Подборка в журнале Семь искусств 7 192 июль

Я сама по себе   

***

Для небесных алмазов не нужно огранки,
не нужны мне ни гранты, ни членство в СП.
Я из вашего мира в себя эмигрантка,
я сама по себе, я сама по себе.

Как бы ни было крепко родство или братство,
как бы мне ни хотелось перечить судьбе,
я твоё никогда ни нарушу пространство.
Я сама по себе, я сама по себе.

Создаю свою жизнь, на себя лишь пеняю,
будь я в замке воздушном иль в сельской избе.
Как бы жить не могла без тебя и ни дня я –
я сама по себе, я сама по себе.

***

Я вечно отставала в беге,
на лыжах шла всегда последней,
то увязала в мокром снеге,
то падала на тропке летней.

Меня всегда все обгоняли,
я подводила все команды,
и получала нагоняи,
когда другие – дифирамбы.

Теперь зев бездны поглотил их...
Друзей так много жить устало.
Они покоятся в могилах,
а я опять от всех отстала.

И словно бы за них в ответе,
я чувствую себя виновной,
что их уж нет на этом свете,
а я несу свой бред любовный.

И мир спортивный, здоровенный –
не прожила бы в нём и дня я, –
чтобы не слышать бред военный,
я отстаю, не догоняю.

***

Смотрю в окно. Ещё темно.
Пуста моя обитель.
Мир не театр, а кино,
и я в нём только зритель.

То хроника, то боевик,
артхаус, мелодрама,
но чаще лишь поисковик
и вечная реклама.

Уж скоро вылезет «конец»
на простыне экрана,
а хэппи-энда леденец
не ощутим ни грамма.

Привыкла в зале я давно
смотреть его одною.
О жизнь! Бездарное кино!
Хотя бы и цветное.

Занятным зрелищем маня,
зовёшь в химеры рая.
Там всё как будто про меня,
но я в нём не играю.

Я наблюдаю, как стажёр
фальшивит в звуках арий,
как безнадёжно искажён
божественный сценарий.

Кто эти реплики писал?
Сотрите, уберите!
Взорвите этот кинозал!
А я всего лишь зритель.

Пусть буду я в миру людском
в прогаре и в прогале,
но лишь бы не играть в таком
убогом балагане.

Ода позитиву

Люди знают, горевать нельзя им,
и под бодрой песенки мотив
по земле проходит как хозяин
возращённый в душах позитив.

Чтобы, ни о чём не беспокоясь,
жить, ему пришлось убить и съесть
память, сострадание и совесть
и способность видеть всё как есть.

Позитив гуляет по планете,
видя в мире только позитив.
Поглотил уже он столько снеди,
своему желудку подфартив.

Духом крепок и жизнеспособен,
может, улыбаясь ли, шуча ль,
он на завтрак, словно Робин-Бобин,
съесть тоску, и муку, и печаль.

Это дело навыка, привычки,
лёгкости и ловкости ума.
С помощью той маленькой отмычки
отворятся счастья закрома.

Станет снова лучше, веселее,
кто-то где-то плачет — что за вздор,
надо жить, не хныча, не болея,
вместо сердца — пламенный мотор.

Может называться оптимизмом –
у него есть множество имён, –
бодростью, бесстрастьем, пофигизмом –
всем хорош, никем не заклеймён.

Кто-то там бормочет иль клокочет,
восстаёт злодейства супротив, –
он идёт, копытами топочет, –
эталон, образчик, – позитив!

Проживёшь с ним сладко и полезно
с помощью боржома и борща,
и на мир взирая наш болезный,
умиляясь и рукоплеща.

***

Хочется воскликнуть: Боже, где я?
И о чём писать теперь эссе?
Именем Великого Злoдeя
называют местное шоссе.

То, что не стереть и не заспамить, –
времена связующую нить,
память, историческую память
этим нам пытаясь подменить.

И деревья, что вокруг всё меньше,
– как за город обжигает стыд! –
и жестокость к братьям нашим меньшим,
и людей невинных гeнoцид –   
 
следствия жестокости вepхoвнoй,
установка на диктaт и слом.
Дудочкой ли, пищею духовной
нам бороться с выращенным злом?

Никакая луковка иль десять
на Суде, где все мы предстаём,
не смогли бы это перевесить…
Но конец далёк и утаён.

Как нам жить средь зoмби и мaнкуpтoв,
как и где выращивать свой сад,
в мире злa, пpидуpкoв и aбcуpдoв,
там где курят Бocх, маркиз де Caд.

***

Всё неладно в королевстве Дании...
Новый Дантов нарезаем круг.
И на это вечное страдание
не хватает разведённых рук.

Видно, испытаний человечеству
всё ещё никак не вышел срок.
Несмотря на то, что время лечит всё,
не преступлен болевой порог.

Что ещё ты с нами снова сделаешь,
двадцать первый / дробь / двадцать шестой?
Нет души уже, осталось тело лишь,
и оно отправлено в oтcтoй.

Рвутся связи с миром. Мы в безгласности.
Всюду клин, куда его ни кинь.
Нас cтиpaют в целях безoпacнoсти,
нашей бeзoпacнoсти – прикинь!

И следит с циничною усмешкою,
окружённый свитою кopoль,
за любой поверженною пешкою,
забавляясь шулерской игрой.

Что осталось? Книги подцензурные
да прогулки в сквере средь пеньков.
Тихой Леты берега лазурные.
Одинокий глас среди песков.

***

Вырублен интернет.
Вырублены деревья.
Нас уже, в общем, нет.
Всюду царит oтpeбьe.

Стaдо ведут в загон.
Мы — пapшивые oвцы,
сами себе закон,
пapии, инopoдцы.

Пусть все пути вести
будут теперь к могиле –
нас вам не провести
на кормовой мякине.

Нам не сберечь гнезда,
сердце шагренью сжалось...
Но на таких всегда
Родина и держалась.

***

Выбирает хозяина рода
весь народ как большая семья.
Говорят, нет семьи без урода.
Пусть уродом таким буду я.

Пусть я буду единственной в клане,
не замазанной общей дрянцой.
Если стадо идёт на закланье –
пусть я буду паршивой овцой.

Если взрослые дяди и тёти
лижут патоку с зада вождя –
пусть я буду той капелькой дёгтя,
что отравит им сладость житья.

Пусть я буду, им карты попутав,
криком мальчика: "Голый король!"
Гулливером в стране лилипутов,
где всех выше – компьютерный тролль.

***

При виде упавшей звезды
загадывали желанья...
А нынче летят с высоты
paкeты и дpoны на зданья.

Желания тех, кто их шлёт,
как видно, важнее для Бога,
коль благословляет полёт
его равнодушное око.

А если – навеки зима,
и мир будет – словно и не был?!
О, как беззащитны дома
и лица, глядящие в небо…

***

Лежала я спиной на санках,
глазами упираясь в небо,
где папа, окликавший: «Нанка!»,
исчез в ночи, как будто не был.

И брат, что в старенькой ушанке
катал меня по Провиантской,
качнувшись на дощечке шаткой,
растаял в преисподней адской.

Был небосвод звездами вышит
незримой вечности рукою.
Всё предначертанное свыше
писалось звёздною строкою.

Я помню, как тогда лежала,
спиной на санках, глядя в небо,
а жизнь безжалостно бежала,
там исчезая так нелепо.

Я видела своих любимых,
ещё не встретившихся въяве,
нездешней силою губимых,
рассеянных в небесной яме.

В тот миг я словно взрослой стала,
мне было страшно не по-детски.
«Я не отдам тебе...» – шептала,
и мысли были злы и дерзки.

***

Вы выйдете все из моей шинели,
где строчкой подшита любовь моя,
и все секреты полишинеля,
что я дарила вам, не тая.

И всё, что я собирала по крохам,
и всё, что вы не смогли сберечь...
По капле, исподволь, ненароком
я наплываю на вашу речь.

Мы все выходим не из шанели,
не из вуали, что голуба,
а из какой-то чужой шинели,
что нам на вырост даёт судьба.

Она не для пули, не для шрапнели,
ты в ней не встанешь в военный строй.
Но, может быть, и из твоей шинели
вырастет после поэт и герой.

***

Я бросаюсь в горе как в море,
а оно выносит на берег,
потому что жива аморе,
та, что всё на аршин свой мерит.

Та, что на плаву меня держит
и на тёплых волнах качает,
возвращает мне всех умерших,
тех, в которых души не чает.

Я найду тебя в любом вздоре,
в пёстром соре, узрев иное.
О любовь моя, лав, аморе,
я жива, пока ты со мною.

Как атланты небесны своды
на плечах своих крепко держат,
так меня эти держат воды,
мою душу надеждой тешат.

Где-то рядом – мементо мори
и судьбы беспощадный амок,
но сильнее моя аморе
и надёжней песочный замок.

***

Не надо ничего взамен.
Я душу не унижу торгом.
В снегу увижу цикламен –
и молча захлебнусь восторгом.

Как выжил этот херувим –
сама беспомощность и нега?
Нет, всё же неостановим
порыв любви из льда и снега.

Цветок не знает, что нельзя
расти в такой температуре.
Но такова его стезя –
он расцветёт, хотя бы с дури.

Вот так и я, живу, дрожа,
какими чарами заклята?
О уцелей, моя душа,
в холодной изморози взгляда.

***

Ночное моё причастье –
луны лимонная долька.
Для полного полусчастья
её не хватало только.

Когда зима окружает,
когда пустота, бездружье,
то ночь мою украшает
то лунное полукружье.

Слежу я за ним с тревогой,
чтоб тучи его не съели,
чтоб что-то в судьбе убогой
хоть теплилось еле-еле.

Ночное моё оружье,
которым мечту спасу я...
Пусть только лишь полукружье –
а дальше я дорисую.

Пусть только лишь тень былого,
того, чему не чета я.
Лимонная долька слова…
А дальше я домечтаю.

***

Немного коньяка в загашнике нашлось.
Пусть этот тост украсит серость буден:
за то, что не сбылось, за то, что не пришлось,
за то, что никогда у нас не будет.

Пройдёт немного дней, и месяцев, и лет –
мы встретимся на этом самом месте.
За то, чтоб вечер тот оставил вечный след.
За нас с тобой, хотя мы и не вместе.

Я пью с тобой, хоть мы на разных берегах
реки, куда нельзя войти нам дважды.
Но ты живёшь в моих бесчисленных строках,
и как домой в мой стих заходишь каждый.

Я пью с тобой, хотя я знаю, что не пьёшь,
но это просто повод обратиться, 
сказать, что я люблю, что это не убьёшь,
что ты всегда свободен, словно птица.

***

Каждый предан кому-то и кем-то,
каждый кем-то любим и забыт.
Не имеет значенья – богема
вкруг тебя или тягостный быт.

Я как все, а быть может, и хуже,
пока в руки пера не беру.
Вы увидите вроде бы ту же,
лишь черты, что случайны, сотру.

И прорежется голос мой птичий,
и всё то, что взамен и зато,
и увидите десять отличий,
а быть может, и даже все сто.

Я способна на максимум счастья,
я надолго его растяну,
несмотря на тоску и ненастье,
на болезни, года, седину...

Но какие бы тяготы, путы
не велели б меняться чертам –
я тебя никогда не забуду,
я тебя никогда не предам.

***

Мне написать о ком ж?..
Темы кругом дрянные.
Бог, богема и бомж –
не однокоренные?

В каждом из нас всего
этого понемножку...
Хочешь того, сего –
ставит судьба подножку.

Вырублен интернет.
«Архипелаг» читаю.
Так написать бы, – нет,
гению не чета я.

Хоть замечаю сплошь
прежнего зла приметы...
Прячась за дурь и ложь,
прошлое шлёт приветы.

Глянем по сторонам –
всюду по ходу плохо.
Стала и эта нам
мачехою эпоха.

Сердце грызёт тоска…
Может, нам это снится?
Где ты, в каких 3eКa,
будущий Coлжeницын?

Выживи, напиши
и сохрани потомкам,
чтобы и малыши
знали потом о том, как...

Некого мартобря
нам бы дожить до вести,
пережить yпыpя,
дотянуть до вoзмездья.

Можно будет забить
на гнилые фасады
и Россию любить
без стыда и досады.

***

А ведь было же время — его не забудь,               
когда жили без вoйн и без пyтчeй,
и не слышали в слове «пyтинa» иль «пyть»
гaдковaтых знакомых созвучий.

Не такой в экономике был кавардак,
кoнституция не oбнyлялacь
и за каждое слово не то и не так
пoлyчить двадцать лeт не бoялocь.

И не знали, что главный – лишь раб или льстец,
что не хватит в стране кислорода,
снова Cтaлин вернётся как мудрый отец
и вpaги возродятся народа.

Мы не знали, что можно историю вспять
повернуть как ни в чём не бывало,
чтоб всё та же рука бpaдoбрея опять
на руле возлежала штурвала.

***

Всё сгорело и затоплено,
скрылось дымом за моря,
но на этом чистом топливе
держится душа моя.

Пусть для счастья нету повода,
но суметь, концы скрепя,
из разлук, потерь и холода
снова вылепить себя.

Из суровых нитей прошлого
платье будущего сшить,
из забытого хорошего
сделать то, с чем можно жить.

Из дорог ещё не пройденных
выстроить одну свою
и придумать путь для родины,
что зависла на краю.

***

Не люблю, когда в жизни гремят децибелы,
когда плотно забит её яркий дисплей.
Пусть в ней будут пустоты, молчанья, пробелы
и большие пространства тетрадных полей.

Когда годы на плечи ложатся тюками,
мы считаем ту тяжесть богатством веков.
А по мне эта жизнь хороша пустяками
и полётом её мотыльков, облаков.

Не глушите меня какофонией маршей,
не грузите мозги громадьём новостей.
Пусть тем легче и проще, чем дальше и старше,
больше птичьего пенья и детских сластей.

Жизнь уходит на нет, постепенно стихая,
обрубая сцепления между людьми.
Я прогалы её заполняю стихами
и беспечною музыкой вечной любви.

***

Старый застрявший листик – то от тебя посылка,
где как в словах – в прожилках – чувства отражены.
Это ещё не каторга, это всего лишь ссылка,
где от тебя передачи – знаки – разрешены.

Ссылка – где ты лишь тенью, где говорит растенье,
где как слезами светом жизнь моя залита.
Каторга – это только пустота и забвенье,
где над живой любовью – слой векового льда.

Вновь в нашу жизнь былую я отправляюсь в ссылку,
звенья времён разъятых в общую нить сцепя.
Здесь от небесной почты мне по утрам рассылка,
голубь приносит в клюве весточки от тебя.

Ссылка – не так уж страшно, это ещё жить можно,
если качает память в тёплых своих волнах,
если твои посланья пропускает таможня
и свиданья бывают в неподцензурных снах.

***

Если состоянье – ниже среднего,
настроенье – оторви да брось,
бесполезно биться до последнего
и рыдать о том, что не срослось.

У меня есть для такого случая,
чтоб раздрай внутри скорей утих –
способ верный: обо всём, что мучило,
написать свой выстраданный стих.

Он расставит все акценты правильно,
все осколки соберёт в узор,
и всё то, что горечью отравлено,
будет нежить слух и тешить взор.

***
Каждый день по небольшому,
даже малому шажку,
каждый день бы по живому
и хорошему стишку.

Каждый день бы по родному
взгляду доброму, словцу,
по шажку к родному дому
и к любимому лицу.

Утром рано – будто к храму –
по траве и по снежку...
Зашиваются все раны
тонкой нитью, по стежку.

***

Я не умею жить по-вашему,
хотя давно уже старею,
но пробиваться и упрашивать
не научили в эмпиреях.

Я всё запомню, я свидетель,
я вырвусь из тенёт систем.
Иначе как в глаза глядеть мне,
что смотрят в душу с этих стен?

Кто не искал дороги торные –
тем после смерти повезёт,
и занесённых в списки чёрные
Бог в книгу красную внесёт.

***

Все стихи мои переписал в тетрадь.
Я спросила его: Зачем?
Он ответил – стихира не даст соврать:
«А иначе спасаться чем?

От того, что мы видим и слышим здесь,
что противно душе, уму,
мне стихи Ваши – словно благая весть,
словно луч, пронизавший тьму.

Я хотел Ваши книги себе купить,
но нигде их не смог найти...»
Как поэзию в нём не смогло убить
всё, что встретилось на пути?

Оказалось, из города одного,
в Доме книги толклись одном.
Ничего не знаю я про него,
но остался светлым пятном

на стихире, где все за власть и войну,
где поэзии след простыл,
он из тех, кто чувствует боль, вину,
кто России надёжный тыл.

Хорошо, что не всем под одну дуду
на наживку лапши вестись,
что находят люди, живя в аду,
безошибочно, чем спастись.

***

Бог, ты не хорош, не плох,
эллин-иудей,
но как будто бы оглох
на мольбы людей.

Ты велик, для всех един,
мы как об Отце,
но не дрогнет ни один
мускул на лице.

Для чего ты нужен нам,
неземной костыль,
возвышающий обман,
глас среди пустынь.

Если вправду Ты – любовь,
жив и не убит,
отчего же льётся кровь,
ненависть кипит?

Слишком много стало тьмы,
не пробить лучу?
Или просто слаб, как мы,
сдался палачу?

Или там тебе видней,
сверху нас топя,
чтобы стали мы сильней,
веря лишь в себя?

***

А вечность – не что-то, а Кто-то,
который нас сверху пасёт.
Я чувствую эту заботу
и верю, что это спасёт.

Протянет холодную руку,
откроет ворота с торца...
Я верю ему словно другу
без имени и без лица.

Спаси меня – кто – я не знаю,
здесь смертью пропитаны дни,
возьми на вершины Синая,
любимых моих сохрани.

Я буду стихами молиться,
я буду учиться летать,
и всё, что отныне лишь снится –
мне будет оттуда видать.

Сшиваю грядущее с прошлым
лучами далёкой звезды.
Меня не запачкать подошвам,
на жизнь не накинуть узды.

Мне грезится радость лесная,
прислушайся, не суесловь...
О кто Ты, тебя я не знаю,
но верю, что это Любовь.

***

Как хороша была любовь.               
Такая нежная.
То в кровь с закушенной губой,
то безмятежная.

Такую только и лелей,
спасай от сирости.
Но крону обкорнали ей,
не дали вырасти.

Её любимый задушил
руками голыми,
словами душу засушил
её бесполыми.

Она смирилась, приняла
игры условия
и как лекарство приняла
его бессловие.

Она считала всех живых
своими детками
и укрывала от чужих
своими ветками.

Но обрубили ей листву –
и мы ограблены.
Сродни убийству, воровству –
во что мы втравлены.

Любовь осталась лишь в стихах
как тень от прошлого.
Случайно или впопыхах,
прошу, не трожь его.

Как хороша была любовь,
как зелена была...
А всё ж послали на убой.
Не надо нам было.

***

Снег летит навстречу или               
тополиный пух,
или чей-нибудь к могиле
отлетевший дух,

ничего там не ответит,
сколько ни кричи.
Золотой фонарик светит
мне в глухой ночи.

Я люблю летящих листьев
плавные круги.
Жизнь от прошлого очистив,
что-то сбереги,

что не тает, не сгорает,
видится во сне,
солнца бликами играет
на речной волне.

Я укроюсь словно в гроте
в сень лесных планет...
Сколько нежности в природе,
в людях столько нет.