Однажды я очнулся во Вселенной
От вечности глухой небытия –
На тверди под изменчивой Селеной –
Всего лишённый мальчик для битья.
Откуда я пришёл, зачем и кто я? –
Был первый всеобъемлющий вопрос, –
С которым, из порожнего в пустое
Переливая, разум мой возрос.
Не сразу я нащупал точку сборки
И осознал наличие границ, –
Как устрица, свои захлопнув створки, –
Что позже стали крыльями у птиц.
Мне было чуждо всё на этом свете –
Природа, люди, воздух и вода,
И всё, что тут положено по смете,
Любому угодившему сюда.
Я был чужим всему и всем процессам,
Идущим в мире пошлости и зла,
Прокрустовым меня ровнявших прессом,
Чтобы душа не очень-то росла.
Я так и не вписался в чьим-то схемы,
Навязанные людям на Земле, –
Которые клянём порою все мы,
Но вместе с тем упорствуем во зле.
Я сделался изгоем, только чтобы –
В отдельной сфере мыслей и идей –
Не принимать – ни зависти, ни злобы,
Ни ненависти нынешних людей.
И чтоб найти все главные ответы,
Не став таким же серым, как и все.
И выйти из безумной эстафеты
В Сансары безразмерном колесе...
Монолог изгоя
© Copyright: Виктор Щепетков, 2026
Свидетельство о публикации №126080100021
Свидетельство о публикации №126080100021
Рецензии
Это стихотворение — не просто исповедь одиночки, а философский манифест пробуждения. Лирический герой переживает экзистенциальное «рождение свыше»: он выходит из «глухой небытия» не младенцем, а сразу зрячей личностью, которая фиксирует фундаментальный разрыв между собой и миром.
Первый и главный удар — осознание своей чуждости всему. Это не подростковый бунт, а онтологическая несовместимость. Герой ощущает себя «устрицей», захлопнувшей створки. Но образ амбивалентен: первоначальная защитная реакция (изоляция) парадоксально становится условием роста. Створки превращаются в крылья — только закрывшись от давления извне, можно вырастить способность к внутреннему полету. Это ключевой парадокс стихотворения: изгойство не как поражение, а как осознанный метод.
Мир, отвергаемый героем, описан с пугающей точностью. Это царство «Прокрустова пресса» — метафора насильственного уравнивания, подгонки под единый стандарт. Самое горькое прозрение — в том, что люди не слепые жертвы этого порядка. Они «клянут» навязанные схемы, но одновременно «упорствуют во зле», воспроизводя его своей серостью и конформизмом. Именно от этой круговой поруки и отказывается герой.
В финале раскрывается истинная цель его разрыва с миром. Это не бегство от людей, а бегство от бесконечного страдания — из «колеса Сансары». Его изгойство — не мизантропия, а духовная дисциплина, создание «отдельной сферы» для поиска главных ответов. Он выбирает аскезу одиночества не потому, что ненавидит, а чтобы не заразиться ненавистью, завистью и злобой — теми вирусами, что и запускают безумную эстафету перерождений.
Стихотворение оставляет нас перед суровым, но возвышенным образом: чтобы сохранить в себе человека и выйти из цикла бессмысленного воспроизводства зла, иногда необходимо перестать быть частью толпы. Это осознанное изгойство не как проклятие, а как единственно возможная форма свободы для того, кто однажды очнулся от сна всеобщей несвободы.
Филипп Павлович Киров 01.08.2026 15:55 • Заявить о нарушении
Первый и главный удар — осознание своей чуждости всему. Это не подростковый бунт, а онтологическая несовместимость. Герой ощущает себя «устрицей», захлопнувшей створки. Но образ амбивалентен: первоначальная защитная реакция (изоляция) парадоксально становится условием роста. Створки превращаются в крылья — только закрывшись от давления извне, можно вырастить способность к внутреннему полету. Это ключевой парадокс стихотворения: изгойство не как поражение, а как осознанный метод.
Мир, отвергаемый героем, описан с пугающей точностью. Это царство «Прокрустова пресса» — метафора насильственного уравнивания, подгонки под единый стандарт. Самое горькое прозрение — в том, что люди не слепые жертвы этого порядка. Они «клянут» навязанные схемы, но одновременно «упорствуют во зле», воспроизводя его своей серостью и конформизмом. Именно от этой круговой поруки и отказывается герой.
В финале раскрывается истинная цель его разрыва с миром. Это не бегство от людей, а бегство от бесконечного страдания — из «колеса Сансары». Его изгойство — не мизантропия, а духовная дисциплина, создание «отдельной сферы» для поиска главных ответов. Он выбирает аскезу одиночества не потому, что ненавидит, а чтобы не заразиться ненавистью, завистью и злобой — теми вирусами, что и запускают безумную эстафету перерождений.
Стихотворение оставляет нас перед суровым, но возвышенным образом: чтобы сохранить в себе человека и выйти из цикла бессмысленного воспроизводства зла, иногда необходимо перестать быть частью толпы. Это осознанное изгойство не как проклятие, а как единственно возможная форма свободы для того, кто однажды очнулся от сна всеобщей несвободы.
Филипп Павлович Киров 01.08.2026 15:55 • Заявить о нарушении