Махач

В школе учитель физкультуры определил, что «толчковая» нога у Пал Палыча – левая. Поэтому, когда ученики на уроках прыгали «ножницами» в высоту, «левотолчковых» ставили справа от планки, а «правотолчковых» – слева. Для того, чтобы планку можно было перешагнуть в полёте, махнув вверх правой, маховой ногой. И все ученики чётко понимали, какая из ног какая.

А вот прыжок способом «фосбюри-флоп», «перекатом» через спину, выполнялся совсем по-другому: согласно инструкции там «после отталкивания толчковая нога очень быстро выпрямляется, причем вертикально вверх. В этой стадии отталкивания спина еще не поворачивается к планке. Маховая нога выполняет мах вверх. Она согнута в коленном суставе, прыгун направляет ее вперед-вверх и внутрь. Благодаря этому прыгун начинает производить поворот спиной к планке. Голова поворачивается через плечо со стороны маховой ноги, против направления движения. После отталкивания расслабленная маховая нога подводится к толчковой ноге, которая также не напряжена. Тело выпрямляется и благодаря этому быстро поворачивается спиной к планке, принимая нужное положение. Резким движением тело устремляется вперед. После этого плечи прыгуна оказываются за планкой, и прыгун выполняет над планкой прогибание – мост. Когда таз также пройдет над планкой, тазобедренные суставы быстро сгибаются и ноги выпрямляются. Вначале касаются грунта расставленные в стороны руки. Затем прыгун падает на спину, ноги прямые. Мышцы должны быть напряжены, чтобы предотвратить сплющивание туловища…»

Охх, бли-ин… И это объясняли детям, которым надо было сдать ГТО, будь оно неладно… Иначе тройка в четверти, если у кого нет справки об освобождении от физкультуры. А как от неё освободиться? Да никак!

Впрочем, можно было записаться в какую-нибудь спортивную секцию в школе: лыжную, волейбольную или легкоатлетическую. Были раздолбаи, которые, кто быстрей, бегали учителю, Николаю Махачу, за пивом - туда, к кулинарии, где стояла бочка – со своими трёхлитровыми банками во время тренировок или соревнований. Конечно, Махач этим цуцикам пару сантиметров в прыжках мог бы пририсовать или скостить десяток секунд на кроссе. Но ведь на такую подлость нужно ещё и тратить свою комсомольскую совесть и драгоценное время после уроков, а их у Пал Палыча, то есть Паши, ученика девятого «б», и так оставалось в обрез.

На лёгкую атлетику только девчонки ходили. Да так себе, разве что в раздевалке бельём нижним друг перед другом похвалиться, покрасоваться, у кого что подросло в нужных местах, да физрука пообсуждать – до какой он правильно дотронулся, а до какой нет. И куда тот руки подставляет при поддержках, особенно когда они на «мостик» становятся или тянутся на «шпагат». Руки у физрука были красивые, сильные, надёжные.

Лыжи Паша ненавидел с четвёртого класса. Бегать по кругу на скорость, истекая липким потом, заливающим глаза и струящимся холодом по спине, а не кататься с горок в лощине или прогуливаться в заснеженном зимнем лесу на нескользкой фанере, щурясь от солнца между ветвями, где, затихнув, не спеша можно выследить лёгкую белку или юркого сорокопута, - это вам не одно и то же.

Волейбол, конечно, куда веселей. Тут целая команда, страсти, азарт. Но получать от учителя в музыкальной школе по затылку за сбитые в кровь пальцы, не попадающие в баянные кнопки, признаться, не очень приятно. Да он ещё и отцу об этом скажет. А отец спросит: за что я в твою музыкальную деньги плачу? Не жирно будет? Может, с чем-то пора уже завязывать?

Ну, конечно, не с музыкальной… Там же и Наташа, и Надя, и Таня, и все красавицы… Чёрт с ним, с этим волейболом, провались он пропадом!

Тогда – что делать? Без пятёрки по физкультуре золотую медаль после десятого класса не дадут. И тогда все десять лет насмарку, а Паша больной маме обещал: будет, мамочка, тебе медаль, в кровь разобьюсь, а порадую. Будет вам с отцом чем перед соседями и роднёй гордиться! Не хуже Пашка старшего брата! Тот-то уже давно в Москве в институте учится, а он тут в подворотне на гитаре бренчит, да стишки сочиняет…

Ситуация, к счастью, не безвыходная оказалась.

 В музыкальной затеяли летом ремонт да запоздали со сдачей, дотянули до сентября и часть занятий по специальности и сольфеджио перенесли в их, общеобразовательную №1: директора с облоно договорились временно коллег приютить, месяца на два, пока строители доделают всё до ноябрьских праздников.
И Наташа, и Надя, и Таня теперь появлялись к вечеру в школе у Паши чуть не каждый день. Ходили себе в цветастых платьях и коротких юбках по общему коридору без школьной формы, сверкали коленками, стучали каблучками и в спортзал заглядывали. Там красавицы в раздевалке инструменты свои получали у завхоза музыкальной, Веры Моисеевны, и каждый из встречных старшеклассников всё пытался им то аккордеон, то виолончель помочь прямо до дверей пустующего класса донести, туда, где октябрята с утра отучились.

Обстановка складывалась гостеприимная, дружественная и неоднозначная: свои девчонки всё чаще подхихикивали над парнями, но тоже на некоторых чужаков заглядывались, особенно на гитаристов. Влюблялись сразу в одного по три, а то и по четыре восьмиклассницы, и всё бегали на переменках подслушивать к классу гитары под дверь, кто как играет.

Повеселела вечером школа. Звукоизоляции-то никакой! Музыка льётся по этажам во вторую смену по всему зданию, кто-то поёт, кто-то гаммы напиливает, а в соседних классах двойки по химии лепят тем, кто валентность серы с углеродом перепутал, не отличив «С» от «S», чем-то заслушавшись.

Но и это не самое главное. Слух разнёсся, что Николай Махач в Веру Моисеевну влюбился. И не мудрено! Они вынуждены были встречаться каждый день по работе, охраняя и закрывая на замок свой инвентарь в общей комнате, и задерживались за этим делом в школе до поздней ночи.

Потом Махач Моисеевну провожал под дождём вечером до дома со своим зонтиком, а муж её пузатенький, Оскар Амаякович, дантист, смотрел на них в окно из-под занавески. А когда Махач возвращался мокрый домой, жена его, Оксана Тарасовна, уже спала. Она у него по сменам работала на конденсаторном заводе на конвейере, уставала очень. И у тех, и у других в семьях детей не было. Потому и народ к ним относился снисходительно: ну, что ж, мол, всякое бывает, дело молодое, а люди-то здоровые, чуть за тридцать, да беспартийные в придачу, - почему бы им не загулять? Таким товарищеский суд - не указ!

Даже преподаватели обеих школ, те, что помоложе, не только не шушукались в учительской, а говорили в открытую прямо на лестнице между пробегающих мимо учеников, что были полностью на стороне влюблённых.

Мол, а что Вера от своего потаскуна-армянина и загулять не может? Он всё деньги копит, а она, красавица, всё аборты делает! А он ей талдычит: не время ещё, на кооперативную квартиру золотишка пока не насобирал… А на медсестёр молоденьких у него денег хватает?..

Или Коля Махач, не хуже красавец, Оксану свою, алкашку, почему не может на ухо, наконец, послать? Все же знают, что она на работе технический спирт хлещет с мастером Подшибякиным, а оттуда и все её выкидыши… Подумаешь, гимнастка бывшая, чемпионка области, шейку бедра сломала, ну, прихрамывает немного, и что – на этом жизнь кончилась? Пить-то зачем? Пусть спасибо скажет, что на работу такую взяли, квартиру дали, отнеслись к беде по-человечески… 

Но нашлись и такие, что откровенно завидовали изменщикам. Строили им всякие козни: то двери в школе снаружи закроют, то свет на ночь в шесть рубильником погасят.

И тогда Махач перенёс занятия волейбольной секции на семь вечера, чтобы самому и спортзал проветрить, и сетку волейбольную снять, и последним в половине десятого из школы уйти, свет выключив. А Пашин учитель по специальности, по баяну, Владимир Яковлевич, на семь вечера ему специально уроки перенёс, чтобы Паша в секцию не сбегал, пальцы не портил. У Пашиного учителя была мечта в институт культуры своего питомца двинуть, позаниматься с ним подольше на последнем уроке.
Поэтому Вера Моисеевна тоже до половины десятого вечера в школе задерживалась: надо же самой всё закрыть в конце дня и проверить, на месте ли инструменты, согласно инвентаризационным номерам. Да мало ли, что! Вон сколько добра по чужим помещениям детьми разбросано, а ей одной за всё отвечай. Один рояль в актовом зале чего стоит! Чуть не уследишь, не закроешь, утром уже малышня все клавиши маслом из-под домашних пончиков вымажет. А культурным детям такое ни к чему, их родители, между прочим, деньги за эту культуру платят…

Для Паши такими вечерами наступало самое трудовое время. Он по окончании полуторачасовых занятий сам заносил баян в раздевалку и шёл в спортзал тренироваться прыжкам в высоту (Махач разрешил).

Паша ставил сам себе планку на стойки, раскладывал маты и мог прыгать там один целый час, вдали от насмешливых глаз одноклассников, осваивая проклятый «фосбюри-флоп», который – единственный! – даст ему возможность скакануть на золотые метр тридцать пять по вертикали.

Учитель изредка заглядывал к нему из раздевалки, усмехался Пашиной неуклюжести, поправлял, что тот не так делает, но белая рука Веры Моисеевны неизменно затаскивала его назад, потому что времени ей на инвентаризацию оставалось всё меньше.

Скоро Паша как непрошенный свидетель их свиданий достал её своими падениями и криками окончательно. Прыжки и удары снаружи аукались в раздевалке всегда не к месту происходящему внутри.

Как-то Вера Моисеевна вышла к нему в одном трико, едва подобрав растрёпанные волосы, и, пахнув на него вином и духами, попросила показать, чем тут он занимается так громко.

Паша показал…

Шлёпнулся на мат, уронив планку. И скомканно выпалил, разозлившись, что ничего у него никогда не получится, потому что он урод. И всхлипнул, пробасив, что никогда не сдаст норматив. А если не сдаст на пять, то лучше повесится, чем оставит маму без золотой медали. И ещё что-то, и ещё… 

Вера Моисеевна от этих откровений тут же блеснула слезой в распахнутых глазах, подняла тонкие брови и громко позвала из раздевалки Махача:

- Николай Михалыч! Помогите мальчику, он ведь себе все кости переломает. Где ваша гражданская совесть? Ребёнок старается не для себя, для матери… А мать – это святое!

И когда атлетический торс Махача показался из-за двери, поставила условие:

- Вот пока… Как тебя зовут?

- Паша.

- Пока вот этот милый Паша не прыгнет… На сколько?

- На метр сорок…

- Не преувеличивайте! На метр тридцать пять… - и повернулась, разгневанная, к физруку. - Я… Я буду считать, что мы с вами не знакомы!.. Боже мой, боже мой, с кем я связалась?.. С бездушным, коварным животным!.. А вы ещё о какой-то любви мне говорите?.. О жалости, о милосердии… А сами?! Бросить в такой ответственный момент ребёнка на произвол этого жестокого мира?! А я-то думала, что вы!.. Эх-х!..

Она отстранила его от двери, вернулась в раздевалку и отчаянно заревела. Махач, похоже, кинулся её утешать. Звякнула посуда. Они завозились, будто борясь друг с другом. Но уже через минуту оттуда слышалось только женское попискивание и приглушённый баритон учителя, убеждавшего завхоза, что он этого дела так не оставит.

 Паша прождал с четверть часа, пока страсти улеглись. Поднялся с гимнастической скамейки и постучал в тишину за закрытой дверью.

- Так я пойду уже? До свидания!

- Маты к стене убери и форточки открой! – отозвался Махач, не ответив на его прощание, - И свет, свет в зале погаси!

А Вера Моисеевна вовсе не отозвалась…

***
 
Николай Михалыч слово своё не сразу, но сдержал. За оставшийся месяц он подучил Пашу делать растяжки для ног и спины, плиометрику: дроп-джампы, разножку и ещё много ещё чего полезного. Например, как увеличивать взрывную силу мышц, как управлять телом в прыжке и восстанавливаться прямо на уроках за партой: в полуприседе слушать учителей и записывать в тетрадь, не касаясь ягодицами стула. Стоять так по три минуты то на одной, то на другой ноге и в этом положении ещё удерживать равновесие, чтобы никто ничего не заметил, было труднее всего.
Мышцы болели. Но всего неделю. Махач оказался прав: если делать упражнения регулярно, любой мальчишка может взять нужную высоту. Не зря её умные люди в ГТО прописали.

И Паша, самому себе удивляясь, начал с места запрыгивать сначала на учительский стол, потом и на подоконник в классе, конечно, когда оставался там один. И по школьной лестнице поднимался через две ступеньки на третью. А в спортзале легко касался в прыжке баскетбольного кольца.

Наконец, к концу первой четверти он взял на контрольном уроке свои метр тридцать. Оставалось каких-то пять сантиметров, но музыкальную школу отремонтировали, и на осенних каникулах Вера Моисеевна из вонючей спортивной раздевалки переместилась со своим скарбом в заново окрашенные по старой звукоизоляции родные стены, благоухающие уайт спиритом, анилином и канифолью.

Свидания, как и тренировки, приказали дольше жить.

После каникул Махач совсем приуныл. Убегал из школы в городской парк на пробежку, как только заканчивались уроки, запирая спортзал на свой ключ. Он оттаптывал там по грязным тропинкам дежурные десять километров в китайских кедах. Утром от него несло вчерашним пивом. В коридоре школы физрук здоровался иногда с Пашей кивком головы, без слов. И проходил мимо.

Да и о чём бы они заговорили? О том, видел ли он в музыкальной Веру Моисеевну? Или – как у неё с инвентаризацией? Ничего при переезде из нашей школы не пропало? А то мы бы вместе рояль в актовом зале поискали, или сломанный пюпитр за кулисами… Глядишь, и нашли бы чего-нибудь…

Ноябрь был в тот год бессолнечным и промозглым. Он уничтожил краски, запахи и желания, обещанное и кажущееся недавно исполнимым. Время растворялось в дождях, часы и минуты толпились в очереди к ночи, предлагая спать, спасть и спать. Чтобы не видеть, а, может, и не проснуться поутру…

И у Паши исчезли из теплых школьных коридоров Тани, Нади и Наташи, блещущие гладкими коленками. Он их теперь изредка встречал только на уроках музыкальной литературы, в сводном школьном хоре, или на сольфеджио. Да и то не в манящей красоте, а в блеклых брючках и свитерках, прикрывающих плотной бронёй девичьи прелести.

Отопление в музыкальной так и не доделали. Ученики перед тем, как разыгрываться, грели руки у себя под мышками или между ног. Преподаватели кутались в шарфы и шали, а учитель Паши демонстративно носил варежки и, не снимая их, выводил ему застывшей пастой в шариковой ручке бледные двойки в дневнике.
 
Владимир Яковлевич не задавал больше вопросов, не кричал, не нервничал – он тоже понимал, что в такую погоду заучивать по два-три часа на баяне инвенции Баха пятнадцатилетнему парню выглядело бы предательством перед природой. Ни о каком институте культуры он уже не поминал. Курил в форточку свою «Шипку», и даже не морщился, когда Паша лепил в божественное звучание какую-нибудь дьявольскую, петушиную ноту. Он рассуждал по-крестьянски: пока снег не ляжет, незачем колёса на сани менять. Но сено-то скотине всё равно возить надо! Так что давай-ка Паша, таскай своё охапочками, вязаночками, на горбе да пешочком – авось скотинка-то и не подохнет… И предлагал к следующему уроку отработать всю пьесу в стаккато. Чтобы фразы не замыливались.

Зато настало время чтения. Стихов и ещё стихов. И, когда этого не доставало, писания собственных рифмованных строчек, которые появлялись совершенно неожиданно сразу на бумаге, минуя сонную голову, а потом читались глазами, будто свои:

Каждый день сквозь стекло оконца
в дом просачивается солнце,
процеженное через тюль,
и ложится крупою мелкой
на стену с голубой побелкой,
серый стол и зеленый стул,
попадает на лист бумаги
и рисует мне тюля маки
из теней завитушек лихих.
Я цветы обвожу по тени
и из тысячи хитросплетений
получаются вдруг стихи.

Или что-то физкультурное:

Я только начинаю путь
с разбега и без тренировки.
Я спринтер. Но не в этом суть,
а в том, что я бегу по бровке,
по краешку. И я пока
деру не нос, а две коленки
повыше. И гудят бока,
и шаг ещё густой и мелкий.
Но я бегу. И будет миг,
когда наладится дыханье,
когда горячими ногами
я наступлю на воротник
желанной ленточке. И свет
меня услышит. Меня услышит.
Не задохнуться бы, успеть...
Колено выше, колено выше...
 
 Иногда Пашу заносило в горы:

Альпенштоком вонзаясь в камень скалы,
ступни я расставляю мерно,
одержимости жаром лицо распалив,
восхожу по канатам-нервам,
над каньонами пошлости в страхе мечусь
и скольжу с ледника равнодушья,
но иду, не боясь, что на гребне чувств
ожидает меня удушье.
Там – за каменной россыпью заспанных глыб,
за язвительной жестью щебня,
там – где кончится снега брезгливая хлипь,
будет ненависть и прощенье.
А потом в водопаде солнечных брызг
обнажится любви вершина.
Но пока только камни вокруг, и я – вдрызг
восхождением одержимый.

Иногда он спускался под землю:

Я привязан к земле травяными шнурками
и тугими узлами газонных цветов,
я прибит к мостовым на горячие камни
и опутан любовью слепой и святой.

Потому бессознательно солнечной жаждой
Исходить мне с землею плечо о плечо
И вымаливать дождь бесконечно и жадно
Ее пыльному телу я обречен.

Жизнь прожить только щепкой земного настила
обречен как все люди, земле отслужив
будто уши и очи, словно голос и сила
ее мудрой и теплой, но черной души.

А прорежут лопатой ее жесткое мясо,
чтобы втиснуть навечно в ее немоту, -
не умру, потому что мне теперь уже ясно,
что я именно в сердце земли попаду.

И, наконец, вешал себя на стену:

Дай мне, Бог, даже пусть на закате пути
человечье признание вновь ощутить,
а потом можно страх, можно смех, можно смерть.
Только что я от этого буду иметь?

Жесткой кистью меня нарисуют на треть,
в деревянную раму засунут портрет
и облепят, и пристально будут смотреть.
Только что я от этого буду иметь?

И когда-нибудь я как веселье и грусть
в чьих-то строчках немой, но живой повторюсь,
безымянно и вечно придется мне петь.
Только что я от этого буду иметь?
 
Ах, да… Не стихи же вы сюда пришли читать… А что же там на самом деле случилось с Верой Моисеевной?

По слухам, Оскар Амаякович купил-таки кооперативную квартиру в Москве, пользуясь своими зубными и армянскими связями, и переезжали они в столицу сразу после новогодних праздников, когда у Веры Моисеевны достаточно уже округлился живот и она взяла отпуск за свой счёт, чтобы ненароком не простудиться перед «декретным» отпуском в холодной школе и вновь не потерять ребёнка. И вообще у неё после этого ремонта открылся страшный токсикоз и даже аллергия на работу.

Проводы прошли незаметно. Чета Маркарянов просто испарилась из города вместе с выхлопом из их новой «копейки».

Но перед самым отъездом завхоз в музыкальной сама заговорила с Пашей о Махаче. Паша пришёл к ней сдавать баян после урока. Она, похоже, ждала его. Отвела парня за стеллажи и сунула ему в карман конверт с письмом.

- Николаю Михайловичу передай, пожалуйста. Сможешь? Только не говори никому-никому. И чтобы никто не видел. Понимаешь?

- Да что я, совсем что ли? – даже обиделся Паша. – Понимаю, не маленький.

Вера Моисеевна взяла его за плечо и пощупала мышцы сквозь свитер.

- А ты и вправду окреп… Николай Михайлович выполнил своё обещание?

- Ещё как! Пятёрка по физре обеспечена. Надо только упражнения не бросать делать.

- Вот и не бросай… Не бросай, Пашенька, как некоторые… - Вера Моисеевна отвернулась и всхлипнула. – Иди уже, а то увидят нас… И так всякую чушь про меня несут!.. Что за люди?! Нет… Бежать нужно из этого болота. Да подальше!

Письмо Махачу Паша передал только после новогодних каникул, когда вернулся из деревни от деда, где вдоволь накатался на лыжах и прочитал целого «Графа Монте-Кристо».

Николай Михайлович с удивлением повертел в руках конверт и сунул его назад в руки Паше.

- Ты это прекращай, парень. Девай его, куда хочешь. А я сделаю вид, что ничего не видел и ничего знать не хочу! Меня на эти провокации не возьмёшь… И вообще, кто тебя этому подучил?.. Что?.. Она сама?.. И ты думаешь, что я поверю?.. Она даже «до свиданья» не сказала, когда уехала!

Подняв голову, Махач неожиданно быстро прошёл мимо, крепко задев Пашу плечом по лицу.

Они с Оксаной Тарасовной тоже покинули город, уехав к её родным в Донецк, лишь только закончился учебный год.
Паша одолел свои метр тридцать пять в четвёртой четверти.

А конверт нераспечатанным до сих пор лежит у Пал Палыча в коробке со всеми его документами. Лежит уже пятьдесят лет. И пусть себе лежит. Что ей, бумаге-то будет?