Кровная месть

ЧАСТЬ — 1: "ПИСЬМО"

Не так давно, каких—то  восемь
Десятков лет и год назад,
Письмо, отправленное в осень,
Пришло в озябший Ленинград.

Его, под грохот канонады,
Принёс военный почтальон,
—Полгода шло из-за блокады—
Сказал...  и удалился он...

Конверт, продрогшими  руками,
Открыл поспешно адресат,
Не евший, чуть ли не веками,
Ни разу досыта — солдат.

И... торопливо очень-очень,
Листок бумаги разложив,
Прочёл, родной до боли, почерк:
"Надеюсь, ты здоров и... жив!..

Послушай, сын, я так устала!!..
От жизни... смерти... от всего...
Второго августа не стало...
Не стало... брата... твоего...

Его...  по вечеру... случайно.
Машиной, Зорик, насмерть сбил,
Я знаю, как тебе печально,
И как  Мамеда ты любил!..

Когда вернёшься, тоже  знаю,
Отправишься Анзору мстить.
Прошу, и просто — заклинаю,
Ради меня — его простить.

Но если мало —  ради Бога!..
Не надо крови, мальчик мой,
Её и так ужасно много,
Треклятой пролито войной.

А ваш отец, посреди ночи,
По завершенью похорон,
Шепнул:"Похолодало очень"...
И тихо канул в вечный сон...

Я тоже... вроде... умираю...
Навряд ли свидимся ещё,
Но благо смерть не выбирают,
И у неё бесстрастный счёт.

Как прочитаешь, маме тут же
Не мстить за брата обещай...
Мне с каждым мигом только хуже...
Храни тебя Аллах!.. Прощай!"...—

Солёные кристаллы влаги
Затмили разум и глаза...
Обрушились на лист бумаги
Осколки неба... и... слеза...

Сюжеты в памяти предстали,
Из юношеских, мирных лет,
Вопрос от мамы — Вы устали?—
Слова Мамеда — Вовсе нет!..

Нам — близнецам, по воле Бога
Всего ниспосланно  вдвойне,
Ума — у брата слишком много,
А сила — вся досталась мне.

И потому я, за работой,
Люблю избытки сил лихих
Утихомиривать, а "кто-то",
Слагать поэмы и стихи...—

И мать ему, с тревогой в тоне,
Присущей только матерям
—Сынок, ты перегрелся что ли?
Или рассудок потерял?..

Бросай сейчас же бредни эти,
Глотни воды прохладной, на...—
И как Мурад смеясь ответил
—Да ты не слушай его, ма...

Покамест вы не появились
«Силач» в тени считал ворон
— Чего там оба развалились?..
Уже садится солнце  вон!..

Вставайте и за дело бойко,
Часок—другой — и дню конец! —
Их полдник, окриком с пригорка,
Прервал со строгостью отец.

Смиренно прибирая скатерть,
«Силач», легонько пнув ногой,
Шепнул «поэту» — Ух, предатель!—
«Поэт» хихикнул — Сам такой!..—

Полжизни с этого момента
Промчалось будто миг один,
А память, словно кинолента,
Крутила множество картин.

Домой дорога в тот же вечер,
Поверх люцерны, на арбе...
А дома, взяв огарок свечки,
И прислонясь к печной трубе,

Внимая бытовой беседе
Родителей, в двери сеней,
Писал при сумеречном свете
Сонет пророческий,  для "ней":

"Я обязательно вернусь!..
Тебя увижу...  улыбнусь...
И ты, наверное, дождешься,
И может, тоже улыбнёшься,

Вернусь к исходу января,
И твой браслет из янтаря,
Исторгнет несказанный свет.
Под осень либо по весне,

Через пространства и года...
Утраты, тяготы, тревоги...
Минуя горы, города...
Леса, равнины и дороги...

Воскресну, выживу, дорвусь,
Но обязательно вернусь!"...

И... где они стояли как—то,
Разинув изумлённо рты,
В подножье стен кинотеатра,
С афишами кинокартин.

Отец, со стороны подкравшись,
Заметил их забавный вид,
И обратился  рассмеявшись:
"Небось хотели бы пойти?"...

Затараторили  мальчишки:
( Лет по двенадцать было им,
А папе  эдак сорок с лишним )
"Хотим мы дада!* Да, хотим!"...

Звеня в кармане, перед кассой,
Монет достаточно едва,
Набрал и отчеканил басом,
Отец — кассиру : "Дайте—два"...

И вот они вдвоём проходят,
В открытый нараспашку створ,
Места, не без труда, находят,
И соцерцают  волшебство...

Верхом Чапаев  шёл  в атаке,
Оружье над собой держа,
Под восклицанья в полумраке:
"Хажа Мурад!.. Мамед, хажа!"*

Из зала  реплики звучали:
"Эй, "чурки"!.. Тише там, ау!..";
"По-человечьи хоть кричали б!";
И:  "Чемодан—вокзал—аул!"...

Ещё — декабрь. Сорок первый.
Трещал огонь в часу восьмом.
Кипела ярость, рвались нервы..
"Она"...  отправила... письмо :

"Мурад, мне даже неизвестно,
Как будет правильней начать,
Но напишу предельно честно,
Не надо только, отвечать!..

Ты покорял меня стихами,
Что было, то уже прошло.
Вчера ходила к вашей маме,
Передаёт — Всё хорошо!..—

Хотела сообщить , что скоро,
Не надо  отвечать, прошу!
Мурад, я замуж за Анзора
Через  неделю  выхожу.

Но сберегу во мраке сердца,
Твою пророческую речь"...
Не дочитав, окрылась дверца,
Письмо плашмя упало в печь.

А угол, где оно  сгорело,
Пронзал налитый кровью взор.
И вдруг, зловеще, прошипело
Из глубины души — Анзор!.. —

ЧАСТЬ — 2: "ТИШИНА"

Собачий лай и запах дыма.
Нависли тучи над аулом.
Мычит голодная скотина.
Гудит река единым гулом.

На фоне сопок и опушки,
Из предрассветного тумана,
Горит квадрат окна избушки,
Так поздно, а точнее — рано.

На подоконнике лампада,
От сквозняка трясётся пламень.
И слышится— Ну, хватит, правда.
Ты вроде здесь, но ты не с нами.

Лежишь который месяц трупом
И угасаешь, а в моментах,
Мне предоставляется, как будто,
Ты умер в августе с Мамедом.

Поговори со мной немного,
Нам не хватает тебя очень.
Не хочешь жить? Но ради Бога,
Подумал бы о нашей доче...

Повсюду нищета с разрухой,
Людей хоронят беспрестанно,
И если верить разным слухам,
Нас вышлют в степи Казахстана.

Мне виделся не так давно,
Во сне,  кроваво-красный путь,
Присядь, поговори со мной.
Скажи уже хоть что—нибудь!

—Ну "что-нибудь"— молниеносно,
Но глухо прозвучал  ответ.
—Да перестань, давай серьёзно,
Здесь ничего смешного нет... —

Замолвил женский голос снова,
С обиды нотками в словах.
—Девятый день без остановок,
Болит несносно  голова.

Позавчера, от этой боли,
Забыла обо всём на свете,
И машинально, поневоле,
Чуть не явилась к тёте Свете .

—И что сказала б — перебил
Мужчина в ироничном тоне
—"Мамеда мой супруг убил,
А Вы меня лечите", что ли?..

—Да я, вообще—то, не о том,
Но даже если бы сказала,
Мне тётя Света, ни за что
И никогда не отказала б...

А потому ходить не стала,
Ведь и сама она болеет —
И выдохнув совсем устало
—И не оправится скорее —

Погас очаг и тишь зависла,
Непогрешимая настолько,
Что через стены было слышно,
Мотив реки и песню волка.

Мужчина тяжко встал с паласа,
Пройдя к окошку сел за стол,
Сидел безмолвно четверть часа
И начал вот какой глагол:

— Мы все, неподалёку жили,
Мурад с Мамедом,  я,  и... ты.
И с самых ранних лет дружили,
Имели общие мечты.

Нерасторгаемо держались
Друг-друга, фибрами души,
А я... всего... и всех... лишил...—
Вода блеснула, веки сжались.

Скрывая капельки на коже,
Он отвернулся... и... затих
Затем, смахнул украдкой их,
Задул лампаду и продолжил

—Я возвращался, как всегда
—С гружённым кузовом, домой.
И путь не освещало мой,
Ничто, ни месяц ни звезда.

Светила, тоже — кое-как,
Одна-единственная фара,
И, запотевшая от жара,
Скользила на руле рука.

По телу пробежала дрожь
Вослед за этим, от озноба.
Предательски полился дождь,
Я в темень вглядывался в оба.

И будто бы из-под земли,
Предстал  какой-то силуэт,
Буквально в паре метров... и...
О да!.. И это был Мамед!

От неожиданности сей,
Меня на миг покинул разум,
И приложившись силой  всей,
Я, вместо тормоза, по газу,

Под дикий рёв мотора снёс
Соседа, друга, сына, брата,
И эту — точку невозврата,
Пересекли все шесть колёс.

А позади остался — вот
Какой неумолимый, ужас :
Низвергнул гром небесный свод,
Свет молний отразился в лужах.

Подсвечивая в колее,
Напару с просыревшим грунтом,
Кроваво-красный, длинный след,
Как и в твоём недавнем сне.

Из-под  подошв ушла земля,
Покачиваясь то и  дело,
И рухнул рядом оземь я,
С  тем, что недавно было телом.

А дальше — знаешь всё сама,
Не пережив такое горе
Отец Мамеда умер вскоре,
"Беда приходит не одна"...

И после этого всего,
Я должен быть спокоен, да?..
Лучше б меня, вместо него,
Убили сотню раз тогда!..—

Он погрузился в мысли вновь,
И молча вспомнил про поэта,
Однако, больше тысяч слов,
Безмолвие сказало это.

Сказало — Просто продержись,
До появления Мурада,
Вразрез всему, за эту жизнь.
Тебе не хочется, а — надо!..

Который всё тебе простит,
Но только не убийство брата!
И, безусловно  отомстит,
По возвращении обратно...

А помнишь рукавицы  вам,
Их мама спицами связала?
Ей было ровно тридцать два,
Вам, по одинадцать—сказало

— Ну а теперь ей  сорок пять,
Но выглядит  "а-ля старуха",
И, как ни горько то принять,
Твоя и только, в том заслуга.

У горцев  колкости в таких
Серьёзных темах неуместны,
Но  кто , скажи, из вас двоих,
Оставил друга без невесты?—

Размеренно за горизонт
Спустилась полная луна.
Уже молчали вместе — он,
 "Она", очаг, и тишина.

Предчувствуя, что не сумеет,
И улыбнуться больше впредь
(Ему всего-всего сильнее,
Хотелось, просто, умереть!..)

Такая промелькнула мысль
В его поверженном уме...
— Мурад, братишка, ну вернись,
На радость матери и... мне...—

Когда снаружи, зыбкий скрип
Калитки, в паре с хрустом снега,
Услышал, и к стеклу приник
Убийца друга и соседа.

Легонько шторку отодвинув
Он присмотрелся в полутьму,
—Идём, Анзор, копать могилу —
Сказали... из неё... ему ...

Часть — 3: ДИАЛОГ

Представь себе такие виды:
Кварталы Северной столицы,
Летают в небе Мессершмитты,
Немецкие, стальные птицы .

А из пернатых, только стаи
Ворон  бесстыже-ожирелых,
Усопшие лежат местами,
Как валуны, тверды и серы.

Ревёт худющая старуха
Неистово, над детским телом,
Но до неё, и друг до друга,
Прохожим нету вовсе дела.

Позёмка лёгкая вихрится
По окочурившейся тверди,
Живёт культурная столица
В объятиях  войны и смерти.

Не евший, чуть ли не веками,
Ни разу досыта, солдат,
Идёт широкими шагами,
Куда-то, через этот ад.

Как жаворонок — поутру,
Шинель, на ледяном ветру,
Колеблется подобно стягу,
И завершает свой маршрут,

За дверью комиссариата,
Куда, сказав — Уйди долой
С дороги! (часовому) Надо!—
Ворвался, как к себе домой.

Потом, пройдя  по коридору,
Вошёл без стука в  кабинет,
И тут, открылся, его взору,
Компактный, утренний банкет.

Хмельная пара офицеров,
Что восседала  за столом,
На миг короткий обомлела,
Как только появился он...

— Картина Репина "Не ждали"! —
Придя в себя один из них
Промолвил, и захохотали,
Закинув головы, они...

— Явление Христа народу!.. —
Решив веселье поддержать,
Добавил он оскалив морду...
И оба стали дальше ржать.

Солдат взглянул на одного,
А после глянул на второго,
От взглядов пристальных его,
Оцепенела пара снова.

Неловкую нарушил тишь,
Комбат с огромными усами
— Что, дорогой, в двери стоишь?
Присаживайся, выпей с нами! —

Безусый комиссар, с сарказмом
— Нет, Капанадзе, он не пьёт!
А повернись спиной, и в нас он,
За душу милую пальнёт!

Перед тобой стоит живой
Пример поэта-анархиста,
Враждебный, безо всяких мер,
И к коммунистам и к царистам.

Который по вине своих
Антисоветских разговоров,
Четыре года в рядовых,
И странно, что среди живых...

Чего молчишь, или не хочешь
Мне дать какой-нибудь ответ?..
—Всего-то жду пока закончишь
Нести свой, алкогольный бред!

Причём, весьма правдивый, но...
Не соглашусь с тобой в одном...
Чеченцы не стреляют в спину!
У нас это запрещено!..—

С презрения волной в глазах
Мятежный рядовой сказал,
На что, как-будто дара речи
Лишился пьяный комиссар.

Комбат вернулся в диалог,
—Да подойди сюда, сынок!
Не пьёшь, и хорошо, горжусь!
Ведь я тебе в отцы гожусь!..

Люблю стихи с далёких лет.
Ну,  что — наш молодой поэт,
Прочтёшь мне что-нибудь своё?..
( Мурад ответил кратко — нет! )

Мы тут сглупили слегонца,
Смешали водки и винца,
И потому нас развезло...
Поистине — спиртное — зло!..

Но я тебе, мой горский брат,
Свидетель Бог, чертовски рад!..
Присаживайся и поешь!..
Потом поведай, что да как —

Поэт ни слова не издал,
А только хладнокровно ждал...
Но комиссар "сострил" и здесь
— Свинину тоже он не ест! —

Грузин взорвался в тот же миг
— Заткнись ты, Саныч, наконец!
Позволь заметить — это ты,
С порога стал над ним шутить. —

Тут Саныч отодвинул стул,
Поцокал языком, вздохнул,
Прошёлся несколько шагов,
И разразился градом слов

— Ах вот ты, Капанадзе, как !
Кавказец встретил земляка.
Его, уж если хочешь знать,
Давно пора бы расстрелять!

Такого, год тому назад
Нагородил твой "горский брат",
Что Сталин всё это зачал
В союзе с Гитлером, кричал...

И за него тогда стоял
Горой несокрушимой я ! —
Мурад озвучил мысли вслух
— Не приукрашивай, паяс! —

"Оратор" тщетно сделал вид,
Что не услышал, чуть притих,
Поправил нервно воротник,
И вновь заговорил : "Смотри,

Как он меня благодарит,
Без спроса входит и хамит,
Высмеивает напоказ,
Устав, отечество и нас,

Годящихся ему в отцы!..
Что правильно подметил ты.
Или в горах, изволь сказать,
Не учат старших уважать? —

Солдат включился — Комиссар,
Довольно разводить базар,

В апофеоз голодомора,
Сидишь и водку с салом жрёшь!
И  уважения какого,
И от кого ты, нагло, ждёшь?..

Но мне, признаться вам, сейчас
Не до уставов или вас,
У меня мама умирает,
Узнал  вчера в вечерний час.

Просил бы отпустить домой,
Ты, как-никак, куратор мой,
Мне срочно надо дома быть!
Клянусь Аллахом — не забыть!

— Ого!.. Вот это поворот!..—
Коварно ощетинив рот,
Не унимался  командир
—Да что же с этими людьми!?..

А я-то думал тут... а он,
Пришёл, по сути, на поклон...—
Грузин не выдержал опять
— Не лез бы, Саныч, на рожон !

Не слышал?.. Умирает мать!..
А ты злорадствуешь, и как,
Прикажешь это понимать?!..
— Не надо понимать никак!

Во первых, я тут — командир!
Так уважайте мой мундир!
И надо, прежде чем входить,
Себя в порядок приводить!..

Любой солдат, и млад и стар,
Обязан соблюдать устав,
Пусть распыляет свою спесь
Перед другими, и не здесь.

Я офицер, в конце концов!...—
Сказал он, с гордостью в лице,
Вердикт солдата был таков...
—Ты сука, а не офицер!..—

Схватился тот за пистолет...
Грузин привстал — А ну, сидеть! —
Направив  Маузера ствол,
Прикрикнул Саныч на него.

Затем, к  Мураду подойдя,
И вдоль ствола в глаза глядя,
—Да я тебя в "губе" сгною—
Сквозь зубы процедил — Твою...—

Но не успел договорить,
Сгруппировав мгновенно прыть,
Поэт, как тигр, подскочил,
И знатного "леща" втащил.

Качнулся пьяный  комиссар,
Едва полкруга, описал,
Перевалился через стул,
Икнул два раза...  и... уснул...

Часть — 4: В "ГУБЕ"

Речной поток под ледяным покровом,
Уходит вдаль неслышен и незрим,
Представленный в минувшей части город,
Сурово возвышается над ним.

Перепрофилировавшись в госпиталь,
( По существу — в огромный лазарет
С эпитетами свойственными хосписам )
Виднеется Юсуповский дворец

На берегу, разрушенный местами,
Впоследствии трудов огня и стали,
С оконными проёмами — без — окон,
Но — с — песком набитыми, мешками.

Эхо, из палат звучащих  оров,
( Громче них  вы слышали едва ли... )
Слышится в потёмках коридоров,
Во дворе,  а главное — в подвале.

Том самом,  сто и десять зим  назад,
Высокопоставленные люди
"Аристократично" убивали,
Знахаря с фамилией Распутин.

А теперь, ( Точней сказать — тогда,
В период повествуемых  событий )
На полу, грунтовая грунтовая вода,
Подмыла терракотовые плиты.

В неравном браке быта и культуры,
Пылятся вместе — пианино, швабры,
Виолончель, лопаты и скульптуры,
Картины, грабли, вёдра, канделябры.

Всё и всюду нагромождено,
Да так, что негде яблоку упасть,
Но всё же, "под раздачу" не попасть,
Сумело помещение одно.

С чудаковатым прозвищем  — "Губа",
( То бишь — изолятор штрафников )
Сочащаяся,  сточная труба,
Проходит в аккурат под потолком,

Невыносимый источая смрад.
А голые, двухъярусные нары,
Тянутся вокруг  — за рядом — ряд,
Впритирку — как в народе говорят.

На одной-единственной из них,
Лежит недвижно — одинокий узник,
И надзиратель тоже — лишь один,
Что нехарактерно для кутузки...

Лязгнула задвижка на двери,
Следом прозвучало — Бибулатов!..
Как ты, нохчи?  Тут к тебе пришли!..
— Кто там? — Да представился комбатом —

В камеру шагнул поздней немного,
Человек с огромными усами,
Но остановившись близ порога,
Привыкая к темени глазами,

Выдал — Может выйдем в коридор?..
Тут  вонища, "Чтобы её леший"!.. —
А в ответ — Дыши — услышал — ртом,
Запах будет чувствоваться меньше!..

— Шутишь?.. Это очень хорошо!..
Узнаёшь небось, мой горский брат?..
Слава Богу, вовремя нашёл!..
Завтра мне домой — сказал комбат.

— Узнаю, да только не пойму,
Эпизод о поиске твоём,
Когда вы,  как видно по всему,
Упекли меня сюда... вдвоём...—

На такой ответ из темноты,
Подойдя поближе, посетитель,
Начал — А теперь послушай — ты!
Не перебивай, ради святых!..

Ни при чём — ни я, ни комиссар,
Что тебя закрыли в этом месте,
Я...  хотя ты был неправ и сам,
Всех собак на Саныча повесил.

Это в прошлом и плевать сейчас,
Кто там был и не был виноват...
Важно только, что.... уже.. приказ...
Всех вайнахов — дан — арестовать!

А тебя,  как буйного субъекта,
Отсекли от остальных заранее,
В месте неизвестном спрятав этом,
Чтоб не мог и думать про восстание.

Очень скоро в Казахстан сошлют
Каждого чеченца с ингушом...
Не перебивай, Мурад, прошу!
Дай договорить!..  Ведь я пришёл,

С искренним желанием помочь.
У меня  за сыном особиста,
Замужем единственная дочь,
Он — всё быстро сделает, и чисто...

Поменяет пару-тройку слов
И национальность в документах,
Мы рискуем сами — "Будь здоров!",
В искреннем намерении этом..—

Замолчал грузин, и арестант
Глядя немигающе куда-то
Очень далеко, сказал — Комбат!..
А зачем — тебе, всё это надо?.. —

Тот ответил, сев к нему на нары
— Объяснить так сразу, не берусь,
Но меня одолевает грусть,
О твоей... раздумывая... маме...

— Если так, то лучше помоги,
Мне домой добраться поскорей,
Пусть в цепях, пускай на миг один,
Только бы успеть проститься с ней —

После этих слов от рядового
Гость ночной спросил меняя тему
— Я понять хотел опять и снова,
Но не смог понять одну дилемму...

— Это из-за брата-близнеца...
(Перебил поэт)  который рвался,
В бой! И от меня и от отца,
Втайне в добровольцы записался.

Видя, что Мамед неудержим,
Я, как говорится в поговорке:
"Раз, пресечь не можешь — поддержи!"
И решил поехать вместе с ним.

А затем, мой близкий друг — Бекхан,
Что отпетым пацифистом был,
Присоединился, тоже, к нам!..
Как-то так. Прости,  что перебил!..

— То есть они  в Питере сейчас?..
— Год назад на мине подорвались.
Фриц на тропке закопал фугас,
Так судьба и разделила нас...

Напрочь оторвало ногу брата,
А Бекхан лишился пальцев кисти,
Я на нашу Родину обратно,
Их отправил по "дороге жизни"...

— Слава Богу! — проронил грузин —
Хоть живой, а значит ваша мама
Будет находиться рядом с ним... —
Узник из нагрудного кармана,

Вынул трижды сложенный листок,
И, впихнул буквально, гостю в руку.
Крикнул гость дежурному — Браток,
Можешь дать фонарь мне на минутку? —

Вскоре был фонарик  у него,
Развернув письмо, комбат прищурясь
Прочитал внимательно его,
И — Не обещаю ничего!..

Сделаю — сказал — если смогу...
Да на всё, Мурад, Господня воля!..
Трудная тебе досталась доля,
Что не пожелаешь и врагу.

Но не мне чеченца поучать,
Правилам и нормам  кровной мести,
Только знай — умение прощать,
Титульная добродетель чести.

Проживёшь на белом свете с наше,
И умеришь свой строптивый пыл,
Кстати, с Нурадиловым Ханпашей,
Я, в его бою последнем, был.

Тоже, как и твой близнец Мамед...
Впрочем, это долгая история,
Уходить пора, пожалуй, мне,
Передам тебе лекарства вскоре я.

"Вы" — поэт, болеете ужасно,
Видно, и "к гадалке не ходи",
Как и то, что испытаний масса,
Поджидает "Вас", и впереди...

Всё, пойду! — он выдохнул вставая —
Ради Бога, только не вставай!
Ненавижу долгие прощания!
Если что, я — Амиран!.. Давай!..

— Амиран, огромное спасибо! —
Бросил ему следом  арестант,
Под мотив болезненного хрипа,
Когда тот,  шагать на выход, стал.

— Не за что пока что, стихотворец! —
Уходя, сказал усатый  горец
Но остановил внезапно, свой
Шаг... услышав это, за спиной:

"Пылал пожар и пушки грохотали,
Перемешались тьма, туман и дым,
Имперские отряды осаждали
Чеченское селение — Алды.

На зов имама воины Мансура,
Восставшие презрев и смерть и страх,
Читая нараспев корана суру
Повернули врагов в позорный  крах.

Урус понёс огромные  потери,
Спасаясь — в Сунже сотни потонули,
Убит их предводитель — Де Пиери
Петлёй, а не кинжалом или пулей.

Сражался в том бою подобно волку,
Грузинский адъютант — Багратион,
Но глядя отступающим вдогонку,
Израненный — один остался он.

Ушурма, созерцая ту картину,
Отдал приказ:"Не медля передать!..
Я вижу настоящего мужчину,
Не унижать, не бить, не убивать!".

Был княжеского рода этот  пленник,
Для выкупа, с громадной суммой денег,
Его отец прислал гонцов к имаму,
Велели им прийти на дальний берег.

Бинтами перевязанный заложник,
Был в лодку, с осторожностью, уложен,
Огнями факелов встречали князя,
Его отдав, отплыло судно... сразу...

Не ожидав такого поворота
—А деньги?— удивлённо крикнул кто-то.
Сквозь шум речной воды, невдалеке,
Откликнулись  на нахском языке...

Все повернулись к толмачу лицом,
Поняв без слов, чего от него ждут,
Он перевёл — Чеченцы храбрецов
— Не покупают и — не продают!"...



Продолжение следует...