Корень и тлен

В усадьбе спит огонь. Свеча слезится салом,
и воск, как пот земли, застыл на рыхлых щах.
Я вижу истину не в круге зазерцальном,
а в плотном веществе, в натруженных плащах.
Здесь мысль — не фосфором, а мякотью черешни
расплющена о нёб запёкшийся язык.
Мы все — не всадники, мы — лошади, и внешний
нам правит седоком, и круп наш — напрямик
ведёт в овраг, где гниль и спутанные гривы,
где вьюнок вклещился в тележную ось.
Мне страшен тот, кто свят и сыт одновременно, —
чей ком гостии нам в гортань вбивает гвоздь.

Пойми: непротивленье — это сжатие мышцы,
когда кулак разжат, но дух в нём — чугун.
То — не смиренье рыб, забившихся в ковшице,
то — сгусток сил, меняющих канун.
Я видел пляску баб, икону в сорном хлеве
и в брюхе у волчицы пел и плакал свет.
Там не было святош в сияющем напеве,
а только жаркий стыд и череда примет,
что жизнь — не дымка грёз, а корпускула пота,
стекающая с мышц, раздавленных ярмом.
И смерть — не старушонка с острою работой,
а ласковый мужик, крестящий чернозём.

Вон, слышишь хруст? То лёд истории ломает
хребты империям. Но в хрусте том — зерно.
И барыня, что шёлком веки поднимает,
сгниёт, как все, и станет в почве всё равно.
Но вечен только труд — сгибание колена
пред пахотой, когда за плугом — белый пар.
Иной монах рубил перстом не вены — тлена
он отсекал куски; а ныне — всё загар,
да ряса шёлковая, да перстни в самоцветах,
да проповедь о том, что нищета — сестра…
Я — Лев, рыкающий от боли состраданья,
я — зеркало, что бьют, чтоб видеть лик в кусках.
Мне душно в мудрости, мне тесно в одеянье,
я — голый человек на склизких облаках.

Любовь? Не вздохи душ, а раздвиженье тканей,
когда сознанье — клин, входящий в плоть и в грязь.
В ней нет мелодии, есть гул глухих рыданий
и та единственная, страшная, как князь,
минута ясности, где мы равны скотине,
но выше ангелов, постигнув смерть до дна.
Я не из тех, кто врёт с иконою в витрине,
я — ком, влачащий в мякине
свой одинокий путь. И вся моя вина —
что я хотел постичь закон травы и тлена,
и, задохнувшись, вбил свой посох в колею.
Мы все уйдём. Пройдёт и эта кантилена.
Но я живую жизнь, как лаву, познаю.