Скверик

        Летний день. Приветливый; лоснящийся, как обычно. Птички щебечут. Блаженным и пышным, малахитовым куполом надет наш небольшой городок в этот сезон.
        И наш скверик был особенным: на нём собирались все знакомые, все приятели. Все друг друга знали, как в семье. Он – скверик – долгой полоской тянулся меж каштанов; а вечерами, освещённый фонарным отблеском лимонного полосатого света, – полосатого, оттого что стремился поиграть с каждым листиком, с каждой веткой, подчёркивая их, которые спорили с ним своими спокойными тенями, – он создавал афоризм загадочности и аллегорию чего-то волшебного.
        Но сегодня было так жарко, что, казалось, падает Солнце. Тротуары вяли и чахли в испарениях. А на скамейках нашего скверика по-прежнему располагались все знакомые: в живительной тени кто-то читал газетку, кто-то играл в шашки, кто-то беседовал; а один плотный и добродушный мужчина так аппетитно уплетал пирожок, бережливо собирая крошки в ладонь и отправляя их в рот, что хотелось присесть рядом и вместе с ним съесть свою тарталетку с рисовым кремом, заведя будничную беседу.
        ...Эх, если бы не одна известная нам всем особа, появившаяся у дальнего входа в наш скверик. Издалека посмотреть слепому – богиня! чуть ближе подойти очкарику – испуг! На ней было замшевое тёмно-синее платьице, окроплённое бусинками, напоминающими морские жемчужины; поверх платья шёлковая юбка бордового цвета; на плечах – сумочки от известных брендов: на левой висела миланская кросс-боди, кажется, а на правой –  из пудровой кожи от таллинских производителей; на голове шляпка с такими краями, что хоть огурцов с них поесть; а на носу чёрные очки размером с пол-лица. И за спиной чемодан со сломанным колёсиком.
        Дамочка остановилась у входа в скверик, осматривая его, как свои владения, вправо-влево. – И тишина. Даже птички замолкли. Один лишь короткий, но раскатистый храп в ответ на её присутствие хлопком взорвался от мужчины, одетого в майку-болтушку и опрокинувшегося на спинку скамейки руками, на которой он дремал.
        И дамочка пошла, произнеся «здравтсвуйте».
        В ответ мужчина по левой её руки на скамейке, читающий газетку, ответил «привет», не обращая на неё никакого внимания, и вздымая плечами, чтобы не рассмеяться в голос; улыбался: будем надеяться, что в газете он нашёл юмористический раздел.
        Дамочка пошла. На своих каблучках. Высота у них была, скажем, не соответствующая ни моде, ни фигуре: одна нога ломилась влево, вторая хулиганила куда-то вправо. – В общем, чуть не села, но пошла. Затем сплюнула, и – как даст пяткой о тротуар! и шпилька на туфле правой ноги отлетела.
        Подняла её, и пробубнила для себя – но так, чтобы отдыхающие слышали:
        – Ничего, слуги приклеят обратно, – сказала, засовывая каблук в левую сумочку.
        Так и продолжила топать, стуча одним каблуком.
        Дошла, как ей казалось, до близких знакомых.
        – Из Дубая, наверно, – прикрыв ладонью рот, сообщила женщина приятельнице по скамейке, заулыбавшись. – И прямиком сюда.
        – Да брось ты! – ответила вторая. – Из Мюнхена она, из Мюнхена! Потише, а то сплетничаем, скажет.
        – Здравствуйте! – велеречиво произнесла дамочка в шляпке, которая лежала на ней, как рубероид.
        – Привет, привет, деточка, – участливо ответили пенсионерки.
        – А я из Токио – сегодня и приехала. Устала! ужас. Заказала такси премиум-класса, жёлтое такое...
        – Может, маршрутка? – вставила, помогая, первая женщина.
        – Заткнись! На поездах не могу, там одни плебеи ездят. Только такси! И тот еле вёз. Адвокатам своим расскажу – лицензии лишится!
        Пока бабульки смеялись про себя, дамочка корпусом тела отвернулась от них, мол, чтоб не видели, и достала из сумочки, которая висела на правом плече, чекушку с рюмкой, – хлоп! и пригубила, придержав шляпку, чтобы та не упала.
        – Вы же знаете – мой папа большой человек... – только открыла рот.
        – Знаем, – перебил мужчина, до этого мерно отгадывавший кроссворд на скамейке напротив двух бабушек. – Слышал, твоя мачеха его худеть заставила. То-то понятно, почему не появляется.
        – Заткнись! – остервенело заявила дамочка в шляпке с чемоданом. Корпусом тела отвернулась, снова достала чекушку из сумочки из Милана рюмку, и пригубила. – Мои адвокаты за твои слова тебя уничтожат! Мой папа не так прост, и я не так проста! Со мной связываться себе дороже! Я умею за себя постоять! И права та твоя возлюбленная, которая тебя бросила! Я тебя уничтожу!
        Шляпка с девушки упала. Показалась немытая ржавчина её волос, собравшихся местами в комки, которые слиплись то ли от краски, то ли от пота.
        – Завтра я вообще в Торонто еду, в Майорку, в Сингапур, Прованс! У меня сложный день! встреча с важными людьми! Отдых, коктейли! А вы тут кто? – Последнее она произнесла, почти поперхнувшись. – На лавках своих. А ещё рожать мне! После завтра, в пять утра. Устала! Шесть раз за неделю! И ещё сына рожу. – Теперь она обратилась к женщинам на первой лавке. – Вам, старухи, такого не пережить! А я смогла. И теперь имею право путешествовать, куда захочу!
        – Колёсико только на чемодане почини.
        Дамочка отдыхающих послала.
        – Может, изоленту дать? – произнес мужчина, отгадывающий кроссворд.
        – Дай сигаретку, а? – попросила.
        – А ты знаешь, для кого самая страшная казнь за всю историю человечества? Для сигаретки: сначала поджигают голову, а затем дуют через задницу, чтобы голова не погасла. Топай.
        Дамочка отдыхающих послала ещё раз. Как полагается. И пошла, стуча одним каблуком, который подламывал её левую ногу то вправо, то влево. Чуть не села опять. Но с рук свой чемодан не отпустила ни разу. Остановилась, допила чекушку, вытравила благородную отрыжку, и потопала.
        До дома барышня добралась уже к вечеру – с кем поздоровалась, с кем поругалась, а затем и извинилась, и забыла. На другой день задумала такое же путешествие... Но дома, в бараке, в своей комнатке она присела на табуретку к столику у окна, и стала пересчитывать копейки с пенсии дедушки, чтобы купить новое кольцо за двести рублей с тем, чтобы им похвастаться на нашем скверике.

_____________________
        Мораль басни такова: создавая планку для уморы, не становитесь уморой сами.