностей судьбы. Ворует уважаемый сокамерник не мышь, ворует нора, и потом далеко не каждый человек готов пожертвовать личным благосостоянием на алтарь общества. В конце концов, много ли в этой тюрьме содержится людей подобных вам?
Я осёкся на последнем слове, полагая что в пылу перешёл грань вежливости.
-Конечно, законы природы-фактор весьма существенный, - ласково улыбнувшись сказал старик, примирительно подняв ладони. - однако в данном случае вы, друг мой, излишне категоричны. теперь вам, действительно, нужно прилечь и отдохнуть.
Глава тридцать восьмая.
Прошло несколько дней, в течение которых старик, продолжал всячески опекать меня. Несмотря на то, что опорно-двигательные функции моего организма практически не пострадали, он делал всё возможное, чтобы оградить меня от лишних телодвижений, поминутно справляясь о моём самочувствии.
Мало-помалу жизнь камеры вернулась в прежнее русло. Мысли о предстоящем допросе, изредка всплывая из глубин моего сознания, подобно холодным льдинам, тут-же таяли, под тёплым светом, исходящим из глубины добрых глаз моего сокамерника. Три раза в день несколько сильных ударов в дверь, возвещали о том, что настало время очередного приёма пищи. Закончив с едой, мы приступали к беседе или возобновляли прерванную. О! эти беседы! Старик оказался просто неиссякаемым кладезем знаний. Какой бы темы мы не коснулись, она неизменно превращалась, для меня, в увлекательное путешествие, полное новых встреч и открытий.
Это случилось в один из дней, когда мы, позавтракав сидели на нарах и вели непринуждённую беседу.
Привалившись к стене спиной, я внимательно слушал сокамерника. На этот раз он взялся высказать свои соображения относительно важности наличия контроля со стороны общества за расходованием налогов. Старик как раз завершил пространное размышление, касающееся нравственного права гражданина на отказ от участия в финансировании сомнительных, с его точки зрения, государственных проектов, по средством уклонения от уплаты налогов, когда в коридоре послышались шаги.
Вскоре открылась дверь и в камеру вошёл охранник. Я узнал его сразу. Это был тот самый парень, который сопровождал меня на «беседу» с полицмейстером. В правой руке он держал уже знакомую мне огромную связку ключей, а в левой -конверт. Не удостоив меня даже взгляда, охранник молча приблизился к нарам старика, и протянул ему конверт, после чего, также молча, удалился.
Дождавшись, когда за дверью стихнут шаги, старик вскрыл конверт и вынул на свет сложенный вчетверо лист бумаги. Отложив в сторону пустой конверт, он развернул листок и углубился в чтение. По мере того, как с каждой строчкой, всё ниже и ниже опускается взгляд моего сокамерника, всё более радостное выражение принимает его лицо.
Оторвавшись от чтения, старик поднял на меня взгляд:
- Алёша, а ведь у меня сегодня юбилей, - с этими словами он, перегнувшись, протянул мне листок.
Взяв листок, я пробежался беглым взглядом по строчкам сделанным изящным почерком, после чего, приступил к чтению:
«Дорогой Алексей Иванович, администрация города Фейдир, с радостью спешит поздравить вас, нашего коллегу и учителя, с годовщиной вашего вступления на путь служения обществу и просит принять от нас скромный подарок в виде персональной амнистии, которая вступает в силу сегодня, ровно в полночь. Кроме того, мы имеем счастье уведомить вас, уважаемый Алексей Иванович, что в связи со столь знаменательной датой, нами было принято решение выпустить открытку с вашим изображением, и ввести для граждан города новый налог, который будет назван вашим именем. Средства, полученные от этого налога, будут направленны на возведения здания нового тюремного корпуса».
Ниже стоял размашистый росчерк, в котором нельзя было разобрать ни буквы.
Подняв взгляд на старика, я хотел было поинтересоваться, что он сам думает обо всё этом, но осёкся поражённый переменой, случившейся с ним. Передо мной сидел серьёзный и собранный человек.
После завтрака старик, сославшись, на разыгравшуюся мигрень, изъявил желание вздремнуть.
Улёгшись на свои нары, я какое-то время смотрел в окно, на проплывающие облака. Затем я повернулся на бок. Примерно час я пролежал неподвижно, исследуя взглядом пупырчатую поверхность стены, затем, осторожно, стараясь издавать как можно меньше шума повернулся, и бросил взгляд на нары старика. Тот лежал на спине, заложив руки за голову и немигающим взглядом глядел в потолок.
Во время обеда за столом царило гробовое молчание. Я ел, совершенно не ощущая во рту вкуса еды. Отправляя в желудок ложку за ложкой ненавистную перловку, я изредка бросал взгляд на старика, тот по-прежнему был собран и задумчив.
После обеда, я несколько раз пробовал занять старика беседой, однако все мои попытки терпели фиаско: тот либо отвечал короткими фразами, либо же вовсе отмалчивался. Лишь когда я попросил его разъяснить мне, что представляет из себя закрытый допрос, старик оживился. Устремив на меня тревожный взгляд, он поинтересовался, почему меня занимает эта тема.
Прежде чем ответить я выдержал паузу, в течении которой я изо всех сил пытался справиться с поднявшимся в моей душе раздражением:
- Потому что, если я правильно понял содержание этого, - я кивком указал на лежащий на столе конверт, - через несколько часов вы покинете эту камеру, и нет никакой гарантии, что мы когда-нибудь с вами увидимся. А столь уважаемый вами профессионал Станислав Вильгельмович, во время нашей последней встречи, сообщил мне, что следующий допрос, который мне предстоит, будет проходить именно в этом формате, а ещё он сказал, что вы как никто другой можете посвятить меня в суть этого мероприятия.
Несмотря на все старания говорить непринуждённым тоном, мои последние слова, всё же полыхнули яростным сарказмом.
Прежде чем ответить старик с минуту просидел неподвижно, глядя в одну точку, находящуюся над моей головой. Когда он заговорил в его голосе слышалась грусть:
- Прежде чем подвергнуть человека закрытому допросу, - начал он, - его рот тщательно заклеивают пластырем, после чего ему на голову надевают чёрный холщовый мешок. Всё это делается в полной темноте дабы достичь максимального обезличивания допрашиваемого. Видите ли, Алёша, - грустно улыбнувшись ответил старик, когда я осторожно поинтересовался какой цели служит обезличивание, - считается, что подобные методы способствуют выработке у молодых кадров ряда душевных качеств, необходимых для последующей работы в правоохранительных органах нашего города.
Замолчав, старик тяжело вздохнул и устремил взгляд в окно, за которым по медвяно-голубому небу проплывали, раздувшиеся от млечной крови, облака.
После мы долго перекидывались короткими фразами, но обстоятельной беседы в тот день у нас так и не завязалось. Когда в воздухе стали проступать ноты долгожданной прохлады я испытал сильное желание прилечь.
-Конечно прилягте, - друг мой, с улыбкой сказал старик, когда я сообщил ему о своём намерении.
Улёгшись на нары, я отвернулся к стене и устремил взгляд на стену, словно где-то там находилась то место откуда ко мне тянуло свои страшные руки грядущее.
-Алёша просыпайтесь, - услышал я сквозь сон тревожный шёпот сокамерника.
Усевшись на нарах, я с минуту протирал глаза. Первым на что упал мой взгляд, когда я окончательно избавился ото сна был лежащий на столе свёрток белой ткани.
-Принесли, когда вы спали, - сказал старик, когда я перевёл на него взгляд. -Алёша, вы знаете, что это такое?
- Я пожал плечами.
Старик широко улыбнулся:
- Это, - он взял свёрток со стола, - ваш билет на свободу, - с этими словами он взял со стола свёрток, и бросил его мне.
Поймав свёрток на лету, я тщательно осмотрел его со всех сторон, после чего, испросив взглядом у старика позволения, и получив его в виде короткого кивка, я принялся медленно его разворачивать.
Спустя минуту на моих коленях лежал мешок.
Я поднял взгляд на старика. Его лицо светилось радостью.
- Что это? - спросил я.
- Духовное плево. - ответил старик.
-Духовное, что?
-Духовное плево, - старик широко осклабился. - Я понимаю, звучит несколько высокопарно, но вместе с тем редко название предмета столь точно отражало бы его суть и назначение. Дело в том дорогой гость, что очень скоро вам предстоит облачиться в него, чтобы затем родится заново, уже свободным человеком, с той стороны этих стен.
С минуту мы молча смотрели друг на друга.
Наконец старик широко улыбнулся:
-Ну улыбнитесь же Алёша, - сказал он, при этом шутливо нахмурившись, -неужели друг мой, вас не радует приближение свободы?
-Боюсь, я вас не понимаю Алексей Иванович, - произнёс я.
-Алексей Иванович, боюсь я вас не понимаю, - сказал я перед этим снова осмотрев мешок.
-Видите ли, друг мой, - улыбнулся старик, - в нашем городе человек не может просто выйти из тюрьмы, для этого он, прежде, должен символически умереть в её стенах, чтобы за тем, символически родиться заново за её воротами. Этот обычай, своего рода рудимент, оставшийся от тех далёких времен, когда единственным возможным для человека способом покинуть стены темницы, было расстаться с жизнью.
Ближе к полночи, - продолжал старик после короткой паузы, показавшейся мне вечностью, - когда вступит в законную силу моя амнистия я займу ваши нары и отвернувшись к стене, накроюсь с головой одеялом, а вам останется только облачится в плево и дожидаться, когда за вами, то есть за мною, придут, чтобы проводить вас на свободу.
Скрестив руки на груди, он устремил на меня взгляд полный задора. -Признайте Алёша, (в его голосе звучала гордость) задумано не без дерзости, что делает такому дряхлому старику как я, немало чести. Конечно, - продолжал старик, после некоторой паузы, -нельзя предусмотреть всего, однако, будем надеяться, что лимит неудач, постигших вас в моём городе вами уже полностью исчерпан.
- А как же вы? - спросил я, несколько оправившись от шока, вызванного осознанием того, что только что предложил мне человек, сидящий напротив.
Старик ласково улыбнулся:
-За меня не беспокойтесь друг мой, - старик ласково улыбнулся. - Это вы здесь случайный гость, а для меня эта камера - дом. Дом, в который ждал меня на протяжении многих лет. Теперь, когда я здесь, мне спешить некуда. Я буду продолжать пить чай, есть перловку, и предаваться воспоминаниям, к которым прибавятся и те минуты, что мы провели вместе.
Он замолчал.
В камере повисла тишина. Прошло, вероятно, минуты две-три, но мне они показались вечностью.
Внезапно откуда-то из толщи здания послышался звук похожий на лязг железа, упавшего на бетонный пол, и вместе с этим звуком. вся гамма чувств, царящая в тот миг в моей душе, внезапно обретя словесную форму, хлынула наружу:
- Спасибо, конечно, Алексей Иванович. - заговорил я горячо и торопливо, - Поверьте, я очень тронут вашим предложением, однако я, вынужден решительно отклонить его.
- Почему? - поднял изумлённо брови старик.
- Потому, что, когда всё откроется, не исключено, что вы из добровольного узника совести с превратитесь в преступника, обвиняемого в пособничестве в побеге, а подобное развитие событий чревато для вас очень серьёзными неприятностями.
- Алёша вы примите моё предложение, - зашептал старик, в голосе его звучала непреклонность. - В конце концов я на много старше вас.
- Вы не знаете на способны эти звери, - сделал я очередную попытку, в глубине души, однако, уже осознав всю тщету своих усилий.
Вместо ответа старик снова улыбнулся. На этот раз его улыбка была другой. Она словно бы говорила: «Дорогой мой друг, кому как не мне, знать, на что они способны?»
Несколько минут мы провели в молчании взирая друг на друга. Не знаю, что в тот миг отражало моё лицо, но лицо старика выражало абсолютное умиротворение.
- Да не терзайтесь вы так, Алёша - сказал он, - В конце концов, делая вам такое предложение, я тем самым делаю подарок и себе. Я не говорил вам об этом, но за время, проведённое в этих стенах, меня не раз посещали мысли о бессмысленности моей затеи. Мне казалось, что мои добровольные заточения не более чем глупый спектакль, а эта камера, - скорлупа, в которой я, как последний трус, прячусь от реальности. Сегодня всем этим сомнениям пришёл конец. Должен признаться вам, что никогда ещё прежде я не ощущал такой душевной лёгкости как сегодня, когда я обдумывал свой план. Мне не хотелось бы звучать высокопарно друг мой, но в тот миг всё из чего состояла моя прежняя жизнь внезапно обрело ясный смысл.
Наверное, до конца моих дней меня будет мучить мысль, что в тот момент, когда я давал своё согласие, ещё оставался, пусть призрачный, но шанс отговорить старика.
- Ну вот и славно! - воскликнул старик, приложив ладони к груди, словно пытаясь удержать рвущееся наружу сердце. Он хотел добавить ещё к сказанному, однако в этот момент, за дверью послышались голоса. Спустя мгновение в дверь постучали и грубый голос провозгласил ужин.
Спустившись с нар, мы взяли со стола свою посуду и устремились к дверям. Лязгнул засов, открылось окошечко.
Стоя у двери, мы наблюдали за тем, как чья-то рука, с ухоженными ногтями, (по всей видимости её обладатель совсем недавно попал в эти стены) расставляла рядком тарелки с неизменной перловкой и стаканчики с чаем.
Когда, направлялись к столу, старик, неожиданно ускорив шаг устремился к моим нарам. опустившись на них, он поставил ужин на стол. и с улыбкой молча указал мне на своё прежнее место. Возможно, тому виной были отблески проникавшего сквозь решётку заката, но в тот миг, лицо моего сокамерника светилось каким-то непостижимым светом.
Вовремя ужина старик то и дело посматривал на меня, и когда наши взгляды, встречались, он улыбался и подбадривающе подмигивал мне.
- Знаете, Алёша, - обратился ко мне старик, когда, покончив с ужином мы уселись на нары, -в последнее время я, засыпая, часто вижу один и тот же сон:
Я иду по широкому, шумному проспекту огромного, залитого солнцем, города.
Вокруг меня множество людей.
Куда бы я не устремил свой взгляд его встречают добрые, приветливые улыбки и счастливые, сияющие глаза. Я оглядываюсь по сторонам, и ничего, решительно ничего не могу узнать из окружающего меня пейзажа, однако несмотря на это меня не покидает странное ощущение, что я прежде уже был здесь. Но когда же? Когда? И вдруг на меня нисходит осознание, что это мой родной город. Такой, каким он виделся мне, в моих юношеских мечтах, когда я, будучи мальчишкой, бродил по его улицам. В этот момент моя душа наполняется чем-то таким, из чего, я уверен, будь мне дана хотя бы толика поэтического дара, могли бы получится, полагаю, неплохие стихи. Я брожу по улицам так и не случившегося будущего, пока пробуждение не возвращает меня в действительность превратив в дряхлого, никчёмного старика, - при этих словах он грустно улыбнулся и развёл руки в стороны.
-Лёжа на нарах, в ожидании рассвета - продолжал старик - я задаюсь одним и тем же вопросом: «Если бы судьба дала мне чудесную возможность, прожить свою жизнь заново, при этом сохранив в моей памяти опыт уже прожитых лет, сумел бы я прожить её так, чтобы на закате своих лет мне не пришлось прятаться от своей совести в стенах тюремной камеры?
Вскоре в камере выключили свет.
Улёгшись на спину, я устремил взгляд во мрак.
Тюрьма безмолвствовала. Никогда ещё прежде я не ощущал столь остро её вязкого, гнетущего молчания. Никогда ещё прежде я не ощущал сколь медленно может тянуться время. Потом поток моих мыслей сменил русло: я думал о человеке, что лежал на моих нарах, отвернувшись лицом к стене. Сейчас, когда до нашего расставания оставалось совсем немного времени, я внезапно со всей отчётливостью, осознал, сколь дорог он стал для меня, как я привязался к нему. Эта мысль, зародила в моей душе толику нежного тепла, которое разрастаясь с каждым мигом, вскоре подкатило к горлу тёплым влажным комом боли, любви и благодарности.
Тишина, царящая в ту ночь в камере, была поистине мёртвой, и потому, когда в этой тишине раздался тревожный шёпот старика, я невольно вздрогнул:
- Алёша, - произнёс он в пол голоса, - вам пора собираться. Желаю вам всего наилучшего, друг мой.
Последние его слова прозвучали как раз в тот миг, когда в коридоре послышались шаги.
Поднявшись, я наскоро облачился в плево, (его размер скрыл меня по колени). После я сел на нары и стал ждать. Прошло минуты три. Возможно, тому виной была моя мнительность, подстёгнутая охватившим меня волнением, но за миг до того, как в тишине клацая захрустели потревоженные ключом таинственные внутренности замка, я услышал:
«С днём рождения Алексей Иванович».
Следом раздался лязг засова.
Пока мы шли по коридору, я, немел от ужаса, слушая одного из двух сопровождавших меня конвоиров. С нескрываемой бравадой в голосе, смакуя пикантные детали, тот рассказывал напарнику подробности кошмара, которым обернулась для одной несчастной особы, просьба подбросить её до дома с которой она имела несчастье обратиться к рассказчику.
- До самого утра её всем отделом по очереди «подбрасывали», - сказал он посыпая мерзким смехом, - а потом завернули полуживую в покрывало и довезли-таки до дома. До подъезда доставили и на руки тамошним старухам передали. А на прощание сказали ей чтобы впредь по точнее просьбы выражала.
Раздался грубый смех.
Когда за моей спиной послышался металлический лязг закрывшейся двери я несколько минут простоял, не решаясь снять с головы мешок.
Наконец, преодолев себя, я сделал это. Держа мешок в руках, я огляделся.
Ночь была свежа и прохладна. Росшие неподалёку тополя орошали тишину жестяным шелестом. Свежий прохладный ветер приятно холодил влажное от пота лицо, словно приветствуя меня прохладным нежным поцелуем
Постояв немного, я двинулся вперёд, однако сделав с полсотни шагов я остановился и оглянулся на здание тюрьмы. Огромным чешуйчатым параллелепипедом возвышалось оно над кромкой забора. И в этот момент какая-то пружина в моей душе, не выдержав напряжения, лопнула, уткнув лицо грубую влажноватую ткань мешка, я горько разрыдался.
Вскоре я уже шагал по обочине дороги, в сторону едва различимых во мраке домов.
Первое время я шёл, сторонясь освещённых фонарями, мест. Мой путь пролегал по большей части по залитым мраком дворам, в одном из которых мне встретилась урна, в которую я сунул, свой мешок.
Едва заслышав какой-либо звук, я спешил укрыться в тени встречного дерева или прятался за кустами, однако, по мере того как я всё дальше удалялся от тюрьмы, моя душа обретала покой.
Когда я вышел на, широкий, залитый светом фонарей, бульвар, невесть откуда появился ветер. Прохладный и бойкий, он пробежался по бульвару, поздоровавшись по пути с каждым из растущих по обе стороны от проезжей части тополей, которые тут же ответили ему бодрым шёпотом. Вскоре, вслед за ветром, пришёл и дождь. Нет, не холодный, тот, что гонит путника искать убежища, а тёплый, ласковый, тот, что заживляет раны скошенных трав, наполняет воздух живительной свежестью и вдохновляет поэтов.
Остановившись, я закрыл глаза, и подставил своё лицо под прохладные струи, которые смешиваясь со слезами, стекали по моим щекам. Только тут я по-настоящему осознал, что снова свободен. Я снова принадлежал только самому себе, и никакая сила на свете не могла отнять у меня затопившую в тот миг мою душу любовь к жизни.
Постояв ещё немного, я продолжил свой путь.
Не обращая внимание ни на дождь, ни на боль в ногах, я шёл вперёд, попутно обшаривая взглядом встречающиеся на моём пути строения, в поисках места, где я мог бы переждать ненастье, и тысячеокое чудовище мрака, поигрывая бликами, отбрасываемыми асфальтным покрытием мокрых тротуаров, провожало меня сотнями своих глаз, выстанывая голосом ветра, свою вековечную, мрачную молитву, обращённую к угрюмым стенам и дворам.
Дождь прекратился так же внезапно, как и начался. Ветер постепенно вычищал небо. Кое где в просветах между тучами подобно застывшим в небе синеватым блёсткам, мерцали звёзды.
Миновав несколько кварталов, я вышел на обширный пустырь. Здесь меня ждала удача: в северной стороне пустыря, возвышался гигантский параллелепипед двухэтажного здания, обнесённого ветхим забором. То, что дом заброшен было ясно по отсутствию стёкол в окнах. Протиснувшись сквозь щель в заборе, я устремился к зияющему чернотой, входу. Когда до цели оставалось не больше десяти метров, из-за туч показалась Луна.
Войдя в здание, я, ощупывая стены, и хватая руками мрак, миновал парадную и, поднявшись по лестнице, вступил в гулкое пространство коридора. С минуту я простоял, дожидаясь пока мои глаза привыкнут к мраку. Когда это произошло, я пробежался взглядом по стенам, разделенным на равные отрезки чернеющими зевами дверных проёмов, после чего, неспеша, двинулся вперёд.
На протяжении получаса я ходил от комнаты к комнате, в поисках помещения, в котором я мог бы провести остаток ночи. Большая часть комнат, расположенных по левую сторону от коридора. (комнаты, что находились по правой стороне, куда не проникал лунный свет я оставил без внимания) оказались заваленными массивным хламом, один вид которого звал меня дальше. В других же к запаху гнили и плесени примешивалась настойчивая струя человеческих экскрементов.
Наконец мне повезло: в самом конце коридора мне удалось обнаружить небольшую комнатушку, не столь захламлённую как остальные. В добавок ко всему, на мою удачу у левой стены я увидел кушетку, вроде тех, какие мне доводилось видеть в больницах.
Улёгшись на кушетку, я заложил руки под голову, и устремил взгляд во мрак. Слушая мерное дыхание ветра, которое временами переходило в тягостный стон, я не заметил, как уснул.
Во сне я словно в тумане видел себя стоявшим посреди длинной улицы, по обе стороны, от которой, длинными шеренгами высились странные здания с пёстрыми стенами. Внезапно мой сон обрёл чёткость, которая, в свою очередь проявила всю странность окружающей меня картины: то, что я принял за здания оказалось ничем иным как огромными книжными шкафами, с полок которых тускло мерцали золотом переплётов стройные шеренги толстых томов. Я хотел было подойти к ближайшему от меня шкафу, но в следующий миг с ужасом обнаружил, что не могу сдвинуться с места. Мои ноги словно приросли к асфальту.
Я ещё не успел как следует осознать весь ужас своего положения, когда моё внимание привлекла, мелькнувшая в дали, яркая вспышка, которая, впрочем, тут-же погасла едва я устремил туда свой взгляд. Однако в следующую секунду проблеск повторился, но на этот раз он не исчез, а напротив, стал нарастать с каждой секундой.
«О господи! Огонь!»
Обнимая один шкаф за другим, яростное пламя, выбрасывая мятежные всполохи, стремительно приближалось ко мне, однако, я, по-прежнему, не мог сдвинуться с места. Казалось какая-то непостижимая сила, сковавшая мои члены, вознамерилась принести меня в жертву огню. И в тот момент, когда жадные, горячие языки уже облизывали заставленные толстыми томами полки ближайшего от меня шкафа, я открыл глаза и одновременно с этим жадным вдохом наполнил свои лёгкие спертым воздухом.
Было тихо и темно.
Где-то в недрах здания раздался бодрый шорох, который смолкнув, сделал царящую вокруг тишину ещё ощутимее.
Лёжа, я вглядывался во мрак и слушал тихие вздохи ветра. Под его спокойные вздохи ко вновь подступила сонливость. Закрыв глаза, я погрузился в ласковую бездну забвения.
Глава тридцать девятая.
Разбудил меня утренний холод.
Прежде чем покинуть своё убежище, я с минуту простоял у порога, прислушиваясь к звукам снаружи. Было тихо.
Выйдя наружу, я огляделся. От ночного ненастья не осталось и следа. Просыпающийся мир, медленно наполнялся белесым светом нарождающегося дня. Я посмотрел на небо. Оно хранило тот нежно-молочный оттенок, который предшествует синеве. День обещал быть ясным.
Внезапно в утреннюю тишину ворвался громкий грай. Я повернул голову: большая стая ворон сорвалась с ветвей растущей у позеленевшего от влаги забора, старой берёзы и рваной тучей устремилась к западу.
Думаю, нет особой нужды, затягивать повествование описанием того, как я покинул пределы города, скажу лишь, что показавшееся над далёким лесом, солнце, застало меня идущим по той самой дороге, по которой некогда вёз меня в славный город Фейдир роскошный внедорожник «гостеприимного» бургомистра Михаила Сергеевича Стройненького.
Когда дорога в очередной раз пошла вверх, я остановился и оглянувшись, бросил последний взгляд на Фейдир. Глядя на город, который с того места откуда на него взирал я казался грудой склеенных из картона декораций по какому-то недоразумению, не смытых ночным дождём, я думал о человеке, который, возможно, сейчас, во сне бродит по его залитым солнцем улицам попутно одаривая прохожих улыбками. Он счастлив, юн, полон сил и надежд. У него впереди ещё целая жизнь.
-С днём рождения Алексей Иванович, -тихо произнёс я, и в тот же миг перед моим мысленным взором подобно солнцу поднимающемуся над землёй встало доброе лицо моего сокамерника. Устремив на меня голубые как небо над моей головой глаза он произнёс голосом тихим словно шёпот ветра, играющего листвой:
«Если бы судьба дала мне чудесную возможность, прожить свою жизнь заново, при этом сохранив в моей памяти опыт уже прожитых лет, сумел бы я прожить её так, чтобы в конце её мне не пришлось прятаться от своей совести в стенах камеры?»
- Сможете Алексей Иванович, - произнёс я, вытирая выступившие слёзы. - Обязательно сможете. Я даю вам честное слово.
Постояв ещё немного, я двинулся дальше.
Когда я достиг зарослей жимолости, уже совсем рассвело, и потому отыскать то место, где я оставил свой Мерседес мне не составило особого труда.
Подойдя к автомобилю, я медленно, словно желая убедиться в том, что всё происходящее не сон, провёл ладонью по холодной поверхности капота.
Едва я открыл дверь мне в нос ударил резкий запах испортившейся еды.
Вынув из салона пакеты, я, положил их на землю.
Затем, оставив двери распахнутыми, я в течении нескольких минут прохаживался возле машины, дожидаясь, когда проветрится я салон.
Усевшись за руль, я подмигнул клоуну, после чего лёгонько щёлкнул ногтем по крохотному тельцу. Откинувшись на спинку сидения и возложив руки на руль, я принялся наблюдать за раскачиваниями крохотного тельца. Дождавшись, когда амплитуда раскачивания сошла на нет, я повернул ключ зажигания.
Эпилог.
Я был в пути уже около часа. По сторонам от дороги плотной стеной поднимался густой лес.
Внезапно лес кончился, и за окном потянулись покатые холмы. Перетекая один в другой, словно изумрудные волны застывшего некогда древнего моря, они убегали к самому горизонту, туда, где, отделяя измученную зноем землю от пронзительно голубого неба, протянулась неровной, синеватой полосой, горная гряда.
Внезапно мой автомобиль тряхнуло, да так сильно, что я ударился головой о потолок.
Остановившись, я заглушил двигатель. Минуты полторы я просидел неподвижно. Отрывисто дыша и слушая удары сердца
Когда первый шок прошёл, я посмотрел в зеркало заднего вида, в надежде обнаружить предмет, на который наскочил мой автомобиль. Однако сколько я не скользил взглядом по дорожному полотну, ничего обнаружить мне так и не удалось.
Покинув салон, я, мысленно ругая себя, прошёлся взглядом по обочинам дороги, однако и на этот раз поиски не принесли результатов. Затем я приступил к осмотру автомобиля.
Убедившись, что с машиной всё в порядке, я вернулся за руль и мысленно дав себе слово впредь быть внимательней, повернул ключ зажигания.
Вскоре дорога пошла вверх. Это был огромный, покатый холм, достигнув вершины которого, я увидел город. Словно огромный, дымящийся после ожесточённых боёв дредноут, лежал он в низине, среди, поросших густым лесом, гор.
КОНЕЦ.
Кузнецовой Елене, - женщине с
царственным сердцем, которая так долго и терпеливо ждала этот роман, а также моему дорогому, другу, - Носкову Алексею Ивановичу, предоставившему в моё распоряжение бумагу, на которой и ожила эта история, с искренней благодарностью,
ПОСВЯЩАЕТСЯ.
Первоуральск. 2026год. Февраль.
Оксюморон. роман
© Copyright: Максим Журба Альмукаев, 2026
Свидетельство о публикации №126080106593
Свидетельство о публикации №126080106593
Рецензии