Падение четвертой стены

В гримерке пыль. Тяжелый запах лака,
И стразами расшит камзол-муляж.
Смеется труппа, отменив атаку
На свой наигранный, дешевый эпатаж.

«Ни пуха!» — «К черту!» — брошено в лицо,
Сквозь зубы, зло, с улыбкой идиота.
Один удар тяжелым кулаком
По амальгаме старого киота.

Три пальца бьют по мертвому стеклу,
Смех над хранителем пустых кулис:
«Ты веришь в эту старую х*ю?
Мы здесь теперь и цари и мисс!»

Они не знали: плюнув за плечо
На бархат древний цвета мертвой крови,
Уже тогда их век был обречен,
Замешанный на суеверном слове.

Хрустальной искрой люстра проронила
Свой первый вздох на мраморный гранит.
Но юность глухоты себе купила,
Не слыша, как вселенная звенит.

Антракт прошел. Но мир сошел с ума.
То тут, то там — зловещие приметы.
Их стала окружать густая тьма,
Роняя перья траурного цвета.

В столовой школьной, средь дневного света,
Где голуби кружились у окна,
Исчезли птицы солнечного лета —
Везде вороньи черные тона.

На глянце сока, в отблеске витрины,
В подтеках грязи на сыром асфальте —
Следы когтей и в чёрных перьях спины,
Как будто смерть танцует в новом платье.

Автобус мчался сквозь промозглый город,
Сбивая птицу. На сырой земле
Лежал не труп, а первобытный холод —
Огромный ворон в сумеречной мгле.

А те, живые, что сидели в ряд
На проводах вдоль мокрого проспекта,
Все головы свои, как автомат,
Тянули к детям. Странно и нелепо.

От этой мертвой, выверенной стаи...
Вот третий акт. Слепящий белый свет.
Король пред зеркалом и отражают грани
Как ищет правды королевских лет.

«Я вижу лик богов... Я право кровью...»
Дрожит рука, сжимающая сталь.
И слегка дёрнув запотевшей бровью
Взгляд целит в зазеркалья даль.

Там, где должно быть молодое тело,
Где пудра скрыла юношеский пот,
Глядит костяк, истлевший до предела,
Одетый в рвань из сгнивших позолот.

Чешуйки кожи на пустых глазницах,
Истлевший шелк державного венца.
И шепот лезет по сухим ключицам,
Прохладным ядом льется на сердца:

— Ты думал, зеркало — лишь гладь стекла?
Ты рассмешил мой дом своим ударом.
Зря ты желал мне адского тепла,
Теперь мы связаны единым даром.

Ты видишь птиц за сценой, у колонн?
Мои вассалы. Черные лакеи.
Они пришли забрать твой сладкий сон,
Разъев твои упругие трахеи.

Закон нарушен. Плоть должна уйти,
Оставив текст для нового театра.
Мне нужно мясо, чтобы обрести
Свой трон и дальше править балом.

И началось. Не боль, но тошнотворный,
Всасывающий внутренности лёд.
Уходит жар. Из мышцы беспризорной
Жизнь вытекает задом наперёд.

Свет софитов плавит юнца кожу,
Она висит, как старое тряпьё.
Король прекрасный стал на тьму похожим —
Пустое, дорогущее мумьё.

Суставы хрустнули, теряя соки,
Позвонки вышли из своих пазов.
Он дочитал последние все строки
Для восхищенных, плачущих рядов.

Поклон. Овации. Летят букеты роз
На этот тонкий профиль безупречный.
Никто не видит тихий парадоз,
Спадающий с костей так скоротечно.

Он машет залу. Улыбаясь слепо.
Но стоит выйти в золотой буфет,
Как плоть сползает тонко и нелепо
На пол, и человека больше нет.

Лишь кучка пепла, высохшая кожа,
Да парика нейлоновая прядь.
И тишина становится дороже,
Чем жизнь, которой нечего терять.

Но звук падения — страшен и мясист.
То не белье упало с гардероба.
Из-под камзола, разрывая атлас в свист,
Рванулась вверх голодная утроба.

Не ангел смерти. Не клубящийся туман.
Сотня ворон. Живых, горячих, черных.
Сплетенных в ужасающий обман —
Живой костюм из крыльев покорённых.

Они заполнили собой доспехи,
Стянув суставы нитями когтей.
И человеческие слабые успехи
Погребены под тяжестью теней.

Выходит Он. Вернее, ворон стая.
Под светом рамп блестит ворон крыло.
И публика, от ужаса рыдая,
Швыряет розы в это ремесло.

Цветы проходят сквозь пустые груди,
Впиваясь в ребра, спрятанные в пух.
«Браво! Вы лучший исполнитель сути!
Вы оживили самый мертвый дух!»

Рассвет. Гримерка. Моют швабры сцену.
Старуха трет затоптанный паркет.
Задела зеркало рукой под габеленом,
И на стекле остался черный след.

Три рваных полосы. Следы когтей во мраке.
А в коридоре, средь былых наград,
На старых фото, в глянцевой бумаге,
У всех выпускников — вороний взгляд.

Пернатый обод радужки нездешней,
И клювом тянется улыбка в пустоту.
Спектакль окончен. Занавес кромешный.
И крик вороний режет тишину.