А. В. Суворов на Кинбурнской косе

На Кинбурнской косе рассвет сгорал в дыму,
Турецкий флот полз к берегу сквозь тьму и мглу.
Суворов ждал, не поднимал сигнальный флаг,
Он знал: слепой рывок — как в пропасть шаг.

Пусть враг войдёт в капкан, пусть выпустит весь пыл,
Тогда удар обрушится, как гром средь мёртвых могил.
Тишина висела, словно лезвие над плечом,
А потом земля застонала под раскатистым огнём.

Песок скрипел под сапогами, зной давил, как тяжкий груз,
Траншеи турки рыли, теряя тихий, робкий пульс.
Пятнадцать линий рва — рубеж почти у самых стен,
Но русский строй молчал — в нём был спокойный, стальной гнев.

Лишь двести шагов — и залп ударил в грудь волне,
Мёртвая тишина рассыпалась в раскатистом огне.
Контратака шла вперёд, сметая вражий строй,
Фланги били с двух сторон, ведя кровавый бой.

Коса не даст манёвра — тут только лоб в лоб идти,
Теснина, узкий путь, где смерть легко найти в пути.
Здесь нет обходных троп, лишь сталь и пороховой дым,
Судьба решает здесь, кто станет прахом, кто живым.

Суворов впереди, как приговор среди огней,
Он резал путь вперёд сквозь сотни вражеских теней.
Не дрогнул, не свернул, не прятал взгляда от беды,
Он знал: лишь натиск здесь спасёт от гибели ряды.

Но вдруг под ним рухнул конь, картечь вошла в него наскво;зь,
Суворов оказался там, где смерть нависла над землёй всерьёз.
Тот, что рушил вражий строй одним лишь голосом своим,
Лежал в пыли, придавленный свинцом и едким дымом.

Он оказался там, где сабли резали простор,
Где каждый турецкий клинок нёс смертный приговор.
Картечь терзала тело, впиваясь глубже каждый миг,
Враг уже заносил клинок — удар был близок, прям и дик.

В тот миг, когда казалось — всё, финал, конец пути,
Гренадёр Новиков шагнул, чтоб жизнь его спасти.
Один на тридцать — он не дрогнул, не свернул назад,
Штык и выстрел — он сдержал смерти холодный взгляд.

Он рубил и стрелял, закрывая командира тень,
Оттягивал удар, даруя шанс на новый день.
Убил нескольких врагов, других отбросил в прах,
Ценой своей отваги он развеял смерти страх.

Суворова оттащили, прикрывая грудью вновь,
В том подвиге простом жила великая любовь.
Вторая атака — резервы шли, как ураган,
Сквозь жар и дым, и боль, и кровавый туман.

Ещё одно ранение — в руку, жгучая боль,
Но он сжимал клинок, ведя вперёд усталый строй.
Тут есаул Кутейников, не думая о себе,
Снял галстук с шеи смело, перевязал в борьбе.

Своим платком он кровь сдержал, чтоб командир стоял,
Хриплым голосом он снова полки вперёд звал.
Враги ломались, к воде бежали — их строй рассыпался вмиг,
К кораблям рвались, но страх и вой уносили только крик.

Но русские не дали шанса скрыться в волнах вновь,
Преследовали их, ведя прицельный, жёсткий огонь.
Пули свистели над водой, настигая каждый след,
Из пяти тысяч десанта спасся лишь малый свет.

Победа гремела на косе — враг был разбит, сметён, раздавлен,
Кинбурн остался русским — этот рубеж навек прославлен.
И пусть песок хранит следы, и море шепчет вновь,
История расскажет про отвагу и любовь.

Про тактику, что жгла врага, про мужество в груди,
Про тех, кто не отступил, кто шёл сквозь пламя впереди.
Суворов, Новиков, Кутейников — имена, как сталь,
Они — легенда, что живёт, пронзая времени даль.

И в ритме рока пусть звучит их боевой наказ:
Держать удар, стоять стеной, не опуская глаз.