Белый теплоход

Удивительны встречи, а ещё более — откровения, которыми неожиданно одаривают тебя случайные спутники. Я ехала в бывшую столицу Российской империи, совсем недавно вернувшую своё имя Санкт-Петербург — справедливо и красиво. В купе спального вагона мы ехали вдвоём.
  Устроились, заказали чай, проводница быстро принесла два тонких стакана в подстаканниках — любимый дорожный вариант. Сначала разговор не клеился, но потом разговорились, и я увлеклась её рассказом, той необычной формой фраз и оборотов, которая оказалась так созвучна моему восприятию.

Южный город, в котором я родилась и жила, был моей жизнью — прошлой, настоящей и, Бог даст, будущей. Прошлой — детство, юность, замужество, всего было уже достаточно. А настоящая, как и ваша, проходила в переломном месиве социальных потрясений — новом революционном периоде возврата из утопии коммунистических иллюзий к жизни, в которой пребывает большая часть человечества.
Начало девяностых… Порушенная, расчленённая на куски, выхолощенная безбожием страна лежала под обломками Советской империи. В беспомощной слабости, но с озлобленностью умалишённого каждый требовал своего куска и вопил: «Дай, дай, дай!»
Окаянные силы, не ведающие стыда, рвались в правители, а народ — обманутый и брошенный, без средств существования, обречённый на вымирание (смертность превысила рождаемость), в отчаянии неразрешимых проблем — метался душой от прошлого к будущему. Весы не перетягивали ни в ту, ни в другую сторону — смутное, кровавое время.
В измученном воображении ностальгия рисовала покой, уверенность в завтрашнем дне, постоянство от распланированной кем-то жизни — иллюзию прошлого, что так будет всегда и не надо ни о чём думать. Вековое насилие над умами людей привело к подавляющей инфантильности, поэтому даже от малейшей перемены сковывал страх, а тут — такое! И страх делал своё дело: паника, темень в глазах, ватность ног — полная аморфность существования. Много ушло из жизни людей.

Апокалипсис не давал измученным, разуверившимся людям надежду на нормальную жизнь. К тому же тело России, как язва, разъедала Чеченская бойня.
Но в Москве возводился Храм Христа Спасителя. Золотые купола соборов, церквей и церквушек во многих местах России начали устремлять в небо свои кресты. Избирался на крайний срок в XX веке президент. После первого тура голосования грянул гром, и вороньё начало сваливаться с верхушки дерева власти.
Расправляя белые крылья, светлый образ Спасителя всё явственней проступал на тёмном небе грозового перевала. А перевал был тягостным, для многих — непреодолимым: душа, пребывающая в безверии, не осиливает такое. Любовь слабеет — ненависть, зависть, злоба порождают жестокость. Сатана торжествует над захваченным им легионом.

Лето было палящее, солнце стояло почти в зените. Замерло всё, движение прекратилось, воздух слоями плыл перед глазами. Даже назойливых мух жара прибила куда-то, и только чёрные муравьиные дорожки напоминали perpetuum mobile.
Я редко приходила к реке — почему-то с годами всё реже и реже, но тем радостней были свидания. Разговаривая на своём языке, тополиная роща шумела, и я, вслушиваясь в этот шум, различала поскрипывание веток, шорох листвы и глухое урчание стволов, по которым поднимались соки, даря нескончаемую жизнь. В те годы движение на реке было слабым. Редкие баржи проплывали, неся грустные воспоминания о прошлой весёлой скученности. Река была рабочей. Сейчас же её рабочий люд торговал чем попало на многочисленных больших и малых базарах.
Одинокая баржа уплывала дальше, становилась игрушечно-маленькой и, как уходящая мысль, уже не интересовала меня. Надо было подниматься в город, в суету дня, попрощавшись с рекой и поблагодарив её за спокойствие и красоту короткой встречи. Но долгий, трубный гудок пароходной сирены не дал двинуться с места.
Сердце моё, неужели ты по-прежнему всё помнишь, вздрагиваешь и бьёшься от малейшего напоминания о той поре?..
По фарватеру реки шёл белый теплоход — три палубы счастья того лета, такого близкого в ощущении неповторимости каждого дня, проведённого вместе. Это было жертвоприношение на алтарь любви! Июльская жара на пике лета, счастье уединения, когда отсутствует окружающий мир и в отлёте своём является ненужным приложением для двоих, каждой клеточкой сливающихся в бесконечном блаженстве.
Мы сбежали тогда из дома и, спрятавшись в каюте, смотрели друг на друга молитвенно-жадно. Мы — боготворили! Отчаянное, но такое полное счастье делало возвышенным небо, землю, реку — всё, где это происходило, осталось на всю жизнь священным.
О, эта терпкая красота чувственных желаний — смотреть, ощущать и… в конечном восторге отрыва неотпускающей нежности искать пальцы друг друга и в благодарности наслаждения полной расслабленности целовать их.
Когда опускался вечер, отчётливей проступали тёмные берега, река тихо всхлипывала, дышала, успокаиваясь от дневного жара, ветра — ей была приятна тяжесть белого теплохода, бегущего по её глади.
Ни дней, ни ночей не было — было единое время любви. И только по отдалённой суете и выкрикам мы иногда узнавали об остановке. Наскоро одевшись, выходили из каюты и по трапу сбегали на берег. Шли, наслаждаясь твёрдостью земли под ногами.

Знаете, только потом, гораздо позже, фотографическая плёнка памяти, проявленная временем, кадр за кадром показывала места пребывания нашей любви. Мы возвращались на теплоход. И вновь река переходила в рукотворные шлюзы — удивительные картины…
Чудо сотворили человеческие руки! Система каналов, искусственное море и две реки огромной равнины соединили Юг России с её столицей. Чего это стоило? Полностью ответить не может никто, хотя история зафиксировала факты, но кто может определить цену сотен тысяч человеческих жизней, жертв этого котлована, навсегда ушедших в небытие ГУЛАГа? Расшифровать?.. Ясно.
А климат у нас стал мягче. Когда я вижу роскошные каштаны, цветущие по весне на улицах моего города, то в каждом их листочке трепещет живая человеческая душа. До войны каштанов не было. Степи пылали зноем, иссушая почву, и только колючие акации выдерживали пекло и, как победители, благоухали сладкими белоснежными гроздьями, заглушая ими зелень своей же листвы.
Через жалюзи, опущенные на окно каюты, тоненькими струйками просачивался утренний свет. Я просыпалась с чувством любви и, заворожённая, поражалась её наполненности. Завершённость была во всём — душа напоена любовью, тело — желанием, сердце — единством восприятия и невозможностью расставания.
Я знаю любовь. Я знаю счастье вдвоём. Я знаю начало и конец всего. Я знаю трагедию неизлюбившей души, остающейся в одиночестве, когда оглушённое тоской сердце изливается единственной липкой, навязчивой мыслью: «Почему?» Ответа нет. Такую любовь клином не вышибешь. Нужно время. Но как его пережить?!

Устроенность вполне добрых семейных отношений, заполненность бытом с его ежедневными обязанностями, работа, друзья, праздники — хлеб насущный всего существования… Всё, но не любовь, моя любовь. Она осталась там, в прошлом, где мы были и где оставили её дыхание — на пристанях старинных волжских городов, на улицах, по которым прошли однажды и больше никогда не пройдём по ним вместе.
И в этой отпущенности была трагедия поскрипывающего дерева — слышишь, но не знаешь, в какое время произойдёт облом и гибель его. Выбраться трудно, лечения нет. Меня подстерегла судьба — я мстила, единственный раз в жизни.
Чёрная пелена ревности опустилась на разум. Предательство враз, в одночасье ошеломило и требовало такого же действия, незамедлительно жестокого. И был поднят хвост скорпиона… Но я этим укусом прежде всего в себе убивала самое драгоценное — любовь. И шла на это.
Поверьте, если вам когда-нибудь скажут, что тёмных сил нет — неправда. Я видела их следы в отвратительных пятнах на теле. А сами они под лицемерной маской добродетели и лживо-благих поступков скрывают червивое нутро. Сделанное неминуемо должно возвратиться и ударить. Сопротивляться бесполезно — это неизбежно.

Прошло время. Встретились. Но встреча была отголоском, суррогатом прежней всепоглощающей любви, её правды, истинного лица — без театральной атрибутики, без колебаний, когда что-то устраивает, а что-то — нет. В этой позволительности проступали черты эгоистического «я», которые — не любовь, а удовлетворение, причём лживое. Напор был велик. Душа, желая сбросить страдания, сопротивляясь, поддалась… Но ангельского чина не достигла — повтора нет. Ещё явственней охватила тоска и высветила тот образ, то чудо, которое посещает один раз и печатью на сердце остаётся навсегда. Вот так, мой белый теплоход…
Вдалеке на два русла реку разрезал «Зелёный остров». Теплоход вошёл в одно, одарив его праздничной красотой и дорожкой расходящихся волн неминуемой разлуки. Другое русло в одиноком спокойствии смотрело, тайно завидуя блеснувшему счастью. Вот так, Ангел мой, единственный!
Удивительны встречи, удивительны откровения, которыми неожиданно одаривают тебя случайные спутники...

Почему же так тихо?
Поезд остановился. За окном ночь. Мы вышли на перрон. Млечный Путь, как нарядный белый теплоход, разрезал августовское небо и смотрел на нас мириадами звёзд.

                1990-е — 2026 гг.