Еще один некролог

ЕЩЕ ОДИН НЕКРОЛОГ

Образ погибшего солдата, превратившегося в птицу, был создан Расулом Гамзатовым в 1948-м в стихотворении «Парящие». А дальше - из-за одного слова убрали две строфы.
В 1936-м – интербригады, весь мир стал патриотом Испании. Никто слова «испанец» не чурался.
И в Чили русские пели не по-русски, а по-испански: «El pueblo unido jam;s ser; vencido!»
И «No pasar;n!» - тоже по-испански. И Гамзатов не чурался слова «японец», он ведь посвятил свои новые стихи погибшей от лейкемии девочке Садако Сасаки, после того, как в 1968-м посетил Мемориальный парк мира в Хиросиме. Вы помните местное поверье: человек выздоровеет, если сделает 12 тысяч бумажных журавликов. Вот Садако Сасаки их и складывала.
Но в 1969 году, на момент создания песни, партия захотела «обобщить», ведь чем ей еще заниматься. Партия решила: а как ж русские, белорусы? Пусть они тоже буду журавлями.
Не придумать глупее. «Молодость моя, Белоруссия». А как же русские, татары?
«Татьяна, русская душою…» А как же украинцы, молдаване, буряты? Ведь у нас же многонациональная страна. Давайте, вычеркнем эту строфу из поэмы Пушкина!
Ведь глупость, глупость. Но Марк Бернес, и прочие исполнители послушно вычеркнули две гениальные строфы. Особенно старался капризный фарцовщик Бернес: «Но я же не по-аварски буду петь!» - раздражённо орал он переводчику. А получилась эклектика. А я напомню.

Сегодня предвечернею порою
Я вижу, как в тумане журавли
Летят своим определенным строем,
Как по полям людьми они брели.

Они летят, свершают путь свой длинный
И выкликают чьи-то имена.
Не потому ли с кличем журавлиным
От века речь аварская сходна.
…

Это случилось в ночь с 13 июля на 14-е.
Свидетелем у него на свадьбе. Они с Наташей сошлись в колхозе, обычно университет в сентябре посылает первокурсников на помощь селянам. Через 9 месяцев Наташа родила.

Речка Бабка. Вижай. Снова Вижай, его свадебное путешествие. Как плыли – помню, как добирались до речки и как возвращались – нет. Сакмара. Голованово.
Онкология. Печень. Вот с чего бы? Он же не пил, не курил.

Он, как уехал, ни строчки мне не написал, не звонил. А я и не знал, куда писать. Потом годы прошли, всё истёрлось. Я для него - предатель еврейства.
И он – да, еврей. До маразма упрямый, всегда считал себя правым, даже когда явно неправ.
Да, он еврей. Как-то мне высказал: «Что ж вы такие бедные, если такие умные». Т.е. ум = деньги.
Мне больно, что его не стало.

Эдик, братец его, сманил в Израиль. Правда, перед этим в США скончалась его мама, Бронислава Менделеевна. В школе он ее терпеть не мог - а вишь как после ее смерти характер его поменялся. Впал в еврейство. Для евреев смерть матери – тяжелее, чем смерть отца.
И никто про него не знает, кроме меня. Никого нет, кто бы это знал, и Наташка, жена его, не знает.

У Сани Родкина была идиосинкразия к стихам. Как-то ездили к нам на дачу. Добираться было долго, сначала по железной дороге, потом ждать речной бот и перебираться через Сылву. Я по ходу сочинял стихи, а он всю дорогу бубнил: «Я за растрату сел, а он за Ксению».
На даче мы с ним сооружали колодец, прилаживали дверь в хибару, устанавливали «буржуйку»...
Как он в школе сдавал литературу - неведомо, но ему благоволила Маргоша, Маргарита Михална Радионова, литераторша. Благоволила - потому что Саня был влюблен в Люсю Бухвалову. Кстати, сестру того самого будущего Бухвалова, проворовавшегося чиновника. Она была такой... русской красавицей. Мы с ним придумали тайный язык, чтобы никто не догадался: ЛБ - это Люся Бухвалова, а ЛК - это моя возлюбленная, Лена Комарова.
Мы оба мечтали заиметь собственную семью, независимую от родителей.
А химик Сергей Федорыч в Сане души не чаял.

Мы оба обожали фантастику, книжка Владимира Савченко «Открытие себя» служила нам вместо Библии. «Музыка должна высекать огонь из человеческой души» - Людвиг ван Бетховен. Один из эпиграфов в книге. А нынче все эти литературные потуги терпеть не могу, ни у Клиффорда Саймака, ни у Севера Гансовского, ни даже у Брэдбери. Либо ничтожные сюжеты, ничтожные коллизии, либо вообще ни о чем в духе театра абсурда. Правда, всё еще радует Кир Булычев, как писатель он на голову выше Стругацких: «Снегурочка», «Можно попросить Нину», «Первый слой памяти».
Правда, спасибо братьям за цитату из Шекспира: «Something was rotten in the State of Denmark». В 1991-м актуальной оказалась.

Все дети наивно веруют, ибо для них вещи берутся ниоткуда, а своими руками творить что-нибудь с природой они еще не умеют. По малолетству верил в духов, в заклинания и в прочую мистику. Точнее – нет, не анимизм, не тотемизм, не язычество – а предвкушение космоса. 20 лет назад это бесконечно опошлили Алексей Учитель и Женя Миронов в халтуре «Предчувствие космоса».
Я рассказал Сане про Дождь, который слышит, что переживают люди. Он будто свидетель на наших несостоявшихся свадьбах. И слово «дождь» стало для нас еще одним тайным символом.

Он всё бубнил: «У неё всё своё — и бельё, и жильё, ну, а я ангажирую угол у тёти. Для неё — всё свободное время моё, На неё я гляжу из окна, что напротив». Переиначивал наперекор смыслу, назло душевной несвободе: «Ну, а я всё гляжу в окно напротив».

С 7 класса Саня ходил в школу юных химиков при универе. Мама моя тогда работала в спортклубе "Молот" и отдала нам на бесчинства подвал соседнего дома, где должен был расположиться клуб туристов. Химические реактивы свободно продавали в магазинчике на ул. Газеты «Звезда». Первое, что постряпал из доступного Саня - была какая-то взрывчатка. Мы ее запечатывали в глину и поздно вечером бросали глиняные шарики в стену дома – грохот стоял… Но потом Саня что-то перепутал, и в реакции - как он сказал, я-то не знаю - получилась газообразная HCl. Жутко. Запах достиг 1-го этажа, поднялся визг, и мама по требованию жильцов выпнула нас из подвала навсегда.

Годом ранее я, как в подвалах гестапо, подверг Саню пыткам. Ребята шутили, что я на коленке синхрофазотрон состряпал. Всего-то была большая катушка, настолько большая, чтоб ее на голову можно было надеть. Голова - вроде сердечника, как у трансформатора. И конденсатор, чтоб был колебательный контур, честь по чести. Вот на Санькину голову я катушку и надевал. Емкость подобрал, индуктивность, чтобы частоту соблюдать. А хотел - всего ничего, с помощью электромагнитного поля катушки усиливать мысли, чтобы их можно было передать кому другому.
И почему же это ничего не получилось-то, а? Только голова болела.
Мечталось, что Саня станет моим научный соратником. Но он наотрез отказался смотреть на радиофизические формулы…
Рассказал Сереге Захарову, однокласснику, показал катушку – но и тот не проявил энтузиазма.

Саня много раз рассказывал, везде, в любой компании - как мы с ним стали чемпионами двора по классикам. Оказалось - это просто. Мы натренировались не ошибаться вообще и всех побеждали без вариантов. После такой подлянки игра в классики во дворе умерла сама собой. Всем стало неинтересно.
Еще дворовая шпана любила "нагонять" - кто больше ударит ногой по мячу, чтобы он не упал на землю. Мы поступили точно так же по-свински, довели число ударов до 250 - и шпане остался только футбол.
А еще - домино и шахматы, для них во дворе стояли столики. Однажды утром мы с ним играли в шахматы, подошли ребята из школы, один сложил руки замком, с размаху ударил Саню по спине и заорал: "Ты, жидовская морда!" Они были здоровенные, на несколько лет нас старше, им было по 15, а мы едва в 3-й – 4-й класс пошли. Какой тут отпор. Саня заплакал и убежал. Мне тоже маленько досталось, за компанию.
Его мать не любил весь двор. А отец был парторгом какого-то подразделения оборонного завода им. Ленина.

В 7-м классе мы начали бегать по утрам. По прямой улице Крупской. Потом бросили - шибко спать хотелось.
Нас обоих взяли в школьный хор, мы однажды заняли 1-е место в области и нас пригласили на радио, записывать. Все должны были надеть взрослые галстуки, у меня оказалась какая-то змея, я страшно стеснялся. Тогда Саня бросился как Матросов на дзот, отдал мне свой приличный галстук, а на себя нацепил мой. Сказал: "Отобьюсь". Хоровики смеялись над ним, но Саня всем показывал фигу.

Решили заняться баскетом, он даже съездил с секцией баскетболистов в спортивный лагерь. Но... слишком грубоват он оказался для этой игры.  Зато много порассказывал, он человек с юмором.
В 8-м почти не встречались, было много работы по школе. Потом я ушел в девятку, физ. мат. школу, на каторгу.
А дальше вы кое-что знаете про нас с ним: я случайно встретился с ЛК, по этой причине напился пьяный в зюзю, нарвался на Маргошу, стыдно было так, что ночью позвонил Сане и напросился поутру в поход на речку Бабку...

А подружились вот как: где-то в классе во 2-м (а он в 3-м) мы подрались. Потом вдруг решили быть вместе. Почему - черт знает.
Саня якшался с уголовниками, они в его классе были колоритными, а наши - тупые и скучные. Саня знал жаргон, уголовную культуру, уголовные истории, которые частенько рассказывал и мне. Но с него уголовщина стекала, как с гуся вода. Потом мама раздобыла нам в спортклубе боксерские перчатки, и мы с Саней боксировали в компании шпаны, как умели... К 8-му классу он шибко поздоровел.

Да, негатив тоже был, как без него.
О мертвых – либо хорошо, либо ничего, кроме правды. Но я не хочу говорить правду.
В школе он был совсем другим. В школе он был светел. Я думал, это будет продолжаться всегда.

После 1-го курса был стройотряд, я получил большие деньги. Помнишь, на ул. Карла Маркса было кафе "Дружба", дешевый ресторанчик? Саня тоже приехал из стройотряда и уволок меня в эту "Дружбу": "Это твои первые деньги. Отметим. Я плачУ".
Потом была Сакмара. На обратном пути от реки к поезду Саня увидел, что я едва волокусь, и помог мне тащить туристическое барахло.

На Вижае, куда Родкины меня прихватили, Наташа постоянно капризничала, скандалила, наконец, выбралась из лодки и пошла по берегу. «Баба с возу – кобыле легче», - сказал мне Саня.

Потом что-то случилось.
Его кто-то продвинул на престижную и богатую должность – директора института при Головановском ЦБК. Но университет был ему престижнее, он жаловался мне: «Антисемит Живописцев не позволил остаться в университете, а оставили тупицу Лёню Торопова…» Гипотез не измышляю.

С ним что-то случилось, точнее, с нами обоими, даже больше со мной. С этой грязной свердловской бабой меня трясло как на электрическом стуле. Саня пытался меня спасти, выгуливал на лыжах по Головановскому лесу. Но спасти не смог.

Потом его жестоко избили, когда возвращался с работы. Избили потому, что еврей. И он уехал.
Израиль. Онкология. Только из физиков скончались через год после того, как съехали: профессор Айнбиндер, доцент Юра Непомнящий, профессор Жуховицкий.
Скончался преждевременно дедушка моих дочерей Аркадий Кондрашев.
Теперь Саня. И моя дочь Аня, в Рамат Гане, в 2012-м, ей было 20 лет.
…
Ушли преждевременно семеро моих соратников по борьбе.
Ушел преждевременно школьный друг Сережка Новокрещенов.
Ушел преждевременно друг детства и университетский друг Андрей Смирнов.
Ушел преждевременно мой университетский друг Володя Исаков.
Из Саниной и моей компании университетских химиков ушли преждевременно трое.
Ушли преждевременно четверо моих однокурсников.
Ушли преждевременно двое ребят из общества трезвости, университетские преподаватели – с чего бы?
Из пермской богемы, из «Нехорошей квартиры», ушли преждевременно четверо.
Если повернуться на 360 градусов… Расстрельная эпоха.

Летит, летит по небу клин усталый,
Мои друзья былые и родня.
…
Настанет день и с журавлиной стаей

14.7.2026

НА СМЕРТЬ САНИ

Помнишь свадебный танец кривых хромосом,
Помнишь водку в колхозе да жизнь колесом?
Шереметьево. Восемь часов перелета.
И уже не сольются гаметы в зиготу.

Ты не понял, куда занесли тебя черти -
Это край беспардонной невидимой смерти.
Шорох Мертвого моря исподтишка.
Недосмотришь– разрыв половой ДНК.

Говорят, что на свете есть только ветра.
Помнишь, Саня, Сакмары весеннее эхо?
Ты покинул родную страну не вчера.
Ты погиб потому, что когда-то уехал.

Стиснуть зубы, чтоб было поменьше дерьма.
Не идти в штыковую в составе пехоты,
В полушаге – не дзот и не бруствер, а тьма.
Вот такая в конце привалила работа.

Как оттуда вернусь, сто четыре надежды -
Если б помнили пальцы - сыграл бы, как прежде.
Если б был верный пёс – через сад, через лог,
Через синих высотных домов островок

21-22.7.2026