Беззвучная рифма тлена рассказ

Луна, укутанная в еле прозрачную дымку пепельных облаков, проливала свой мертвенно-бледный свет на старое кладбище. Земля здесь давно утонула в сорной траве, диком плюще и забвении. Столетние склепы трескались от сырости, а скорбные ангелы из серого мрамора казались застывшими стражами самого времени.

Дамьен тихо скользил между покосившихся надгробий, едва касаясь увядшей травы, словно бесплотный дух, сошедший со страниц забытых хроник. Ветер шуршал сухими листьями, вторя его беззвучному шагу.

Когда-то он тоже дышал. Когда-то мерил этот мир не веками, а рифмами, зажигая сердца пламенем прекрасной поэзии. Теперь его голос стал лишь холодным эхом в этой пустоте, а пальцы, когда-то державшие гусиное перо, теперь помнят лишь тепло чужой крови и холод могильного камня. Что за жестокая насмешка судьбы, его дар превратился в его же проклятие, а бессмертие стало бесконечной элегией, которой не видно конца.

Он остановился у полуразрушенной арки старого Склепа. Здесь, под толщей вековой пыли, покоилось то единственное, что связывало его с далеким человеческим прошлым.
- Ангелия... - сорвалось с его бледных губ имя, ставшее его вечной молитвой и казнью.

Он заговорил в темноту, зная, что ответом будет лишь плач ночной птицы и дуновение слабого ветра.

- Посмотри на меня, о моя прекрасная, моя далекая Ангелия. Что толку в этой вечной юности, если она соткана из тлена? Я помню бархат твоей нежной кожи, помню, как в твоих глазах отражалось яркое солнце, которого я теперь лишен навек. Помнишь… Мои стихи обещали нам обоим бессмертие, но рок сыграл со мной злую шутку. Он дал его только мне, но забрал тебя. О, какая насмешка судьбы.

Молодой человек опустил голову и коснулся бледной ладонью барельефа с высеченным именем, которое почти стерли дожди и ветер.

- Посмотри на меня. Я стал чудовищем, питающимся чужой жизнью, но самая страшная моя жажда - это жажда твоего голоса. Моя память - это мой личный ад. Она хранит твой последний вздох так четко, будто это было лишь мгновение назад, а не столетия моего упадка. О, как же сладок этот яд воспоминаний! Я лелею свою скорбь, ведь без нее я стану лишь пустой оболочкой, хищником без души.

Дамьен закрыл глаза, вдыхая сырой воздух, пропитанный запахом прелых листьев, старого камня и тонким, едва уловимым ароматом увядающих лилий. В этой тишине, среди руин и декаданса, он продолжал свой вечный, безмолвный диалог с той, которую забрало у него жестокое и неумолимое время.

Теперь сама печаль стала его сутью. А искусство переродилось в этот траурный бенефис среди могил. Поэт, чей единственный читатель стала сама Смерть, а главная его поэма, это безутешная тоска по потерянной Ангелии.

Дамьен скользнул пальцами по щербатому камню надгробия, и холод мрамора внезапно обжег его, словно раскаленное до красна железо. Его сознание, веками блуждающее в тумане упадка, резко швырнуло назад. В тот благословенный и проклятый девятнадцатый век. В мир, где он еще умел чувствовать тепло и любить.

Это был вечер в салоне графини Вайнштейн. Воздух был тяжелый от аромата восковых свечей, дорогих духов и дурманящего разум опиума. Тогда еще молодой и тщеславный поэт, упоенный собственным меланхоличным слогом, читал с трибуны свои новые стихи о неизбежности увядания. Гости фальшиво вздыхали, пряча скуку за веерами.

В забытом сне лишь смерть таится,
Ее обитель - этот склеп.
Все так спокойно и тоскливо,
Ничто не замедляет время бег.

Нет солнца в траурном убранстве,
Здесь всё давно уже мертво.
На кладбище - безмолвное пространство,
Где не осталось больше ничего.


Луна, как бледный череп в поднебесье,
Глядит на саван выцветших полей.
Здесь ветер воет литургию смерти,
Среди столетних алтарей.

А черви, точно преданные слуги,
Пируют в кельях запертых дверей.
Стирая след любви и смертной муки
С костей царей и нищих мытарей.

В пустых глазницах покинутых кумиров,
Застыли слезы в каменной пыли.
Их скорбный лик - лишь пища для вампиров,
И горький смех кладбищенской земли.

И лишь один человек смотрел на него иначе. То была Ангелия.

Она сидела у окна, бледная, хрупкая, словно фарфоровая статуэтка. В ее огромных, темных глазах горел нездоровый, чахоточный лихорадочный блеск. Его слова о смерти и красоте угасания, которые для остальных были лишь модной игрой ума, для нее, увы, являлись жестокой реальностью. Когда их взгляды встретились, он забыл свои строчки. Его сердце, тогда еще живое и горячее - пропустило смертельный удар. И они стали единым целым в ту самую секунду, обрученные общим предчувствием скорого конца.

Их роман был стремительным, как падение яркой звезды с небосклона, и тихим, как монастырская молитва. Они вместе держась за руки бродили по осенним аллеям, он писал ей оды на полях рукописей, а она угасала у него на глазах. Каждый ее приступ кашля отзывался в нем смертным приговором. Он не мог и не желал отпускать ее в небытие.

И тогда в его жизни появился он, граф Сен-Жермен - таинственный чужестранец прибывший из самого Парижа, с глазами цвета застывшей лавы, о котором шептался весь свет Кёнигсберга. Он явился в его маленькую каморку дождливой ночью, словно сотканный из мириада вечерних теней.

- Ты поешь гимны Смерти, поэт, - прошелестел его голос, лишенный каких либо человеческих интонаций. - Но готов ли ты сам заглянуть ей в лицо, чтобы спасти свою музу? Я могу дать тебе силу удержать ее душу на пороге.

Дамьен был тогда безумен от горя. И согласился, не раздумывая. О, наивный глупец.
Он помнил эту невыносимую, экстатическую боль, когда клыки Сен-Жермена вспороли его шею. Он помнил, как его собственная кровь покидала слабое тело, унося с собой человеческий страх, а взамен вливался ледяной и бурлящий огонь бездны. Его сердце остановилось и мир вокруг вспыхнул тысячами новых, пугающих звуков и запахов. Дамьен переродился. Он стал бессмертным хищником.

Торжествуя, в ту же ночь он полетел в особняк Ангелии. Дамьен ворвался в ее спальню через окно, готовый подарить ей темный дар, избавить ее от хвори и сделать своей вечной королевой Ночи.

Но он опоздал. Всего на один час.

Она лежала на постели, белая, как лилия, окруженная скорбящими родственниками и догорающими восковыми свечами. О нет, ее душа уже ушла. Его новое, обостренное зрение видело, что в ней больше не было искры жизни. Дамьен не мог воскресить и обратить умершую любимую. Смерть забрала ее у него, жестоко посмеявшись в след над его вечным проклятием.

Дамьен снова открыл глаза. Кладбищенский ветер хлестнул пощечиной его по лицу, возвращая в серую реальность заброшенного временем и людьми погоста.

- Я купил себе вечность, Ангелия, - прошептал он в пустоту, и капля росы сорвалась с его ресниц. - Но в этой вечности нет тебя. Я спас себя от смерти, чтобы навсегда остаться запертым в этом мире.

Его голос угас, поглощенный равнодушным саваном тумана. - Даже имя твое, которое я так бережно хранил в чертогах своего угасающего разума, теперь кажется призрачным отголоском чужой эпохи. Ангелия… Ты была моим светом, моим земным воплощением красоты, а теперь ты только размытый силуэт на дне моей памяти.

Он посмотрел на свои руки. На них не было морщин, время не посмело тронуть его плоть, но внутри он чувствовал себя древнее этих полуразрушенных надгробий. Его тело стало безупречным мраморным изваянием, тюрьмой для израненной души, которая жаждет истлеть, но обречена на бессмертный голод.

- Какая все таки ирония. Я так боялся увядания, я воспевал смерть в своих юношеских стихах, видя в ней лишь эстетику упадка и красивую позу. Теперь Смерть щедро одарила меня своим поцелуем, оставив блуждать на пороге своего царства. Я - ни живой и ни мертвый. Изгой, застрявший между мирами, осужденный вечно созерцать, как рушится и превращается в прах все то, чего я когда-то касался.

- Земля принимает опавшие листья, корни деревьев пьют весеннюю влагу, и даже эти серые камни со временем рассыпаются в пыль, возвращаясь в лоно природы. Все в этом мире подчинено великому закону завершения. И только я исторгнут из этого священного круга. Для меня нет финала. Моя элегия не имеет последней строфы.

Дамьен опустился на колени перед безымянной могилой, чувствуя, как меланхолия наваливается на него со свинцовой тяжестью. Проклятие вампира - это не жажда крови. Вовсе нет. Это вечная жажда забвения, в котором ему отказано навек.
Его взгляд, привыкший различать тончайшие оттенки ночного полумрака, замер на бледном пятне у подножия расколотой плиты. Среди жухлой, мертвой травы сиротливо притаилась дикая роза. Ее лепестки, некогда хранившие пунцовый цвет заката, потемнели и съежились от первых заморозков. Она умирала - тихо, безропотно, подчиняясь сладкому закону тлена.

Дамьен протянул к ней свою руку и его когти, способные разрывать плоть, бережно коснулись ее хрупкого стебля. Губы, веками не знавшие живой улыбки, беззвучно зашевелились, складывая старые, почти забытые строки. Голос поэта, запертый в груди отверженного Смертью, зазвучал тихой эпитафией:

«Твой век угас, дитя долин,
И прах твой примет глубь могил.
Ты был прекрасен, но один
Закон природы все затмил -
Краса твоя не навсегда,
Увянет блеск, падет цветок,
И утечет твоя вода
В бездонный, вечный ила ток...»

С последним словом лепесток розы оторвался и упал на его ладонь. Красота цветка увяла навсегда. Она ушла туда, где его грешную душу ждали Ангелия - в благословенное небытие.

И в это мгновение покоя внутри Дамьена пробудился ОН.

Резкая, ослепляющая судорога прошила его безупречное мраморное тело. Желудок сжался, а в горле вспыхнул сухой, яростный пожар. Голод. Он пришел внезапно, заглушая меланхолию и стирая из мыслей стихи. Образ увядшего цветка растворился, сменившись навязчивым, сводящим с ума запахом горячей, пульсирующей жизни - где-то за оградой кладбища, в предрассветном тумане, прошла случайная жертва.
Внутри вампира завязалась жестокая схватка. Поэт умолял остаться здесь, среди надгробий, лелеять свою скорбь и оплакивать ушедшую любовь. Но чудовище, хищник из бездны, требовал крови. Клыки удлинились, царапая бледные губы, а зрение окрасило мир в багровые тона.

Кто я? Тонко чувствующий заложник вечности или раб своего безумного инстинкта?
Прежде чем Дамьен успел сделать свой выбор, горизонт на востоке дрогнул. Небо из антрацитового стало грязно-серым, а затем полыхнуло тонкой, ядовитой полосой жидкого золота.

Рассвет. Его враг и самый безжалостный палач.

Первый, еще слабый луч солнца коснулся верхушек вековых склепов. Для смертных этот свет нес надежду и тепло, для вампира он был карающим мечом Господним. Воздух зазвенел, и кожа на его пальцах отозвалась едва заметными искрами боли. Метафора вечной жизни обернулась позорным бегством.

Бросив увядшую розу, Дамьен сорвался с места. Уже не скользя, а стремительно, подобно черной молнии, он понесся прочь от наступающего дня. Дабы скрыться и исчезнуть в тайниках спасительной для него тьмы.

Дамьен вихрем ворвался под тяжелые своды своего темного склепа и с грохотом захлопнул каменную плиту. Солнце не достанет его здесь. Голод притих, затаившись до следующей ночи. Он снова остался один - поэт без слушателей, чудовище без жертвы, запертый в вечном склепе своей неизбывной тоски.