Мой город, я тебя не узнаю...

***

Всё банки, фирмы да ночные клубы.
Как обновился твой простой наряд!
Там, где теснились старые халупы –
парадные подъезды встали в ряд.
 
А мне другое видится упрямо:
не ладно скроен ты, да крепко сшит.
Там брат живой и молодая мама,
и мой отец навстречу мне спешит.
 
Излюбленное улочек безлюдье,
церквушек одиноких купола.
Аллеи Липок. Память о минуте,
где в первый раз я счастлива была.
 
Тебя ругают эмигранты-снобы,
глядящие в презрительный лорнет.
А я хочу к тебе пробиться снова,
расслышать «да» в чужом холодном «нет».
 
И я шепчу беззвучными губами,
но ты не слышишь нежности укор.
Ты – словно близкий, потерявший память,
не узнаёшь лицо моё в упор.
 
Мои ладони на твоих ресницах.
Ну, угадай сквозь толщу бытия!
Перелистай назад свои страницы!
Мне так страшна забывчивость твоя.
 
Но веет бесприютностью вокзала
от новостроек, стынущих в лесах,
и высятся безликие кварталы,
где вывески – как шоры на глазах.
 
И пусть тебя давно уж нет на свете, –
ушёл, как Китеж, прошлое тая,
но все равно я за тебя в ответе.
Пусть ты не мой, но я ещё твоя.
 
Пусть твой уход ухожен, неизбежен,
пусть разведут руками: се ля ви,
пусть станешь недоступен, зарубежен –
но ты со мною памятью любви.

***

Здесь раньше чебуречная была,
в таком очаровательном подвале –
по Вольской до Казачьей, до угла,
где мы с тобой когда-то пировали.

Мой рыцарь, незнакомец, визави...
Как чудны были эти чебуреки.
Разрушена империя любви.
Мы не придём сюда уже вовеки.

Теперь здесь ресторан, который пуст,
поскольку никому не по карману.
А я всё помню аппетитный хруст
тех чебуреков нашего романа.

Мой город, я тебя не узнаю.
Ни улицы, ни воздух и ни души.
Мне страшен этот праздный неуют,
где никому никто уже не нужен.

Мой город, ты стареешь от тоски.
Мы сами не свои под этим небом.
И вывески твои – твои виски,
как сединой, запорошило снегом.

Как будто Бог скрывает все приметы
и заметает прошлого следы.
Влюблённые, бродяги и поэты,
всё уже ваши нищие ряды.

Как мало остаётся тех прибежищ
для наших встреч, приютов и берлог…
Всё изменилось. Только мы всё те же,
и так же ищем сердцу уголок.

Нет уголков. И всё ж они несметны
на карте мира памяти моей,
не стёрты и воистину бессмертны,
как мы с тобой, любимый мой. Ей-ей.

***

Тут был кинотеатр «Летний».
Каким был кадр его последний?
Там был фонтанчик, монетки бросали на дно…
А был ли мальчик? Как всё это было давно.

Пытаюсь вглядеться сквозь сумрак лет...
там на экране остался след...
я сама превращаюсь в тот звук и свет,
я из прошлого шлю привет.

О мой любимый кинотеатр,
ты лучше всех заклинаний и мантр.
Из всего, что видит мой внутренний взор,
я сплетаю узор…

Выгребаю прошлое из закутков,
собираю жизнь свою из лоскутков,
в стиле ретро – архаика, унисекс –
от себя в никуда бесполезных бегств, 

сочиняю нечто из ничего,
чтобы было вечно начать с чего,   
словно синтаксис новый былой любви,
чтобы вновь мне то слово сказать могли…

О мой Летний! Забытое в детстве кино.
Кто последний? Я тут занимала давно.
– Тут тебя не стояло. Иди куда шла…
А с экрана моя проступала душа.

***

Я сновиденья превращаю в явь,
идя на те места, что мне приснились.
И возвращаю, словно букву ять,
их тени, что здесь где-то схоронились.

Вернее, их пытаясь отыскать
средь незнакомых старых переулков...
Какая неизбывная тоска
в шагах как эхо отдаётся гулких...

Ещё не доводилось никому
здесь проходить пожизненно влюблённой,
и, видя недоступное уму,
вдруг повстречать свой сон овеществлённый.

О как деревья были зелены,
пока на них там не было управы…
Кинотеатры, стёртые с земли –
«Курятник», «Летний», «Искра», боже правый!

А вот и я бегу вперёд машин
не по волнам, а по мосту, как ветер,
колени обвивает крепдешин,
красна улыбка, юный взор мой светел.

Здесь все дома и улицы мои,
и вечер нежно обнимает плечи,
и в жизни моей нет ещё любви,
а лишь предвосхищение той встречи.

Спешу по нашей будущей весне
средь лет, что как деревья облетели...
Я помню лишь, как было всё во сне…
Я позабыла, как на самом деле.

***

Едут покорять столицу,
я же оставалась,
там, где все родные лица,
где я создавалась.

В реку волжскую ныряла,
снежных баб лепила.
Город я не покоряла,
я его любила.

А потом пошло к несчастью
что-то тут не так всё.
Вместо доброго участья
стали брать по таксе.

Город мой меня не любит
и в упор не видит.
Дерева под корень рубит,
словно ненавидит.

Был весёлым и зелёным,
близких было много.
В этом городе холёном
стало одиноко.

Я ему не покорилась,
оставаясь прежней,
сохраняя белокрылость,
не сгибая стержень.

Прилепиться бы душою
к улицам и окнам,
но чужое всё, чужое,
всюду смотрит волком.

И ищу я, где ты, где ты,
тёплый взгляд и голос,
островок любви и света,
счастья гладиолус.

***

Улицы длиною в жизнь,
старые дома...
Мой заветный фетишизм,
сердца закрома.

Вереница прошлых дней
убегает вдаль.
Призрак юности моей,
мне к тебе туда ль?

Где, укрытый тишиной,
мой надёжный тыл...
Город маленький, родной,
как ты зелен был.

Знала, что меня ты ждёшь
и глядишь вослед.
А теперь не узнаёшь –
слишком много лет.

Зелен, зелен виноград,
высоко плоды…
Город мне уже не рад,
замело следы.

Только в памяти резки,
сколько ни глуши –
улица моей тоски,
дом моей души…

***
      Валентине Михайловой

Когда-нибудь мне приснится:
безоблачный полдень, штиль,
румяное солнце пиццы,
кафе «Азиатский стиль».

Бесчисленные невесты,
рождавшиеся из пен,
из ткани морской, небесной,
в преддверии перемен...

Каким он тогда нелепым
казался мне, этот день,
когда под палящим небом
мы тщетно искали тень.

На набережной палимой,
в гуляний парад-алле
осталась неисцелимой
душа об одном крыле.

Когда-то я это вспомню,
как, отодвигая смерть,
июльское солнце полдня
пыталось нас обогреть.

И влажную сладость морса,
и нежное крем-брюле –
как будто азбуку морзе
на тонущем корабле.

***

По городу нашему долго бродила,
но прошлое прятал засов.
Как прежнюю радость в себе ни будила –
она мой не слышала зов.

По городу нашему мне не идётся,
родных не встречается глаз.
Мне кажется, что он легко обойдётся
без прежних и нынешних нас.

Нет тех уголков, где часы коротали,
шептались о том и о сём.
Наш город уплыл в несусветные дали,
и мы его там не спасём.

А этот чужой, он уже и не помнит,
как здорово было вдвоём.
Наш город любви Атлантидою тонет
в заплаканном сердце моём.


Старый дом, что помнит...


***

Старый дом, что помнит
и хранит мой след,
тесноту тех комнат,
выцветший паркет.

Солнечные окна,
занавесок тюль,
в кухне не умолкло
звяканье кастрюль.

На стекле надежду,
сердце, отдыши.
Где ты, дом нездешный,
улица души?

Ничего не поздно.
В небе веково
выткан адрес звёздный
дома моего.

***

Как мне жаль, всплывающих из прошлых
сладких лет, увязнувших в тоске,
тающих на языке пирожных,
на знакомом с детства языке.

О мои забытые мадленки,
воскрешайте первые люблю,
пробиваясь через жесть и сленги
к миру, недоступному рублю.

Возвращайте к плюшевому мишке,
в чистоту нетронутую глаз,
в закоулки, в старые домишки,
в те места, где нету больше нас.

Всё вернётся, всё ещё вернётся,
пусть не так, не с теми, не о том,
но душа как в детстве встрепенётся,
обретя разрушенный свой дом.

Эта жажда на страницах Пруста
млечных рек, кисельных берегов...
Не забыть того печенья хруста,
снега хруста от твоих шагов…

***

Лежала я спиной на санках,
глазами упираясь в небо,
где папа, окликавший: «Нанка!»,
исчез в ночи, как будто не был.

И брат, что в старенькой ушанке
катал меня на Провиантской,
качнувшись на дощечке шаткой,
растаял в преисподней адской.

Был небосвод звездами вышит
незримой вечности рукою.
Всё предначертанное свыше
писалось звёздною строкою.

Я помню, как тогда лежала,
спиной на санках, глядя в небо,
а жизнь безжалостно бежала,
там исчезая так нелепо.

Я видела своих любимых,
ещё не встретившихся въяве,
нездешней силою губимых,
рассеянных в небесной яме.

В тот миг я словно взрослой стала,
мне было страшно не по-детски.
«Я не отдам тебе..» – шептала,
и мысли были злы и дерзки.

***

В детстве дружила с девчонкой «плохой».
Я оставалась к запретам глухой.
Мы убегали тайком со двора,
школьные прописи — что за мура!
Мы, на троллейбус вскочив голубой,
ехали до остановки любой
и, выходив чёрте где: вот те на! –
шлялись по городу с ней дотемна.
Мы хохотали и ели пломбир.
С ней я узнала, как выглядит мир
тайных лазеек, глухих закутков,
сорванных с клумб незнакомых цветков,
дальних окраин, оврагов крутых,
где совершали в пути передых.
Мы забредали в такие края…
Это край света! –  кричала ей я.

Прошелестело полвека с тех пор.
Где эта улица, где этот двор?
Где эта девочка? Где эта я?
Где мне грозившая пальцем семья?
Лишь обнимает холодная ночь
и ничего не вернуть, не помочь.
Вот он, край света, и я на краю…
Мы и не знали, что жили в раю.

***

Нет следа тех домов, как когда-то молочных зубов.
Новых зданий оскал засверкал удалённого вместо.
Отчего же тогда сумасшедшая эта любовь
к пыльным улицам старым, к забытому господом месту?

Это всё из числа неизбытых прекрасных основ...
Там идёт мне навстречу отец, улыбается мама...
И встаёт Атлантида лазурных узорчатых снов
в тех местах, где могла бы быть тухлая ваша реклама.

Птица феникс, вовек не сгорая, как рана горит,
возвращая нам то, что нельзя заменить и подделать.
И безвременью этому, что так победно царит,
с моей памятью бедной живой ничего не поделать.

***

Моё детство, как дорога мне
память улиц твоих, дворов...
Не осталось камня на камне
от счастливых твоих даров.

Пред глазами мельканье кадров –
всех, что канули в чёрный ров, –
и снесённых кинотеатров,
и разрушенных в нас миров...

Но сквозь дымку от пепелища
вижу то, что ушло давно.
Город старенький, сирый, нищий,
я люблю тебя всё равно.

Проклинаю смерть и разруху…
Но не будем сейчас про то.
Поцелую дереву руку,
пока нас не видит никто.

***

Мир мой тщательно огорожен
от влиянья сует, монет.
Выбор сделан и жребий брошен.
И дороги обратно нет.

Этот мир от других отличен
тем, что тлеет как уголёк.
Он мифичен, метафизичен
и от будущего далёк.

Он себя замыкает в круге,
сохраняя любви черты.
От него уберите руки –
у кого они не чисты.

Мир мой мирен и многомерен,
там родная моя среда.
Кто когда-то был здесь потерян –
там находится навсегда.

Я ношу его, как улитки –
и гнездо своё, и вокзал.
Я храню там твои улыбки
и слова, что не досказал.

Там как в детстве несётся омик
по летейским волнам души.
Там хранится мой старый домик,
куклы, мишки, карандаши.

Там всё то, что я так любила
и в себе не смогла убить.
Всё несбывшееся – там было,
и ему ещё быть и быть.

Ждёт всё то, что начаться хочет,
этот чистый как снег листок...
Вот и чайник уже клокочет,
ставит точку его свисток.

***

Я ищу предлог уйти из дома –
на себя взглянуть издалека,
побродить по тропам незнакомым,
наблюдать, как меркнут облака,

подбирать обрывки разговоров,
взглядов, силуэтов (этот — мой!),
чувствуя себя каким-то вором,
крохобором с нищею сумой.

Никому не видимые ранки
напитают тайное словцо.
Как прекрасно то, что на изнанке,
и бесстрастно то, что налицо.

Как правдивы и понятны речи
облаков, дождей и мотыльков...
Я иду, иду себе навстречу,
удаляясь в глубину веков.

Буду я убийцей и героем,
но сегодня, под сердечный вой
глубоко в земле сырой зарою
свой секретик маленький, живой.

***

И тени любимых скользят среди комнат,               
и наша ещё уцелела кровать,
но нету тех, кто меня маленькой помнит
и именем детским привык называть.

Когда «с добрым утром» неслось спозаранку
и мы на Речной собирались вокзал,
«Поедем мы с Нанкой сейчас на Сазанку» – 
отец на мотив тот, смеясь, напевал.

И брата рукою нетвёрдою строки:
«сестрёнку Наташу люблю» в дневнике...
Застывший его силуэт на пороге,
пред тем как в смертельное выйти пике...

Какая в словах тех бессмертная сила...
Я помню, расплавивши душу в огне,
как мама всё «доченька» произносила
и бабушка руки тянула ко мне.

Недавно последних не стало соседок,
забиты ворота, дома снесены,
не стало террас, обветшалых беседок
и слов, что из детства врываются в сны.

Мои заклинания и обереги,
я их повторяю в бессонных ночах,
и тянутся руки ко мне словно реки,
чтоб этот очаг до конца не зачах.

***

Как хорошо, что письма сохранились,
таящие свой негасимый свет.
Там все, кто после умерли и снились,
и мне с небес порою шлют привет.

Года летели, дни мои смеркались,
я начинала с чистого листа,
а улицы привычно разбегались   
и уводили в прежние места.

Не надо приходить на пепелища,
там всё не так и все уже не те,
и тень моя напрасно что-то ищет,
нащупывая юность в темноте.

Но чудится, всё было не впустую,
и я найду их всех до одного...
По письмам, как по камешкам, приду я
к родному дому сердца моего.


Возвращение


***

Мама зовёт меня в дом из окошка:
– Завтрак остынет, скорей!
– Мам, я ещё поиграю немножко!
Лучше потом подогрей...

Не умирай, подожди меня, мама!
День тот укутай в тепле...
Не наигралась ещё я, упряма,
не нажилась на земле.

Дождик весенний, промокшие боты,
мячик ловлю во дворе.
Весело что-то кричу через годы
мёртвой уже детворе.

Где этот дом, эта улица, где ж мы,
весь этот маленький мир,
что бы позвал меня голосом нежным
и как тогда накормил…

Точно такое же солнце июля,
вижу всё как в мираже.
Годы летят, словно в воздухе пули,
а не как птицы уже.

Где этот день, без обмана, без денег,
где бы на голос родной
я, не касаясь перил и ступенек,
пулей летела б домой...

***

Кому есть дело до меня,
до сердца моего,
когда забвенья полынья
поглотит и его?

Вон где-то вижу домик мой,
и мама из окна
устала звать меня домой,
но я ей не видна.

Я здесь! – машу я ей в ответ,
мне просто много лет...
Кричу, кричу – а звука нет.
И мамы больше нет...

Мне хочется вернуться в дом –
я дверь не заперла,
но вспоминаю я с трудом,
что тоже умерла.

Но как же – вот он, свет в окне,
забыла погасить.
И чайник выкипел на дне,
уставший голосить.

Чур-чур, я в домике, друзья,
за вас мой первый тост!
Теперь меня уже нельзя
на холод, на погост.

Кто за чертою – тот спасён…
Но чёрт, за столько лет
тот домик уж давно снесён,
друзей простыл и след.

А ты – не просто человек,
растаявший вдали, 
ты – свет из-под прикрытых век
и повод для любви.

Ты только голос, тень и дух,
напиток ледяной,
и сладко думать мне о двух,
пожизненно одной.

***

– Не поздно возвращайся, я волнуюсь...
– Ну что ты, я не долго, на часок.
В окне застыла мама, чуть понурясь.
И взгляд её сверлит ещё висок.

Вернулась, не прошло и полувека,
растраченных, как пригоршня монет.
Всё та же ночь и улица, аптека,
но дома нет и мамы тоже нет.

И я неузнаваемо другая,
никто уже теперь не смотрит вслед,
волнуясь, дожидаючись, ругая,
разогревая много раз обед.

А в той беседке, где всегда бухали,
брат во дворе Есенина читал,
и все вокруг биндюжники стихали,
они ещё такого не слыхали,
мальчишку возводя на пьедестал.

Мой дом и двор, родное пепелище,
любимых всех давно угомоня...
Там пустота, там ветер и пылища,
и никого, кто помнил бы меня.

***

 Дом твой на Сакко-Ванцетти
 я обхожу стороной.
 Страшно при солнечном свете
 видеть балкончик родной. 

 Здесь ты, прикрывшись от солнца,
 долго смотрела мне вслед.
 Сердце моё разорвётся,
 взгляд твой не встретив в ответ. 

 Страшно окошко слепое –
 словно бельмо на глазу.
 Ты уплыла в голубое.
 Я погибаю внизу.

***

Мне снилось, что я к тебе еду.
Удобно ли — так, без звонка?
И думаю: там ли ты? Где ты?
И к горлу — такая тоска…

Я еду знакомым маршрутом,
что выучен мной наизусть,
и чудится, что я умру там –
такая вселенская грусть…

Я ехать к тебе не устану,
но как-то тиха и бледна,
и чувствую, что не застану,
что нет тебя там и следа.

Во сне я не знаю о смерти
и что нам потом суждено,
но сердце как будто на вертел
горящий насаждено.

Я еду всё ближе и ближе,
и страх продолжает расти,
о лишь бы застать тебя, лишь бы –
а там хоть трава не расти...

***

Первые книжки, школьные ранцы…
Помню, с отцом мы по садику шли.
«Листья кружатся в медленном танце...» –
вдруг я сказала, ловя их с земли.

Замер отец, как споткнулся о камень.
«Что же там дальше? Ну-ка, я жду!»
Листья летели, хрустя под ногами…
«Падают тихо в забытом саду...»

Голос отца становился серьёзней.
–  Ну же! – маня меня в эту игру…
«И по аллее... осенью поздней...
я прохожу... по цветному ковру!»

Батюшки, что ж это я натворила!
Я сотворила всамделишный стих!
Я танцевала, в небе парила,
пела его на случайный мотив.

Ты всё просил повторять меня снова,
радуясь первым неловким шагам.
Первую искорку слова живого
как же ты пестовал и разжигал!

Первая книжка вышла однажды...
Я подписала, от счастья тиха:
«Папе, родившему автора дважды,
первый – для жизни, второй – для стиха».

Наши родные, к несчастью, невечны.
Это в двухтысячном было году…
Вот и доехала я до конечной.
Вышла в каком-то забытом саду.

Снова деревья в жёлтом багрянце…
Девочка, руку отца теребя:
«Листья кружатся в медленном танце...»
Но без тебя... без тебя... без тебя…

***

Открыло утро полог голубой.
А у меня теперь одно мерило:
пространство улыбнулось мне тобой,
окликнуло тобой, заговорило.

Ты где-то там, в лазоревом краю,
но время ничего ещё не стёрло.
Дома сжимают улицу твою
и мне до боли стискивают горло.

Так жадно рыщет памяти радар,
что, кажется, протянешь руку — вот ты...
В шкафу хранится твой предсмертный дар —
последняя — о Чехове — работа.

Как долго то, чем жив был и храним,
моей души ослепшей не касалось.
"О, как ничтожно было то, что им
любить мешало..." — то о нас писалось!

Упрямо, в ту же реку, сквозь года
к тебе стремиться снами и стихами...
О, если б знать тогда, что навсегда
твои шаги по лестнице стихали.

***

Листья падают – жёлтые, бурые, красные – разные.
Все когда-нибудь мы остаёмся на свете одни.
Одиночества можно бояться, а можно и праздновать.
Я иду на свиданье с тобою, как в давние дни.

Я иду на свиданье с собою – далёкою, прошлою.
Вон за тем поворотом... туда... и ещё завернуть...
И хрустит под подошвами пёстрое кружево-крошево,
как обломки надежд и всего, что уже не вернуть.

Не встречается мне. Не прощается. Не укрощается.
В чёрном небе луна прочитается буквою «О».
Не живётся, а только к тебе без конца возвращается.
Одиночество. Отчество. О, ничего, ничего...

 ***

Ощущенье земли как родины,
дома, улицы и двора,
переулков, что сто раз пройдены,
криков в окна: «домой пора!»

Это небо голубоокое –
всё как в детстве и как в любви.
Видеть что-то своё, глубокое,
в том, что запросто меж людьми.

Как природа сейчас задумчива –
это осень сменила ритм...
К моей родине, что за тучами,
все дороги ведут как в Рим.