Театр Карабаса Барабаса

Вадим Шварц и Сергей Серов


       Театр Карабаса Барабаса

Глава 1. Хлеб с сахаром и Золотой Ключик
[1950-е годы. Одесса. Молдаванка]
Солнце плавило асфальт на улице Старопортофранковской. В узком одесском дворике-колодце, где на бельевых веревках сушились бесконечные простыни, стоял крик и запах жареной бычковской мелочи.
Маленький Витя Куливар — худой, с царапинами на коленках и горящими темными глазами — сидел на каменной ступеньке. Его отец погиб, а мать работала на износ, чтобы прокормить семью.
В руках у Вити был единственный «обед» на весь длинный день — кусок черствого серого хлеба, смоченный водой и усыпанный щепоткой сахара.
Вдруг во двор с криками ворвались трое старших дворовых хулиганов. Наглые, сильные, с финками в карманах. Они вырвали у восьмилетнего Вити его хлеб, с хохотом растоптали его в пыли и отвесили мальчишке больно подзатыльник.
— Знай свое место, безотцовщина! — выплюнул старший.
Витя не заплакал. Он поднялся, вытер пыль с разбитого колена и посмотрел на обидчика таким взглядом, от которого у того на секунду запнулась ухмылка. Мальчик не бросился в драку с дубиной — он понял главное правило этого города: сила без ума и авторитета — это просто глупость.
С этого дня Витя начал учиться. Не только в школе, а на Привозе. Он смотрел, как старые одесские биндюжники и шулеры договариваются без единого выстрела, как уважение зарабатывается словом, справедливостью и умением держать ответ за каждого, кто рядом.
[1994 год. Одесса. Улица Дерибасовская]
Спустя тридцать лет.
Шикарный ресторан в центре Одессы. За столиком у окна сидит Виктор Павлович Куливар. Ему сорок пять. На нем безупречный темный костюм, итальянская рубашка с расстегнутой верхней пуговицей. Никаких золотых цепей в палец толщиной, никаких спортивных костюмов, в которых ходит «молодая поросль» 90-х.
Напротив него сидит директор крупного городского хлебозавода — перепуганный человек в помятом пиджаке, у которого дрожат руки.
— Виктор Павлович... — лепечет директор. — Эти бандиты из центра заставляют меня подписать бумаги на отчуждение цехов. Угрожают семье. С полицией у них все схвачено. Я не знаю, куда идти...
Карабас медленно наливает в свой бокал минеральную воду, делает небольшой глоток и мягко, но весомо говорит:
— Вы печете хлеб для этого города, Аркадий Семёнович. Когда я был маленьким пацаном, хлеб в Одессе был святым документом. Если они заберут у вас завод, в Одессе поднимется цена на буханку. А это значит, что какой-нибудь пацан на Молдаванке сегодня останется голодным.
Карабас поворачивается к Марку («Пьеро»), стоящему неподалеку.
— Марк. Свяжись с этими «гостями» из центра. Передай им, что директор хлебозавода — под моей личной опекой. И если с его головы упадет хоть один волос... они будут покупать хлеб только через тюремную решетку.
— Сделаем, Виктор Павлович, — спокойно отвечает Марк.
Директор завода едва не плачет от благодарности, пытаюсь сунуть Карабасу пухлый конверт. Куливар мягко отдвигает его руку обратно:
— Накормите на эти деньги рабочих, Аркадий Семёнович. А мне... просто присылайте иногда свежий серый хлеб. Как в детстве.
Глава 2. Отказ от «Короны»
[1980-е годы. Сходка в Москве]
Тайная встреча в подмосковном особняке. В прокуренной комнате сидят самые влиятельные «воры в законе» старой школы. Тяжелые взгляды, купола на груди, жесткие законы воровского мира.
Напротив них стоит молодой, но уже невероятно авторитетный Виктор Куливар.
— Витя, — говорит старый вор Япончик, пуская дым. — Ты держишь Юг. Тебя уважают и воры, и цеховики. Мы хотим короновать тебя. Ты будешь Вор в законе. Твое слово будет законом от Одессы до Сибири.
Для любого криминального авторитета СССР это был пик мечты. Но Куливар качает головой.
— Спасибо за честь, старшие. Но мой ответ — нет.
В комнате повисает звенящая тишина. Отказаться от воровской короны — это почти оскорбление.
— Ты сдурел, Карабас? — хмурится один из законников. — Почему?
— Потому что у Вора в законе не должно быть семьи, не должно быть дома, не должно быть легального дела, — спокойно и твердо отвечает Куливар. — А я люблю свою жену. Я хочу воспитывать детей. Я хочу открывать в Одессе спортивные школы и помогать музыкантам. Если я стану вором по вашим понятиям — я стану рабом этих понятий. А я хочу быть хозяином своей судьбы и своего города.
С того дня Карабас стал уникальным феноменом: челок без титула, которого воры в законе уважали больше, чем своих коронованных братьев.
Глава 3. Нефть, чужаки и Запах Пороха
[1970-е годы. Одесса. Двор на Молдаванке]
Узкая улочка возле сквера. Пятнадцатилетний Витя Куливар стоит в кругу сверстников. К ним на велосипеде подъезжает местный фарцовщик, некий «Жора-Золотой Зуб», и предлагает пацанам «заработать»: прогнать из подвала старого скрипача, дяду Ефима, чтобы устроить там склад ворованного ширпотреба.
— Вы его выставите, я вам по червонцу дам, — щерится Жора. — Старик все равно из ума выжил, кому он нужен?
Пацаны переглядываются — червонец в те годы был огромными деньгами. Но Витя делает шаг вперед, закрывая собой проход в подвал.
— Дядя Ефим учил половину нашего двора нотам, — спокойно говорит Витя. — А ты, Жора, хочешь за червонец сделать из нас дрянь.
— Ты кому перечишь, малец? — Жора замахивается, но Витя не зажмуривается, не отступает ни на сантиметр. В его глазах нет ни страха, ни злобы — только тяжелый, монолитный покой.
— Если ты сделаешь еще шаг, Жора, — тихо произносит пятнадцатилетний Витя, — ты завтра не сможешь продать ни одной вещи на Привозе. Понял меня?
Фарцовщик смотрит в глаза мальчишки, сглатывает слюну, садится на велосипед и уезжает. В тот день двор понял: у Вити нет ножа, но у него есть невидимый щит, который пробить невозможно.
[1996 год. Одесса. Ресторан «Лондонский»]
Двадцать лет спустя.
За длинным дубовым столом приватного зала — тяжелая, удушливая атмосфера. Напротив Виктора Куливара сидят трое: представитель московско-чеченского финансового синдиката в строгом темно-сером костюме от Brioni и два «вора в законе» из столицы с ледяными, невыразительными глазами.
На столе между ними лежит карта Одесского морского торгового порта. Red lines указывают на нефтяные терминалы.
— Виктор Павлович, — берёт слово московский финансист, поигрывая перстнем с платиной. — Времена меняются. Проценты с рынков и ресторанов — это прошлый век, детские игры. В порт заходит крупная нефтяная компания. Речь идет о сотнях миллионов долларов в месяц. Нам нужен эксклюзивный контроль над перевалкой нефти.
— Одесский порт — это легкие нашего города, — ответил Карабас, аккуратно срезая кончик сигары. — Через него идёт снабжение, через него работают тысячи наших семей. Порядок в порту держу я. И пока я его держу — там нет разборок, нет пиратства и нет сомнительных схем, из-за которых город может остаться без света и тепла.
— Мы предлагаем вам десять процентов от общего транзитного потока, — нагнетает московский гость. — Вы будете богаче любого олигарха. Всё, что от вас требуется — просто отойти в сторону и пропустить наших людей на терминал.
Карабас медленно выпускает сизый клуб дыма. Смотрит прямо в глаза заезжим «акулам».
— Вы не поняли, господа. Я не торгую Одессой. Десять процентов, сто процентов... Одесса не продается на метры. Если вы заведете сюда свои методы и своих боевиков, город превратится в кровавое месиво, как Тольятти или Екатеринбург. Мой ответ — нет. Нефтяной терминал будет работать по прежним, прозрачным правилам.
Один из московских законников наклоняется вперед, и его голос звучит как хруст сухого льда:
— Карабас... Ты сидишь в своей Одессе и думаешь, что ты бессмертен. Но времена «кукольного театра» прошли. Если ты встанешь на пути у таких денег — тебя просто смоют. Вместе с твоими правилами.
Карабас встает из-за стола, плавно поправляя лацканы пиджака.
— Вы пришли в мой дом и пытаетесь учить меня географии. Пойдем, Марк. Гостям пора на самолет. Дорога до аэропорта сегодня чистая. Пока чистая.
Глава 4. Мобилизация «Театра»
Ночь. Особняк Карабаса на Французском бульваре.
В кабинете Куливара собрались все верные соратники. Марк («Пьеро») нервно перебирает финансовые сводки. Святослав («Арлекин») молча проверяет в углу списки дежурных групп по городу.
— Они не отступят, Виктор Павлович, — тихо говорит Марк. — На кону такие миллиарды, что они нагонят сюда полсотни киллеров из всех регионов. УБОП тоже в курсе, Левченко предупреждал: на вас открыта охота.
Карабас подходит к роялю, стоящему у окна, и нажатием одного пальца извлекает глубокую, печальную ноту.
— Я знал, что этот день придет, Марк. Когда приходят большие деньги, людская совесть превращается в пыль. Но если мы уступим сейчас — завтра они начнут взрывать машины на Дерибасовской и стрелять в предпринимателей прямо на Привозе.
— Что делаем? — коротко спрашивает Арлекин, поднимая глаза.
— Перекрываем все въезды в город. Усилить охрану порта. Свяжись с Левченко из УБОПа — пусть их опера берут на учет каждого чужака с вокзалов и из гостиниц. Мы не начнем войну первыми... Но если они сделают хотя бы выстрел в Одессе — наш «Театр» сыграет для них последнюю пьесу.
Глава 5. Сжимающееся кольцо и «Лотос»
[Осень 1997 года. Одесса]
Осень в Одессе в тот год выдалась сырой и туманной. Морской бриз приносил с порта запах соли, гниющих водорослей и остывающего бетона. Город словно замер в немом предчувствии.
На улицах появились «чужаки». Спокойные, неприметные парные фигуры в длинных тёмных куртках. Они не заходили в рестораны, не устраивали шумных загулов на Привозе. Они просто выслеживали, фиксировали и передавали шифровки по рациям в закрытые штабы заезжих кланов.
В кабинете начальника УБОПа майора Левченко дым стоял коромыслом. На оперативной карте Одессы красными флажками были помечены не только портовые терминалы, но и каждый маршрут Карабаса.
Дверь кабинета без стука отворилась. На пороге стоял Виктор Куливар. Без охраны, в бежевом кашемировом пальто, с неизменной мягкой улыбкой.
— Виктор Павлович... — Левченко поднялся из-за стола, устало потирая переносицу. — Вы сумасшедший. За вашей головой сейчас охотятся три профессиональные группы киллеров. А вы ходите по городу пешком.
— Я родился на Молдаванке, Левченко, — спокойно ответил Куливар, присаживаясь на край стола и закуривая. — Если я спрячусь в бронированный бункер и обложусь сотней автоматчиков — Одесса поймёт, что её Карабас испугался. А испуганный коробейник не может держать порядок на базарной площади.
— Вы не понимаете! — Левченко ударил кулаком по карте. — Это не местные пацаны с финками! На кону миллиарды долларов нефтяного транзита. За ними стоят люди, для которых человеческая жизнь — просто графа в накладной. Уезжайте. В Израиль, в Европу, куда угодно. Переждите пару месяцев!
Куливар посмотрел на майора — глубоким, долгим взглядом человека, который уже всё про себя решил.
— И остановить «Театр»? Оставить город на разграбление этим волкам? Нет, майор. Актер не уходит со сцены посреди пьесы. Просто помни наше правило: пока я здесь — на улицах тихо. А если со мной что-то случится... учись стрелять заново. Помощь тебе понадобится всем оперативным отделом.
Глава 6. Последняя суббота (21 апреля 1997 года)
Утро. Улица Асташкина. Известные в городе бани.
Это место Виктор Павлович любил особой любовью. Без помпы, без закрытых VIP-зон для олигархов — обычная одесская баня, куда Карабас приходил каждую субботу, чтобы пообщаться со старыми друзьями, перекинуться парой слов с банщиками и выпить травяного чаю.
За полчаса до его приезда к бане подкатил неприметный синий «Москвич». Из него никто не вышел.
Во дворе особняка на Французском бульваре Куливар прощался с женой.
— Витя, может, не поедешь сегодня? — тихо спросила она, поправляя ему воротник. — Сердце не на месте...
— Я ненадолго, родная, — Карабас мягко поцеловал её в щеку. — Попарюсь с пацанами, потом заскочу в магазин за свежим хлебом, и домой. Вечером у нас филармония, ты не забыла?
Это были его последние слова, сказанные дома.
[Сцена у бани на Асташкина]
«Мерседес» Куливара плавно припарковался у входа.
Карабас вышел из машины, вдыхая свежий прохладный воздух. Из машины охраны вышел Святослав («Арлекин»), рефлекторно сканируя взглядом подворотни.
— Арлекин, расслабься, — улыбнулся Куливар, хлопая соратника по плечу. — Мы в бане, а не на линии фронта. Иди возьми нам минералки.
В этот момент из-за угла вынырнул киллер. Никаких криков, никаких предупреждений. В руках у него был кипарисовый пакет, в котором проглядывал силуэт пистолета-пулемета Скорпион с глушителем.
«Тт-тт-тт-т...» — сухие, едва слышные щелчки разрезали утреннюю тишину.
Карабас застыл. Словно наткнувшись на невидимую стену. Он медленно опустил взгляд на свою белую рубашку, на которой расползались алые бутоны.
Он не упал сразу. С истинно королевским достоинством Виктор Куливар сделал еще два шага вперед, посмотрел в небо над Одессой — чистое, весеннее, безединой тучки — и плавно опустился на холодный асфальт.
Киллер бросил оружие и растворился в узких переулках.
Арлекин подбежал к нему через секунду, упал на колени, пытаясь зажать раны руками:
— ВИТЯ! ВИТЯ, ДЕРЖИСЬ! СКОРУЮ! СКОРУЮ СЮДА!
Карабас провёл окровавленной ладонью по рукаву Арлекина, едва заметно прошептал:
— Театр... закрывается... Берегите... город...
Его глаза остекленели. Эпоха Карабаса — единственного человека, который умел удерживать великий город от кровавого хаоса одним только словом — закончилась.
Глава 7. Эпилог. Память Молдаванки
День похорон Виктора Куливара Одесса не забудет никогда.
Это не были криминальные похороны с бравадой и стрельбой в воздух. От его дома до кладбища шла многотысячная процессия. Шли все: старые профессора, музыканты из филармонии, торговцы с Привоза, простые дворовые мальчишки, врачи, которым он помогал покупать оборудование, и даже майор Левченко, стоявший в сторонке в траурном плаще.
На его могиле не было помпезных воровских памятников с золотыми цепями. Простой, строгий гранит.
И надпись, которую вывели его друзья: «Виктору Куливару — Карабасу. Человеку, который любил Одессу».
А спустя месяц город погрузился в те самые «черные 90-е» — с перестрелками, взрывами и переделом порта. И каждый раз, когда на Дерибасовской звучали выстрелы, старые одесситы с грустью говорили:
«Эх... Был бы жив Карабас, такого бы не было...»