Нет. Мы не умираем

«Мы не умираем. Умирает время. Проклятое время. Оно умирает непрерывно. А мы живем. Мы неизменно живем. Когда ты просыпаешься, на дворе весна, когда засыпаешь — осень, а между ними тысячу раз мелькают зима и лето, и, если мы любим друг друга, мы вечны и бессмертны, как биение сердца, или дождь, или ветер, — и это очень много…» (Ремарк)
 

Нет. Мы не умираем.
Умирает время.
Проклятое время —
оно тает непрерывно,
как свеча, которую никто не потушил,
как слово, произнесённое в пустоту,
как след на воде,
который вода же и стирает.
А мы живём.
Мы неизменно живём —
сквозь трещины в стенах,
сквозь пепел чужих костров,
сквозь имена, которые мы забыли,
но помнят руки,
помнят ладони,
помнят пальцы,
сжимавшие другие пальцы в темноте.
Когда ты просыпаешься — на дворе весна.
Она входит без стука,
она пахнет сырой землёй и чем-то неназываемым,
тем, что было до слов,
до языка,
до первого человека, решившегося сказать:
я здесь!
Когда засыпаешь — осень.
Она уже стоит за окном,
она терпелива,
она умеет ждать,
она знает, что ты вернёшься,
потому что всегда возвращаются —
к листьям,
к холоду,
к тихому свету октября,
который не греет,
но освещает иначе —
честнее,
без обещаний.
А между ними
тысячу раз мелькают зима и лето.
Зима — это белое молчание,
когда мир задерживает дыхание
и ты слышишь,
как бьётся твоё сердце,
потому что больше ничего не слышно.
Лето — это крик.
Это избыток,
это зелень, которая не умеет сдерживаться,
это солнце, забывшее о мере,
это смех в три часа ночи
на чужой веранде,
где все немного пьяны
и все немного счастливы,
и никто не думает о том, что это кончится.
И если мы любим друг друга —
мы вечны.
Мы бессмертны.
Как биение сердца —
ту-дум, ту-дум, ту-дум —
этот маленький тёмный метроном внутри,
отсчитывающий не секунды,
а что-то большее,
чему нет названия в словарях.
Как дождь —
который шёл до нас
и будет идти после,
который не знает ни одного имени,
но падает одинаково
на влюблённых и на забывших,
на живых и на тех, кто уже стал землёй,
принимающей его.
Как ветер —
который трогал чьи-то волосы
в тысяча четыреста каком-то году,
в городе, которого больше нет,
на улице без названия,
и трогает твои сейчас,
здесь,
в этот самый момент,
пока ты читаешь это.
И это очень много.
Не мало —
много.
Запомни это слово.
Положи его в карман.
Носи с собой.
Мы выгадываем дни —
считаем их,
складываем в стопки,
торгуемся за каждый,
выменивая на тревогу,
на ожидание,
на страх опоздать куда-то.

И теряем годы.
Они уходят тихо,
как уходят гости,
не попрощавшись —
ты оглядываешься,
а их уже нет,
только стаканы на столе,
только чужой запах в воздухе,
только что-то тёплое,
медленно остывающее.
Но кому какое дело?
Кого это тревожит?
Не нас.
Нас тревожит другое —
твоя рука на моём плече,
пауза перед ответом,
взгляд, который длится чуть дольше, чем нужно,
дольше, чем позволяет вежливость,
дольше, чем требует случай,
но ровно столько,
сколько нужно правде.
Мгновение радости —
вот жизнь.
Не годы.
Не эпохи.
Не мраморные монументы
с именами, выбитыми навсегда.
Мгновение.
То, в котором ты смеёшься
и не знаешь почему.
То, в котором тебе тепло
без всякой причины.
То, в котором мир на секунду
перестаёт быть враждебным
и просто существует рядом —
молча,
как старый пёс у ног.
Лишь оно ближе всего к вечности.
Лишь оно не боится её.
Твои глаза мерцают.
Я смотрю в них
и вижу глубину,
которую не измерить,
не назвать,
не занести в реестр.
Звёздная пыль струится сквозь бесконечность —
та самая пыль,
из которой сделаны мы оба,
ты и я,
всё живое и всё мёртвое,
каждый камень на дне реки,
каждое крыло мотылька,
каждое слово, сказанное в ночь.
Мы — дети взрыва,
помнящие тепло начала.
Боги дряхлеют.
Они сидят на своих тронах
с усталыми лицами,
они слышали слишком много молитв,
они устали от просьб и проклятий,
от благодарности и отчаяния,
которые в конечном счёте
звучат одинаково.
Но твои губы юны.
В них нет усталости.
В них есть только то, что есть —
живое,
настоящее,
несущее в себе
весь огонь первого раза,
всю растерянность начала,
всю невозможную нежность
того, что ещё не успело стать привычным.
Между нами трепещет загадка.
Ты и Я.
Два слова,
которые знают друг о друге всё
и не знают ничего.
Зов и Отклик —
рождённые вечерними сумерками,
тем фиолетовым часом,
когда день уже сдался,
но ночь ещё не решилась войти,
когда всё возможно,
когда голос звучит иначе,
мягче,
и слова весят меньше,
и можно наконец сказать
то, что молчалось весь день.
Восторги всех, кто любил.
Все они здесь.
Все они в этом.
Юноша в Александрии,
писавший на глиняной табличке
имя, которое забыло время.
Женщина в Киото,
стоявшая у окна под дождём
и думавшая о том,
кто сейчас далеко.
Солдат на чужой земле,
хранивший в кармане гимнастёрки
фотографию,
смотревшую на него
с тем же выражением,
с каким смотришь ты.
Все их восторги —
в нас.
Все их слёзы —
в нас.
Всё их безумие —
в нас.
Это как сон лозы,
перебродивший в бурю золотого хмеля.
Это как то тихое головокружение,
когда земля чуть качается,
а ты улыбаешься,
не зная чему,
просто потому что хорошо,
просто потому что живёшь,
просто потому что рядом —
ты.
Крики исступлённой страсти.
Они доносятся из самых стародавних времён —
из пещер,
из садов,
из башен,
из окопов,
из маленьких комнат
с тонкими стенами,
где никто ни от кого ничего не скрывает,
потому что в такие моменты
скрывать невозможно,
потому что это сильнее стен,
сильнее стыда,
сильнее всего, чему нас учили молчать.
Они доносятся.
И будут доноситься.
Пока есть ты.
Пока есть я.
Пока между нами
трепещет эта загадка —
живая,
неразгаданная,
наша…