Заре навстречу

Объединил несколько стихотворений в один цикл. Кажется, что тема закончена.

                ЗАРЕ НАВСТРЕЧУ

ХХ ВЕК НАЧИНАЕТСЯ

                «Та страна, что могла быть раем,
                Стала логовищем огня…»
                Н. Гумилёв

Ещё поэт не грезит словом,
Но взгляд его горяч и юн
(Мальчишку дразнят рыболовом),
И спит в нём скиф, и дремлет гунн.
Его волнует свет в окошке,
Где звёзды светятся в полях,
Как сладок мёд на чайной ложке
И рёв летящего шмеля.               

Но в облака закинув снасти,
Ещё не хочет знать малец,
Как хороша на ощупь Настя,
Каков ещё он не подлец,
Что серп на небе звёзды скосит,
И звёзды скатятся в траву,
Кресты качнутся на погосте,
И замычит телок в хлеву.
А утром брат пойдёт на брата:
Захочет так однажды царь.
Шинелька будет грубовата,
Под ней дрожащей станет тварь.
Не всякой твари хватит пары
На Миллионной и Тверской.
Не всех дотащат санитары
Испить водицы неживой.

Живой воды не хватит в строчках.
Тепла не хватит в пальцах рук.
Поэт в альбом поставит точку
Одной из Настиных подруг.
Одной из двух, из трёх… Эпоха
Умрёт на кончике пера,
Пока чернила не просохли,
И жизнь пошла не за царя.

2020; 17.06.2026


ВЗИРАЕТ АНГЕЛ С ВЫСОТЫ

Октябрь семнадцатого года,
Россию тянет к кумачу,
Кому-то равенство - свобода,
Кому-то сабля по плечу.
Кому-то звёзды на погоны,
Ему бы шашку вынуть вон,
Но тишина ещё над Доном,
В туман укрылся Альбион.
Ещё в подвалах Эрмитажа
Грызёт зерно эпохи мышь,
Патруль морского экипажа
Ведёт осмотр дворов и крыш....
А там, на площади дворцовой,
Взирает ангел с высоты
Он тоже жаждет жизни новой,
Но видит окна, в них кресты.
Идёт сквозь них огонь вселенной
Никем непознанной, чужой,
Скрипит Нева, что кровь по венам,
И наполняет город ржой.
Её движение не в силах
Ни Бог, ни гений удержать,
Скрипит Нева в граните стылом
И скрип её острей ножа.
Молчат в Казанском храме боги,
Святые  Спасом на Крови.
И ты застыла на пороге
Со мной столетье разделить.
И вот оно идёт навстречу,
Я слышу звук твоих шагов.
И  есть у нас  как будто вечность,
И нет своих, и нет врагов.



ФЕВРАЛЬ 18-ГО

За окошком только звезды -
и дорога не видна.
Льдом сковало миноносцы,
холод, голод и война.
Немцы прут в замёрзший Питер,
финны точат острый нож.
На столе горит Юпитер,
светит так себе, но всё ж.
Всё же пятая планета,
и на Невском серый дом.
Кони Клодта рвутся к свету,
старый свет идёт на слом,
преломляется в изгибах
гибкой талии твоей.
Я плыву холодной рыбой
по течениям морей.
Берег левый. Берег правый.
Мир народам! Аз воздам!
Крейсер вмёрз у переправы,
но читаю по губам,
как ты шепчешь, словно стонешь,
что немы, не мы рабы.
Чьи-то тени на балконе
и по линиям судьбы
ангел жизни, ангел смерти
спор ведут наперебой,
мел в руке окружность чертит,
их не бойся, ангел мой...
Я с тобой, а там лишь тени,
И над всем над этим Бог,
В Смольном Троцкий, Свердлов, Ленин,
Маяковский, Ивнев, Блок.


НА ДОРОГЕ

                С.П.
               
Дышишь, пишешь – как придётся,
Не придётся – не беда.
В небе видно дно колодца,
В нём погасшая звезда.
К ней дорога,
на дороге
Лишь следы подков и ног
Кто здесь ездит или ходит
Вдалеке от всех дорог?
Кони, бледный или рыжий?
Или красного коня
Ты водил купать по крышам
И смотрели на тебя
Этот город с околотком
И свои крестили лбы?
Посмотри: на старом фото
Над землёй плывут гробы,
Справа – белый, слева – красный
К Богу, к чёрту – кувырком
На страстно;й, а может, стра;стной
Лик истёрся целиком –
Отлобзали, отлюбили,
Отпросили, отмогли,
Их следы давно остыли
И растаяли вдали.
Боже правый, Матерь Божья,
Сыплет снег две сотни лет,
На дороге, битой крошкой,
Виден чёткий чей-то след.
Вот подошвы, вот подковы,
Слева сношенный каблук,
И уже остыло слово,
Мимо брошенное вдруг.

ДРУГАЯ

Екатеринбург, конец июля 1918 года

А я не знал тебя на ощупь...
Изгиб бедра, кошачью стать,
Твою божественную поступь.
Скажи, как с этим умирать?
Как жить , когда тревожат тени
И в самый жаркий полдень лгут,
И берегут свои измены
И Кремль, и Смольный институт?
Но ты живёшь, не изменяя
Весь этот мир, а мир иной
Ты назвала когда-то раем,
А я назвал твоей виной.
Но ты была лишь в том повинна,
Что я с другой делил свой кров,
Постель и сердца половину,
И жар, и пот тревожных снов,
Под горкой дом, подвал расстрельный,
Конвоя острые штыки –
Как стал тяжёлым крест нательный
Душе ожившей вопреки...

Наперекор исходу, слову,
Молитве страстной у свечей,
В которых мир сгорает снова –
Ни твой, ни мой, ни их, ничей.
В нём только кровь – всему мерило:
Любви, надежде и вражде.
Уж в небе тень его остыла
И не найти её нигде.

***
Всё было просто, был обычный день,
И Томаш Дворжек вывел нас на площадь.
Моя душа отбрасывала тень,
Хотелось ей тебя узнать на ощупь.
Такая блажь, но чехи –  мастера:
Стреляют метко и почти не целясь…
Душа бежать рванула со двора,
Чтоб девять дней скитаться на неделе.


ТА ПАПИРОСА

Остров Капри, середина сентября 1918 года

Все помнишь: белый шёлк рубашки,
что может быть для тела краше
на белоснежной простыне
пластом, по-горьковски – на дне?
Дно на двоих – одно теченье,
одно безумное влеченье,
что просто так дано живым,
и папиросы белый дым.

В окне прекрасный остров Капри,
и дух свободы, пусть по капле.
Разрушен древний Карфаген.
Былых измен нетленный тлен
сияет мелочью валюты,
блестит серебряник Иуды,
и камнем падает на дно,
в Европу рубится окно.
И можно мир крушить сплеча,
срывая пятую печать;
И расплести девичьи косы,
и кто потом за это спросит?
Нет больше станций узловых,
во-первых…,впрочем, во-вторых:
идут к востоку эшелоны
и можно снять с себя погоны,
шинельку скинуть и кирзу,
пить виноградную лозу…
И вспоминать под шум прибоя
то скрип кровати, грохот боя,
то бал на праздник во дворце,
и тень сбежавшей на крыльце.

Но вспомнишь, как последний штрих –
ту папиросу на двоих...


ОБЫЧНЫЙ СЮЖЕТ БЫТОВОЙ

                Вместо эпилога

Прорезаются крылья на свет из дремучей души,
И короче становится тень под моими ногами,
И уже не спешу, а куда в этом мире спешить:
На работу с утра и с работы привычно – дворами?
Закольцована жизнь в заколдованный жизненный круг,
И попробуй сойди с богом заданной внешней орбиты –
Это пошло звучит. Но душе снятся море и юг,
Занавеска, окно и в стакане коньяк недопитый:
Неопознанной жизни – обычный сюжет бытовой,
Только тень за спиной и горячее чьё-то дыханье,
И невидимый ангел завис над твоей головой,
И гудок парохода, идущего в порт без названья.
Две войны мировых, три потопа, пожаров не счесть;
Три струны, три аккорда и образ Луны над Монмартром.
А над улицей Ленина звёзды рассыпали жесть,
И по жести, скрипя сапогами, идут санитары.
Я болею войной. Я, наверно, войною убит,
А хотелось не спать и любви до последних мгновений.
Из дремучей души крылья лезут и рана кровит,
И слепой санитар крылья держит, привстав на колени.