Поэт уснул - и стало слышно

Из далёких глубин, где рождается каждая мысль,
через мили молчанья и толщи глухого пространства,
наше общее слово летит по остывшим мирам.

Оно вяжет узлы между тем, кто писал в темноте,
и вторым, кто в случайной строке содрогнётся от гула,
словно в этой глухой, леденящей земной пустоте
вспышка общего тока ладони обоим сожгла.

Может, нету прочнее мостов через время.
Эта хрупкая строчка, скользящая тенью по коже,
объясняет, зачем на земле до сих пор человек
ищет эхо в других, на себя абсолютно похожих.

В заснеженных чувствах зимних, зыбких широт,
где маятник рубит пространство на «до» и «вне»,
не надо доказывать тем, кто разинул рот,
что ты научился вытягивать звук во тьме.

Не нужно уменья. В чернилах, в изгибах рёбер,
в грядущей, еще не разрезанной книге дней,
пусть реже встает этот въедливый, глупый рот:
«Зачем это писано?». Пусть зазвучит скромней,

но глубже — сквозь кашель автобуса, гул метро,
сквозь судорогу в затылке, сквозь мокрый снег:
«Почему это, черт возьми, задело мое нутро?»,
и этот вопрос — самый главный твой шаг наверх.

Не в том дело, слышишь, чтоб сделаться проще, стать
понятным, как вывеска, как осенний лист.
А в том, чтоб замысел твой умудрился совпасть
с чужим переживаньем, летящим на бруствер, вниз.

Вот самая трудная, злая задача — спеть
не гладкое слово, облизанное толпой,
не делать под вечер выводов, чтобы впредь
не верить в итоги, застывшие над тобой.

Готовые роли — для тех, кто боится шва.
Опишешь кого-то одним определением — враг
или друг, — и рассыплется сразу твоя глава,
и комната превратится в пустой барак.

Из метаморфозы, где взрослый сменяется юным,
где кажется — вот, и еще нечто большее есть,
рождается что-то, чему не хватает названья,
пока не находится слово, способное сесть.

Из постоянства, где форма сменяется формой,
где каждое новое быстро становится «тем»,
ты ищешь не сходство, а способ закончить другого,
чтоб больше не думать о том, кем он будет затем.

И кажется: этого хватит. Достаточно слова,
чтоб контур сомкнулся и больше уже не дрожал.
Но слово не знает покоя. Оно постепенно
становится формой, в которую сам ты попал.

Из собственных слов, переживших и голос, и время,
из форм, что однажды казались лишь способом жить,
срастается то, что казалось случайным движеньем,
и начинает не мир — человека сложить.

Опишешь кого-то одним определением —
не сразу заметив, где именно произошёл перелом:
не ты продолжаешь теперь его путь, это слово
уходит туда, где уже не отыщет имён.

Не крикнув, не споря, не требуя новых условий,
не делая вид, будто знает последний ответ,
оно долетит до чужого, врастая в чужое переживанье,
и дальше продолжит себя, не спросив о тебе.