Город закоулков, подворотен...

***

Город закоулков, подворотен,
смутного предчувствия беды...
Был он весь когда-то мною пройден
и хранит ещё мои следы.

В памяти его пылится карта –
наши несвиданья у моста,
ночи без рассвета, дни без завтра,
рвы, провалы, гиблые места,

затемненья, капища, изломы,
как с холстов сошедшие Дали…
Из него я вышла как из комы,
чтоб туда вернуться не смогли.

Прошлое, что муторно и зыбко,
может быть, забвеньем одарит,
и вселенной чёрная улыбка
напоследок  небо озарит.

***

Гулки шаги в переулке,
что позабыть не могу...
Клинопись птичьей прогулки
на первозданном снегу…

Дождь, нас настигнувший в чаще,
шёпот в домашней тиши...
Всё – в несгораемый ящик
неубиенной души.

Чтоб, вынимая оттуда,
к уху в ночи прижимать.
Не заглушается чудо,
как его ни колошмать.

Это годами не стёрто,
небом предрешено.
Как же без этого мёртво
всё, что тебя лишено.

***

Сон, в котором что-то от стона,
от холодных пустых планет.
Я звоню – то тебя нет дома,
то вообще того дома нет.

Незнакомые переулки,
снег, идущий мильоны лет,
и шагов твоих звуки гулки,
и метель заметает след...

Зарастая бурьян-травою,
ты моё неживое Там,
а вернее сказать, Живое,
всё расставится по местам.

Различимый едва, как волос,
средь божественных кущ, лесов,
но я слышу ещё твой голос
в хоре тающих голосов.

Из набоковских тех мелодий,
мандельштамовских Аонид
что-то зреет из крови-плоти
и само себя сердцу снит.

***

Словно заклинанье или мантру,
вопреки таблицам знатоков,
составляю контурную карту
наших тайных мест и закутков.

Это чудо можно было трогать.
Звёздный свет сиял из-под бровей...
Прижимала я к груди твой локоть,
словно завоёванный трофей.

Среди этих призрачных видений
я ищу былую благодать.
Там пространство помнит наши тени
и не даст забыть или предать.

Мы с тобой совсем не постарели...
У вселенной память так свежа,
что возносит словно в эмпиреи
или режет душу без ножа.

С прошлым я общаюсь как по скайпу,
помечаю в карте там и тут.
Призраки меня не отпускают,
по пятам за мной они идут.

***

Мне кричали дети: снегурочка! –
лишь завидя белую шубку.
Я была влюблённая дурочка,
и влюблённая не на шутку.

Возвращаясь домой с бассейна я,
под прикрытием тех прогулок,
пристрастилась без опасения
в твой сворачивать переулок.

Ты ещё был повязан путами,
нерешительный и неловкий,
шёл навстречу за хлебом будто бы,
провожая до остановки.

До сих пор не убавил градуса
сохранённого мной запаса –
тот ворованный воздух радости,
драгоценные четверть часа.

Наша жизнь – одно дуновение…
Исключения всё ж бывают.
Остановленные те мгновения
до сих пор мне жизнь продлевают.

И когда я иду той улицей,
кровь в виски опять ударяет,
я кажусь себе той безумицей,
что невольно шаг ускоряет,

и лечу как на крыльях ветра я,
сердце глупое бьётся гулко,
будто ты в своей шляпе фетровой
вот-вот выйдешь из переулка.

***

По переулкам устало брожу,
вижу туманные дали,
только любви моей не нахожу,
вы её тут не видали?

***

Смотрит город глазами окон
так тоскливо в глухой ночи,
словно как и я одинок он,
и дома эти все – ничьи…

И пустынные переулки,
и накрывший их небосвод,
как души моей закоулки,
где никто уже не живёт.

Подворотни, дворы и арки,
где таится укромный кров,
обещающие подарки
из нездешних других миров...

Как окну я была бы рада,
за которым горит свеча...
И брожу как по кругу ада,
никакая, не та, ничья.

***

Золотоносная жила –
город, пронизанный светом.
Здесь я жила и тужила,
здесь становилась поэтом.

Сколько таится сюжетов
в каждом его переулке!
Памяти кинопрожектор
высветит все закоулки,

тайну мементо мори –
роль мою в этой драме.
Здесь и любовь, и горе
вечно не за горами.

Как золотым убором
он увенчан по брови.
Не случайно наш город
назван «жёлтой горою».

Среди крутых обрывов,
склонов его песчаных
жизнь протекла в порывах,
радостных и печальных,

в журавлином полёте
уносившись душою,
в коллективном оплоте –
всем навеки чужою.

На горе Соколовой,
на Алтынке, Увеке,
я закрою ладонью
твои старые веки, –

ну узнай же, я та же,
твоя поросль и ветка…
И услышу: «Наташа,
я узнал тебя, детка».


Грелись мы в телефонных будках...


***

Я тебя обнимаю нежно
в нарушение всех границ.
Снова с неба звучит «la neige»
и снежинки падают ниц.

На щеках моих жарких тают
(мы ведь думаем в унисон)...
На ладони ко мне слетают,
невесомые, словно сон.

Ты сошёл ко мне белым снегом,
подвенечный струится шёлк…
Помнишь, как первый раз с ночлегом
ты зимою ко мне пришёл?

Я с тех пор полюбила зиму,
мои руки в твоих больших,
как прекрасны невыразимо
в облаках эти ландыши...

Грелись мы в телефонных будках
и пылали как на костре,
было небо всё в незабудках,
а земля была в серебре.

Был мне другом, вождём и богом,
стал мне снегом, ветром, дождём…
Как-нибудь эту зиму с Блоком
мы продержимся, переждём.

Как сказал он: не жизнь втоптала,
Бог то снегом меня занёс…
Это ты, чтоб я не роптала,
улыбаешься мне из слёз.

*** 
               
До сих пор во мне болят
каждое словцо,
мученический твой взгляд,
бледное лицо.

Как уткнулась в то пальто,
боль в себе неся...
Мы тогда решили, что
вместе нам нельзя.

Телефонный автомат,
«Тыща мелочей»…
Дней тех, спрятанных в туман,
не было горчей.

Этой будкой заслонясь,
целовались мы…
Столько раз мне это, снясь,
выплывет из тьмы.

Воротник твой теребя,
не скрывала слёз.
И любила я тебя
от земли до звёзд.

***

Когда ты выкраивал время для встреч,
мы даже минутку старались сберечь,
чтоб ею сполна насладиться.
Нам дом был за каждым углом и кустом,
цветы расцветали на месте пустом
и сердце взмывало как птица.

Я рада была и маршрутке любой,
и будке пустой телефонной с тобой,
и каждому прикосновенью,
маячили звёзды, светились огни,
и в вечности где-то копились они,
прекрасные наши мгновенья.

Теперь, когда ты от меня далеко,
и нам повстречаться опять нелегко,
пусть прежний тот опыт поможет.
Найди хоть какую-то щёлочку, лаз,
и выкрои там хоть минутку для нас,
а Бог не заметит, быть может.

Пусть вечность свидание выделит нам.
Я счастлива буду и знакам, и снам,
и всем чудесам превращений.
И что б не встречалось – деревья, цветы, –
мне сердце подскажет, что это был ты,
а смерти и впрямь вообще нет.


***
                Олегу Соколову

На моих застывших циферблатах
время не в ту сторону глядит.
Где-то в телефонах-автоматах
голос мой к тебе ещё летит.

И свою всё не утратил силу
запах сигарет твоих «Опал»,
тех, что в сумке я с собой носила,
когда ты уехал и пропал.

И духи с названием «Быть может»
обещают, голову кружа,
то, чего на свете быть не может,
без чего не может жить душа.

Я пришла на первое свиданье
той зимой у Вечного огня,
то, что несмотря на опозданье,
всё же состоялось без меня.


Я бреду по дорожкам сквера...


***

Я бреду по дорожкам сквера,
где деревья с пеньками в ряд,
чьи убогие флора и сфера
ни о чём мне не говорят.

А внутри – бурелом и чаща,
продираюсь сквозь дебри снов,
к той себе, живой, настоящей,
из глубин коренных основ.

Я траву ногой приминаю,
припадаю к истокам лет,
вспоминаю вас, вспоминаю,
всех, кого в этой жизни нет.

Вспоминаю вас без запинки –
ваши лица, глаза, слова...
Сквозь заросшие мхом тропинки
пробираюсь, сквозь котлован,

смертью выкопанный свирепо,
где подземные бьют ключи,
где дерев вековые скрепы
к нашим тайнам хранят ключи...

Я иду по пустой дорожке,
по следам от былой любви,
молча радуясь каждой крошке,
как синицы и воробьи.

Эти скверы, кусты, скамейки,
жалких ёлочек мягкий плюш –
как пародии и ремейки
диких зарослей наших душ.

***

Я в сквере лавочку ищу,
шагая наугад.
Себя надеждою я льщу,
что правды нет в ногах,

т. е. она совсем не в них,
а в том, на чём сидим…
О этот юмор, что чернит,
он в нас непобедим.

Листва, изъеденная тлёй,
Бог чёрствый и сухой.
Насмешка неба над землёй,
насмешка над собой.

На этом мире нет креста,
но нет его и Там.
А жизни суть — она проста,
как Ева и Адам.

Я как русалочка хожу
по лезвию ножа.
По всем, кого в себе ношу,
болит моя душа.

И эта боль сильнее той,
её нельзя унять.
О жизнь, любовь моя, постой,
дай мне тебя обнять…

***

Опять творю устало путь свой торный,
вперёд и выше, и наискосок…
Таков мой нескончаемый упорный
до улицы Сапёрной марш-бросок.

О жизнь моя, дышу к тебе неровно,
и без меня неполон твой народ.
Встречается приблудная ворона,
собаки промежуточных пород.

Я их кормлю по ходу и лелею,
паду и околею, может, пусть,
но, как стихотворенье, ту аллею
ногами затвердила наизусть.

Я шла и путь свой преодолевала,
усталость переламывала, боль,
и видела себя принцессой бала,
порхающей в накидке голубой.

Пусть в возрасте уже я задубелом,
но всё ещё тараню стену лбом.
Была когда-то девушкою в белом,
но любят ведь потом и в голубом.


***

Заполненная по горло,
израненная до дна,
как в омут, ныряю в город,
и вот уже не одна.

Я Богу не очень верю,
но знаю давно одно:
что если закрыты двери,
то надо искать окно.

Пусть точка в конце у тома
началом станет стиха,
и частью нового дома –
обрушенная стена.

И надо встречать рассветы,
ведь в них концентрат надежд,
а не в ночи ответы
искать всё одни и те ж.

Улыбку себе примерю,
чтоб цвета а ля морковь,
и скрою за ней потерю,
обиду и нелюбовь.

Физически здесь гуляю,
а мысленно далеко,
где крылышки баттерфляя
летят на огонь легко.

***

Друзей, которых нет уже нигде –
гашу следы, стираю отпечатки.
И привыкаю к этой пустоте,
как к темноте на лестничной площадке.
 
Дороги развивается клубок.
Уверенно вслепую ставлю ногу.
Я будущее знаю назубок –
оно короче прошлого намного.
 
Мой сквер, я столько по тебе хожу,
тебя как книгу старую листая,
что, кажется, тебе принадлежу
частицей человечье-птичьей стаи.
 
Присаживаюсь на твою скамью,
твоею укрываюсь пышной кроной.
Давно меня здесь держат за свою
деревья, клумбы, дворники, вороны.
 
Людей роднят метели и дожди.
Как беззащитны слипшиеся прядки.
Прохожий, незнакомец, подожди!
Как дети, мы с собой играем в прятки.
 
Но представляю выраженье лиц,
когда бы то в реальности скажи я.
Как зыбки очертания границ
меж теми, кто свои, и кто чужие.

***

У тоски моей взяв выходной, я шатаюсь по скверу,
что название носит проспекта «полста Октября».
Всё, что я ни увижу – легко принимаю на веру,
с каждым деревом встречным о вечном в пути говоря.

Могут мимо меня равнодушные двигаться лица,
могут струи дождя мне за шиворот литься пальто,
но не злиться я буду, а тихо любить и молиться,
чтоб однажды услышал и понял неведомо Кто.

Не гони меня, ветер, отсюда. Не каркай, ворона,
предрекая беду, над украденной крохой дрожа.
Ты – моя оборона, любовь. И не знает урона
отдающая всё до последней крупинки душа.

***

 Нa деревьях осенний румянец.
 (Даже гибель красна на миру).
 Мимо бомжей, собачников, пьяниц
 я привычно иду поутру.

 Мимо бара «Усталая лошадь»,
 как аллеи ведёт колея,
 и привычная мысль меня гложет:
 эта лошадь усталая – я.

 Я иду наудачу, без цели,
 натыкаясь на ямы и пни,
 мимо рощ, что уже отгорели,
 как далёкие юные дни,

 мимо кружек, где плещется зелье,
 что, смеясь, распивает братва,
 мимо славы, удачи, везенья,
 мимо жизни, любви и родства.

 Ничего в этом мире не знача
 и маяча на дольнем пути,
 я не знаю, как можно иначе
 по земле и по жизни идти.

 То спускаясь в душевные шахты,
 то взмывая до самых верхов,
 различая в тумане ландшафты
 и небесные звуки стихов.

 Я иду сквозь угасшее лето,
 а навстречу – по душу мою –
 две старухи: вручают буклеты
 с обещанием жизни в раю.

***

Скоропостижно клёны облетают,
качая непокрытой головой,
и листьев треугольники витают,
как похоронки Третьей Мировой.

Эпоха фарса, блёсткая наружно
и выжженно-бездушная внутри,
когда всё можно и ничто не нужно,
когда никто не нужен, хоть умри.

Но есть же мир живой и неказённый,
где радуются солнцу и весне.
Таращатся невинные глазёнки
цветов, что не слыхали о войне.

И я иду средь прочих невеликих,
тропинками исхоженных орбит,
улыбки собирая как улики
того, что мир не умер, не убит.

***

А вот моя любимая скамейка.
Аллейки убегающая змейка.
В исчезнувшее прошлое лазейка,
ветвями затушёванный туннель.
И я сквозь них гляжу как сквозь ресницы
и вижу проплывающие лица,
и слёзы, не успевшие пролиться,
и взглядов не задевшую шрапнель.

Привет, мой сквер, сороки и вороны,
я здесь своя, я никого не трону,
мы вместе с вами держим оборону
от шумных магистралей и шоссе.
Я против них невидимо бастую.
Устала окликать тебя впустую,
но снова на своём сижу посту я...
Заря и небо – вот мои НЗ.

Они не знают убыли, ущерба…
Привет тебе, акация и верба,
я ваш охранник, добровольный цербер,
любовных глаз от вас не отводя.
С меня же солнце глаз сейчас не сводит,
средь облаков привычно верховодит
и потихоньку грусть мою уводит
под тучи не пролитого дождя.

***

Не там, не здесь, а где-то между
жду, как гирлянды фонарей
зажгут во мне огни надежды,
и мир покажется добрей.

Намёки ангелов так тонки,
так звонки птичьи голоса.
В колясках детские глазёнки
впервые видят небеса.

Вплету в венок кружащих улиц
цвет своих глаз, волос, одежд
и затеряюсь среди умниц,
упрямиц, модниц и невежд,

чтоб притвориться, раствориться
в водовороте бытия
и стать счастливою частицей
чего-то большего, чем я.

* * *

Оставив печали все в стороне,
надев самый светлый наряд,
хожу лишь по солнечной стороне
и всем улыбаюсь подряд.

Такое чувство — что будто паришь,
что Фет передал мне привет.
Украдкой помадой по краю афиш
пишу, что люблю, на весь свет.

Я больше не буду писать до зари,
я выпью вина из горла.
Как будто кто-то сказал: отомри,
когда я почти умерла.


Вырубают деревья...

***

Вырубают деревья. Дебильные мачо.
Им команды даёт деловой нувориш.
Вырубают деревья. И Саши не плачут,
а Раневские вновь укатили в Париж.

И опять глухота обступает паучья.
Мы в обнимку с акацией воем вдвоём.
Вырубают деревья. Корявые сучья,
словно пальцы, цепляются за окоём.

Бумерангом отдастся – родимое ранить.
Потемнеет в глазах от обугленных пней.
Вырубается всё. Обрубается память.
Оголённые нервы загубленных дней.

О, Ламарк о таких и не ведал провалах!
Вся Россия легла от того топора.
Сиротливое светится небо в прогалах,
как пустая душа городского двора.

***

Сквер, конечно, не райские кущи,
но когда он был выше и гуще
и без этих обрубков и пней –
проводила в нём много я дней.

Фонари — не небесные рампы,
но пока на диодные лампы
не заменены были они –
золотые сияли огни.

Потускнели весёлые краски,
вместо лиц — чёрно-белые маски,
ни улыбок не видно, ни глаз –
карантин, энтропия, коллапс.

Мир мой хрупкий, загубленный, нежный,
ты в душе незарубленно-прежний,
я иду наугад, на просвет,
к пункту «да» из пристанища «нет».

***

Вот дерева скрипичный ключ,
которым отмыкают душу.
Весной его ласкает луч,
зимой снежинками опушит.

Причудливо изогнут ствол,
и не один гадал фотограф,
что означает жест его,
замысловатый иероглиф.

А я на свой толкую лад, –
как корчат их мученья те же.
Рай без любимых – это ад,
в каких бы кущах нас ни тешил.

Кривится, словно от резца,
как будто пламя жжёт утробу...
Но, чтоб глаголом жечь сердца,
сперва своё спалить попробуй.

И, сто ошибок совершив,
друг парадоксов – но не гений, –
спешу к кормушкам для души,
в места энигм и офигений,

здесь, на скамейке запасной,
в тиши дерев себя подслушать...
Укром, карманчик потайной...
Я рыба, я ищу где глубже.

Где небеса глядят в глаза,
где всё незыблемо и просто,
с души сползает, как слеза,
и позолота, и короста.

***

Как ёлки ты любил и сосны...
И кажется порою мне,
что с ними мы – родные сёстры,
а мир вокруг — безлюдный остров,
и я иду к ним как к родне.

У нашего ДК «Кристалла»,
где нынче оперный театр,
сажусь на лавочку устало
под хвойных веток опахала,
и это лучше всяких мантр.

Я вижу профиль твой и ухо
на чёткой облачной кайме,
и кажется, что легче пуха,
вне поля зрения и слуха,
ты обращаешься ко мне.

А жизнь легко проходит мимо,
и мне всё ближе старина...
Любовь к тебе невосполнима,
невышибаемая клином,
она во всём растворена.

***

Снег у ёлочки на ресницах…
И увидела, как во сне, –
ты гулял во дворе больницы,
сообщая в мобильник мне:

«Тут такие большие ели!
Я таких ещё не встречал...»
Как тебе в снеговой постели,
что там видится по ночам?

В каждой встреченной мною ёлке –
те больничные узнаю.
Как гуляли с тобою долго…
Жаль, мобильников нет в раю.

Но когда-то увидим сами,
облаками вдали слиясь, –
связь наладится с небесами,
неслучайная наша связь...

Я целую твои ресницы,
твой мобильник ношу с собой.
Расскажи, что тебе приснится...
Ну, до встречи. Пока. Отбой...

***

В этот парк не ступала нога дровосека.
И не пела ещё здесь электропила.
Здесь скучали скамейки, дремала беседка,
и непугано птица из лужи пила.

Этот парк был запущен, и в том его счастье,
что его не открыл ещё местный колумб,
что стволы его не распилили на части,
не наставили памятников и клумб.

Там дорожки аллей заплелись прихотливо,
и так девственно спутаны были кусты.
И ещё я запомнила травы с отливом,
и как гривы деревьев там были густы.

Но я адрес вам тот ни за что не открою,
а не то налетит мастеров вороньё,
всё круша, совершенствуя, строя и роя,
и повырубят хрупкое счастье моё.