Улочки Саратова

***

Улочки Саратова,
как вы уцелели,
подвигами ратными
как вас не задели?

Мельничная, Солнечная,
за углом — Лесная,
а за ней — Цветочная,
дальше — Луговая…

Словно лучик в прериях,
различимы еле —
тоненькой артерией
на могучем теле.

Рядом с новостройками
вы как день вчерашний, —
с лужами, помойками,
живностью домашней,

грядками, черешнями,
старой голубятней…
Всех витрин проспектошных
вы стократ занятней.

Здесь зимой — сугробища,
летом — половодье.
Но живут сокровища,
неподвластны моде,

в этих ископаемых,
солнцем озаримых,
чудом обитаемых
улочках старинных…

***

Безымянной улица звалась.
Не хватило для неё названья.
Средь домов тропинкою вилась,
спотыкалась, прячась в котловане.

Сколько из углов чужих голов
в мир с утра выплёскивала снова
улица Невысказанных Слов
или Неуслышанного Зова...

Где-то там обрёл и свой ночлег,
наблюдая, как закат пылает,
незнакомый миру человек,
что однажды улицу прославит.

Словно в предвкушении сего
улица дневала-ночевала
и ждала лишь имени его,
а чужих имён не признавала.

Безымянность… стёртые черты...
словно отрицательные числа...
Жизнь учила ради красоты
не искать практического смысла.

Улица неназванных имён
и неоправдавших ожиданий,
словно многоточие, намёк,
место неназначенных свиданий.

Тонет в человеческой реке
улица, поблёскивая млечно,
безымянным пальцем на руке,
что без обручального колечка.

***

Наступает косматая осень...
Проступает сквозь сумерки лет
Безымянная улица восемь,
где живёт безымянный поэт.

Я пишу обо всём без кавычек,
всему свету себя разнеся.
Ты в числе моих вредных привычек,
от которых отвыкнуть нельзя.

Мир наполнен  словами моими,
я понятна любому ежу.
Но храню твоё тайное имя
и под пыткой его не скажу.

***

Как тосковала по родству я,
как ранил слов твоих наждак.
Но чувство больше существует,
неназываемо никак.

Выглядывая из былого,
как габардин и шевиот,
оно меж фактом и меж словом
живёт и греет нам живот.

Чтоб оставаться осиянным,
себя поглубже затая,
пусть пребывает Безымянным,
как будто улица твоя.


***

Край далёкий, от солнца розовый,
отыскала на карте я:
Чегдомын. Посёлок Берёзовый.
Речка горная Бурея.

У России на самом кончике,
где багульник цветёт, дразня, –
там текут твои дни в вагончике,
независимо от меня.

Из таёжных лесов обветренных
на конверте твоём печать.
Очень давняя, очень светлая
по тебе у меня печаль.

Кто тебе я, казалось, вроде бы, – 
не невеста и не жена,
но сейчас тебе вместо родины,
и поэтому так нужна.

Пусть я буду случайной весточкой,
не захочешь — не отвечай, –
постучавшей в окошко веточкой,
распустившейся невзначай.

А на Пушкинской нашей улице
всё пушисто от тополей.
Дом твой старенький там сутулится,
и от окон его светлей.

Край далёкий заносит вьюгою,
но окликни — приду пешком.
Не женою и не подругою,
просто верным твоим дружком.

***

Улица так тиха,
что слышно, как бьётся сердце. 
Как будто в забытый храм 
сейчас отворится дверца.

Знакомый дом-теремок, 
крылечко, резные ставни... 
У горла застыл комок, 
и ноги ватными стали.

Как будто я снова – та,
и всё будет как и прежде...
Улица так пуста,
что нет никакой надежды.

***

У Бога в заначке есть тихие улочки детства.
От прошлых богатств они нам остаются в наследство.
 
Отрою в душе запорошенной тайную нишу,
заснеженных дней вереницу, как жемчуг, нанижу.
 
Вот улица первой песочницы, первых качелей.
Вот улица первых уроков, что мы получили.

Асфальт, на квадратики снова поделенный мелом,
и целит в них камешком девочка в фартучке белом.

Ах, что там за той обозначенной мелом чертою?
Сменяются белые фартучки белой фатою.
 
Журавль улетает из рук, остаётся синица.
И долго ещё эти улицы будут нам сниться...

***

Ульяновская, Пушкинская, Яблочкова…
Никто не думал, в честь кого они.
Сиренью, тополиным пухом, бабочками
там пахли и порхали наши дни.

Воланы бадминтона или мячики
летали на дорогах без машин.
Светили в окна солнечные зайчики.
Казалось, этот мир несокрушим.

Ручьи весной, кораблики бумажные...
Окно во двор на первом этаже...
Уютными, пушистыми, домашними
те улочки запомнились душе.

Сейчас они полны автостоянками,
машинами вплотную стеснены,
витринами, бутиками и банками
с лица земли как будто снесены.

Не отдала б за эту жизнь маститую
ту, что чертили детские мелки...
Лишь в памяти всплывают атлантидою
тех улиц заповедных уголки.

Спешу к себе привычною дорогою,
но не могу сказать: к себе домой.
Здесь душу ничего уже не трогает.
Как будто подменили город мой.

***

Всё началось с того, что беляши
испечь решила, но забыла только
рецепт, ну ладно, тесто, полежи,
я бабушку спрошу, чего и сколько.

А бабушки, гляжу, и след простыл,
ушла и мне ни слова не сказала.
Забыла, что тут ужин наш остыл,
носки ещё мои не довязала.

Надела свой любимый креп-жоржет,
я помню тот волан и кружева те,
ну, бабушка, куда же ты уже?!
но этот крик утонет словно в вате.

Куда могла уйти она? Ну да,
к родне, что на Ульяновской, где, боже,
когда-то жили мы, но вот беда,
там телефона нет, и дома тоже.

Мне не пройти проклятый рубикон...
И вдруг автобус, словно с неба послан.
И входит некто прямо сквозь балкон.
Гляжу — а это почему-то Познер.

Казалось бы, не вор и не бандит,
но как от страха не сошла с ума я...
Он так сурово на меня глядит,
что я без слов всё сразу понимаю.

Нет, не испечь мне больше беляша...
Давид, я бабушку ищу ночами,
ты не видал, куда она ушла?
Он, глядя в никуда, пожал плечами

и медленно растаял в темноте.
И я опять одна с душой без тела.
Людей полно, но всё не те, не те,
а где мои? Куда ты, жизнь, их дела?!

Чем горе своё горькое залью?
Когда-то в доме этом было тесно...
Слезами я муку свою солю
и яростно замешиваю тесто.

Воробушкам крошу я беляши,
не важно, наяву иль понарошке,
дитёныши моей больной души,
как рады вы и чёрствой даже крошке.

«Как детки сиротливые», – о них
писал Есенин, в детстве я читала
и плакала, и жалость ту из книг
навек в себя бессмысленно впитала.

«И жмутся поплотней», а мне к кому
приткнуться с этим холодом и болью,
к кому прижаться в пасмурном дому,
кого бы накормить своей любовью.

Кому меня, я та же, что была,
вы не смотрите, что другая с виду,
я обернусь, румяна и бела,
которой так мила была Давиду.

Кому полвековые беляши,
кому тоска и вирши с пылу с жару,
кому с души те камни-голыши,
что тяжестью под стать земному шару?

Душа уже в заплатах от расплат.
Мука как мука в пальцах рассыпалась.
Проснуться и взглянуть на циферблат...
Так поздно я ещё не просыпалась.

Опять с тобой проснуться не вдвоём...
И вдруг часы пробили полдень грозно.
Так вот откуда Познер в сне моём!
Чтоб рифму подсказать: всё поздно, поздно!

Я обронила на пол телефон.
Я обронила дом, семью и юность.
Пластинку вновь заводит патефон
о жизни той, куда уже не сунусь.

Но будь же благосклонен, небосклон!
Ведь вспоминать – большое тоже дело...
Скорей бы утро, вечер, ночь и сон,
чтоб повидать там всех, кого хотела.

Брату

Этот дождь над твоей могилой,
неожиданный, как поцелуй...
Что хотел ты сказать мне, милый,
этим бурным потоком струй?

Ах, оставь, мол, свой пыл рабочий,
брось лопату и семена.
Вспомни дворик наш на Рабочей,
наши детские имена...

Я сначала была в досаде –
как не вовремя этот дождь!
Помешает моей рассаде,
весь участок травой заросш...

А потом поглядела в небо,
где ни облачка и ни туч.
Дождик шёл так светло и слепо,
пробиваясь сквозь солнца луч.

Моё сердце им было взято.
Он был родом из синевы,
из далёких шестидесятых,
из Данелиевской Москвы.

Так стремился к земле, так страждал,
словно мог, напоив листву,
утолить мировую жажду
по утраченному родству.

Что мне эта рассада, что мне...
Я услышала Божий глас.
Словно ты мне хотел напомнить
обо всём, что главное в нас.

***

Я склонюсь над тобой Алёнушкой,
где земля твоя как вода,
мой Иванушка, братец Лёвушка,
что случилось с тобой тогда?

Как катал ты со мною саночки
по Ульяновской в снегопад,
в чехарду играли и в салочки,
кто не спрятался – виноват.

Я храню календарь отрывистый,
что за жизнью захлопнул дверь.
Затянул тебя омут илистый,
как не плакать же мне теперь?

Помнишь нашу веранду старую,
диафильмы на простыне?
Алый бант над твоей гитарою,
на которой играл ты мне?

Как без устали слушал Лещенко,
(да не этого, а Петра)...
Где же эта возникла трещинка,
эта чёрная, блин, дыра,

что всосала, как омут сказочный…
Как слова по тебе болят.
На могилке твоей бескрасочной
все цветы опускают взгляд.

Но я верю, что видишь где-то там,
сквозь судьбы земляное дно
наше детство, в одно одетое,
и с тобою мы заодно.

***

Меня всегда охватывает робость,
когда я вижу в ветке слом руки,
когда с моста заглядываю в пропасть,
а подо мной идут товарняки.

И думаю я, жизнь свою итожа,
сверяя наши векторы в судьбе, –
меня тот поезд переехал тоже,
душа саднит и ноет по тебе.

Я вспоминаю детство на Рабочей,
как ты меня на саночках возил,
Есенина читал шпане рабочей
и защитил девчонку от верзил.

Черты хранят следы былого пыла.
Намёк улыбки уголочком рта...
И сколько б лет ни сгинуло, ни сплыло –
ничто не заживает ни черта.

И легче мне не станет ни на волос,
пока всё это помнится до слёз,
и вечно будет слышаться твой голос
сквозь стук бегущих в прошлое колёс.

***

Весною я гуляю по Лесной,
ищу глазами клумбы на Цветочной.
Увы, там только вырубки и зной.
О как же те названия неточны!

На Луговой лугов не увидать,
а на Вишнёвой — дерева с цветами.
На Мельничной с надеждою шептать,
что что-то перемелется с годами...

Нет на Зоологической зверей,
а по Весёлой ходят несмеяны,
и имя есть – того, кто всех милей
на улице с названьем Безымянной.

***

Улица наискосок от меня
с именем Луговая
мимо бежит, за собою маня,
ветками клёнов кивая.

Вижу с балкона её колею,
где ни людей, ни трамвая,
и почему-то её я люблю,
там никогда не бывая.

Думаю изредка, надо пройти,
и каждый раз забываю.
Ну не лежит у меня на пути
улица та Луговая.

Но почему-то лежит на душе,
чем-то её согревая,
мимо плывущая как в мираже
улица как таковая.

***

Луговая, Лесная, Цветочная,
а меж них затесался мой дом.
Здесь живу – не скажу сколько точно я,
уж сама вспоминаю с трудом.

Поэтичны, как в песне, названия.
Там когда-то в далёкие дни
назначала тебе я свидания,
нам те улицы были сродни.

Ни луга, ни леса, ни соцветия
в них конечно, уж не отыскать,
но имён этих звуки столетия
будут слух наш, казалось, ласкать.

Луговая, Лесная, Цветочная,
где сугробы, а летом – ручьи…
О строка моя высокоточная,
с этой музыкой нас обручи.

Здесь втроём мы бродили с собакою,
я из нас уцелела одна.
На балконе бумагу маракаю.
Луговая отсюда видна.

Там домишки теснятся, сутулятся,
возле них палисадник резной…
Как идёт мне Цветочная улица.
А весной я пройдусь по Лесной.

***

Цветок в окне. Профессор Плейшнер.
Он так по глупому погиб.
Не распознал сигнала слежки...
Где этой улицы изгиб?

Но в Берне нет Цветочных улиц,
как говорил экскурсовод…
Смешно хромая и сутулясь,
ушёл профессор в неба свод…

Но можно ль не заметить этот
цветок и девушку в окне,
пронзённые горячим светом
на вечном Фалька полотне?

Вне чинности и политеса,
прекрасна, как весенний сон,
художница и поэтесса,
стоит Раиса Идельсон.

А на окне — цветок герани,
горящей раною в груди,
как страстное любви признанье,
как знак, что можно, заходи.

В глазах недолгая печалька
и ожиданье рандеву...
А позже, став женою Фалька,
она уедет с ним в Москву.

Мой двор — по улице Цветочной.
И на окне стоят цветы.
И кажется, сегодня точно
их наконец заметишь ты.

***

Спасибо, ночь, что утру уступаешь,
что до сих пор пока не победишь,
по снам моим так бережно ступаешь,
что ни один из них не повредишь.

По-зимнему оденусь и обуюсь
и – на балкон, куда меня манит.
На красные фонарики любуюсь,
что зазывают вечером в «Магнит».

На Луговой дорогу до Цветочной
шеренги провожают тополей.
Всё, что я вижу в этот час полночный,
мне кажется милее и теплей.

О ночь моя, прохладная как веер,
прошу тебя, меня не одиночь.
Я не могу сказать: «ещё не вечер»,
но говорю зато: «ещё не ночь».

***

Проспект с названием нелепым
«Пятидесятилетья Ок-
тября», где не единым хлебом
живу я, женщина-совок.

***

«Советская», «Октябрьское ущелье»,
– мой бог! – «Коммунистический тупик»!
И смех, и грех, и горечь, и веселье
в названиях, заведших нас в тупик.

В них всё, чего так страстно мы хотели,
все наши миражи и муляжи,
чего, конечно, не было на деле,
но нас учили жить тогда по лжи.

И я живу, старея год от года,
на улице, где нет ни фонаря,
но имени не просто там кого-то, –
«Пятидесятилетья Октября»!

И столько ж лет хожу, сутуля плечи,
не видя лучезарный тот причал,
от будущего светлого далече,
что кто-то где-то твёрдо обещал.

***

Плывёт туман под облаками
и в сказку сонную ведёт…
Там дворник с тонкими руками
печально улицу метёт.
 
Его изысканные пальцы
несут лопату и ведро,
а им пошли бы больше пяльцы,
смычок, гусиное перо.
 
О дворник не от сей планеты,
с дворянской косточкой внутри,
однажды мне пришёл во сне ты,
как Принц из Сент-Экзюпери.
 
Метла твоя волшебной кистью
всё украшала на пути…
На сердце так похожий листик
ты разгляди и не смети.
 
Так сны над мыслями довлели,
что на обложке я вчера
«Хочу быть дворником. М. Веллер» —
«хочу быть с дворником» — прочла.

***

А местом встречи стала остановка…
Так прячутся под стреху воробьи.
И было тебе, помнится, неловко
за мусор и окурки у скамьи.

Темнеет, как в театре, в зимний вечер.
Казалось, что спектакль шёл про нас…
Всё недостойно мимолётной встречи –
и улица, и город, и страна.

Метель мела, забеливая мелом
всю грязь земную волею богов...
Поэтому окурки — это мелочь,
ведь их не разглядеть из облаков.

Закат краснел и сумерки смущались,
сгущаясь, словно занавес с небес.
А мы встречались, а потом прощались,
и не было ещё про это пьес.

Попытка ведь не пытка, и сама я
уже не вспоминаю это всласть.
Попытка леса, кладбища, трамвая…
Как жаль, что ни одна не удалась.

***

Течёт безлицая толпа
по тусклым улицам безликим...
Моя любовь к тебе слепа,
лишь тени, отсветы и блики.

И сам Коломбо не нашёл б
улик, следов и подтверждений
того, что трепетней, чем шёлк,
потустороннее видений.

Ум с сердцем вечно не в ладу...
И Бог уходит от ответа.
А я иду себе, иду
на слабый огонёчек света.

Я развожу в себе костёр,
а вместо хвороста слова есть.
И радости цена растёт,
инфляции не поддаваясь.

***

В эту дырявую насквозь погоду
я как под душем бродила одна,
в улицу, словно в холодную воду,
погружена, никому не видна.

Жизнь потемнела, всё кончено будто.
Встали деревья, дома, чтоб уйти.
Дождь моросящий следы мои путал
и зеркала расставлял на пути.

Всё приводил он собою в движенье,
правдою жеста зачёркивал ложь.
Дождь с необычным воды выраженьем,
чистым и синим сверканием луж.

И открывались мне улиц улики,
встречной улыбки несмелый цветок...
Блики на лицах, пречистые лики,
капелек хлебет и струй кровоток.

В лунную глубь человеческой ночи
падало с неба как в руки ранет,
противореча, переча, пророча –
влажное да – пересохшему нет.

***

Что было когда-то потеряно –
вдруг явится, преобразясь.
О, я в этом просто уверена,
что не прерывается связь.

Мелькание улиц открытками
и чей-то замедленный взгляд...
Отдельные фразы обрывками
до нас иногда долетят.

И вдруг словно схватит кто за душу,
как ландышей дух на лугу,
а после бросает — ну надо же,
одну на холодном снегу…

О нашей душе не забыли там,
и эти шаги за спиной,
чтоб ей не споткнуться до вылета
и не заблудиться одной.

Вот нам и подбросят из облака
то то, то другое — лови!
Приметы любимого облика,
намёки забытой любви.

***

Под волшебную дудочку
моя жизнь протекла.
Я попалась на удочку
звуков тоньше стекла.

И брела как сомнамбула
на мотив колдовской...
Как прекрасно там нам было,
вспоминаю с тоской.

Эта чудная музычка,
словно яд на меду...
И безлюдная улочка,
по которой иду.

Запорошена лавочка,
где сидели вдвоём.
И не светится лампочка
уж в окошке твоём.

Эта музыка гиблая,
что озвучила ночь,
ты меня не покинула,
но не в силах помочь.

Ты ничем не обязана
моей странной судьбе.
Ты никем не заказана,
ты сама по себе.

Я как будто бы сню тебя
на ночной авеню...
Я ни в чём не виню тебя,
я ни в чём не виню.

Моя музыка тайная,
в этом мёрзлом дому
ты оттай, ты оттай меня,
не отдай никому.

Лишь беседовать с музами
в одинокой ходьбе...
Я не связана узами,
я сама по себе.

* * *

Скользну на улицу, спеша,
пока все горести уснули.
Как хороша моя душа
в часу предутреннем июля.

Весь город мой и только мой!
(Попозже выспаться успею.)
Куда б ни шла — иду домой.
Куда б ни шла — иду к себе я.

Шаги и звуки не слышны.
Лежит, потягиваясь, кошка.
Как страшен мир без тишины
и без герани на окошках!

Овечек поднебесных рать
залижет нам ночные раны.
Вставать, страдать и умирать
ещё так рано, рано, рано…

***

Ночь как ночь. И улица пустынна…      
                               А. Блок

День как день. И улица пустынна,
как у Блока ночь была пуста.
Если в жизни нам за что-то стыдно –
смерть начнётся с чистого листа.

Я бреду по вымершей аллее...
Жизнь моя пустынна, ну и что.
Как птенца за пазухой, лелею
это драгоценное Ничто.

Пеленаю ласкою неловко,
прежде чем на волю отпустить.
Под присмотром ангела и Блока
так светло и весело грустить.

Никого на улице промёрзлой,
мокрый снег набился в рукава.
А на небе расцветают звёзды,
и во мне рождаются слова…

* * *
 
Обошла весь город – себя искала,
свою радость прежнюю, юность, дом.
Я их трогала, гладила и ласкала,
а они меня признавали с трудом.
 
Многолюден город, душа пустынна.
Всё тонуло в каком-то нездешнем сне...
Я скользила в лужах, под ветром стыла
и искала свой прошлогодний снег.
 
Увязала в улицах и уликах,
и следы находила твои везде...
Годовщину нашей скамейки в Липках
я отметила молча, на ней посидев.
 
И проведала ту батарею в подъезде,
у которой грелись в морозный день, –
мы тогда ещё даже не были вместе,
но ходила всюду с тобой как тень.
 
Я нажала – и сразу открылась дверца,
и в душе запели свирель и фагот...
Ибо надо чем-то отапливать сердце,
чтоб оно не замёрзло в холодный год.

***

Те года, что прошли без тебя — не считаются,
ведь я ими почти не жила.
Жизнь меж небом-землёю бесцельно болтается,
вспоминая, как некогда шла.

Как мы шли по окраинным улицам узеньким,
а вослед расцветали цветы,
и пейзажи казались застывшею музыкой,
и огни были так золоты…

Эти улицы, что растворяются в сумерках,
и уже никому не слышны,
для меня до сих пор не погасли, не умерли
и звучат как хорал тишины.

Если где-то прохожий замрёт завороженно,
наземь выронив связку ключей –
это он вдруг услышит те отзвуки прошлого
и увидит мерцанье лучей.

До него донесётся далёкое зарево,
языка позабытого пыл,
на котором когда-то он сам разговаривал
и ещё до конца не забыл.

***

Я ищу предлог уйти из дома –
на себя взглянуть издалека,
побродить по тропам незнакомым,
наблюдать, как меркнут облака,

подбирать обрывки разговоров,
взглядов, силуэтов (этот — мой!),
чувствуя себя каким-то вором,
крохобором с нищею сумой.

Никому не видимые ранки
напитают тайное словцо.
Как прекрасно то, что на изнанке,
и бесстрастно то, что налицо.

Как правдивы и понятны речи
облаков, дождей и мотыльков...
Я иду, иду себе навстречу,
удаляясь в глубину веков.

Буду я убийцей и героем,
но сегодня, под сердечный вой
глубоко в земле сырой зарою
свой секретик, маленький, живой.

***

Вам выходить? – Меня спросили.
Нет, мне попозже, не теперь.
Мне кажется, что я осилю
свой путь бесчасья и потерь.

Что мне Мальдивы и Гавайи,
и очарованная даль?
Запрыгнув в лодочку трамвая,
я уплываю в никудаль.

Я буду ехать вечно, вечно,
чтобы с катушек не сойти,
до остановки бесконечной,
до нескончания пути.

И сквозь ночей моих кромешность
сигналить будут вновь и вновь
и неисчерпанная нежность,
и неушедшая любовь.

Я буду ехать мимо, мимо,
на билетёра уповать,
и имена своих любимых
названьям улиц раздавать.