Голос сел

Голос сел у назойливой мухи,
А она все зудит и зудит…
Я и слышу-то только в пол уха,
А, однако, тревога не спит.

Растекается и каменеет,
Не таится, рвет душу в клочки.
И ведь смеет же подлая, смеет.
Как же силы ее велики.

Не устанет, все вертится рядом,
В ухо дышит, сжимает виски,
Как бы, ей ничего и не надо,
Но мы с ней запредельно близки.

Утолить ее жажду и голод
Не удастся мне, как ни тужусь,
Как и в годы, когда я был молод,
Так и ныне, хоть я и тружусь.

То стараюсь забыться в работе,
То кучу, где не помню и с кем.
Просыпаюсь - растаяла, вроде,
Огляделся - ее с кашей ем!

Вездесуща, как бог иноверца,
Беспощадна, как острый клинок.
Чуть притихла, а колокол сердца
Бьет и бьет в раскаленный висок.

Есть же вещи на свете, ей Богу, -
Без которых нам жизнь не мила.
Мы свою обожаем тревогу,
Отдавая ей наши тела.

Как прожить без нее я не знаю.
Важно все же однажды решить:
Неужели тревога спасает,
От опасности зло совершить?

Или ей безразлично, что будет,
И природа ее такова,
Что, оставив, навек позабудет
И, наверное, будет права.

Отдохнувшая муха запела,
Прижимаясь крылами к стеклу,
Я-то знаю, не в мухе здесь дело
И сажусь запоздало к столу.

Чистый лист принимает удары,
Гасит спесь, отсекает хвосты,
Ох, не даром, мой друг, ох, не даром
Так листы первозданно чисты.

Их сомнений невидимых точки -
Проникают в иные миры.
Среди мелких, запутанных строчек
Мне не выйти из этой игры.

Знак спасенья неузнаваем,
За строкою ложится строка.
То проявится, то исчезает, -
Так тревога моя велика.

Гасит лист маяту и смятенье,
Успокоит мушиную прыть.
И, возможно, подарит спасенье,
И желанье понять, и простить.