Из Былого. 2018. ЛЕС

Вот, повёл, с перескоками-заплетениями: Горы, Реки... Озёрам, правда, чуть воздал (под визит на Браславщину). Своим.
Горы ведь – не наше. Не беларускае.
Реки – да. Озёра – вестимо...
Где-то и Болотам (Дрыгве) у меня могло перепадать.
А Лес!?
В 2018-м я справил Опус под названием «Лесничиха». Думал шлифовать и, мабыть, продолжать, но...
Отложил. Забросил.
Однако, наконец, засвечу. К автобиографии (назовём так) у меня хватало и после. Включая затаённое. Это – таки приоткрою.
За опечатки (возможные) и прочее, как-то глянувших прошу не сердиться. Не выверял!
Ну, и фотки разные (семейные и около) сюда не зашли.
Что-то здесь – только штрихами-намёками.
-----------------------------------------------

«Лесничиха (набросок)»

Дядя Миша рассказал читанную им в далёком детстве повестушку, изданную в какой-то наспех свёрстанной брошюрке на мове. Рассказал то ли в продолжение «лесной темы», затронутой нами в «Гранине», то ли по причине всё той же «перманентной скуки» на магистерских. И называлась эта повестушка – «Лесничиха». А может, называлась она и по-другому, но так оно запечатлелось в памяти рассказчика.

Дело было аккурат после войны. По лесам стаями и в одиночку бродили отставшие от «обозов» немцы и, вестимо, «свое-родненькие» полицаи. Обросшие щетиной, голодные, как волки, они, то опускались в самую глухомань, в гиблую топь, хоронясь от недремлющих органов, то снова выползали поближе к селищам, надеясь чего перехватить у сердобольных «посполитых». Последние, особенно те, кто настрадался от «советских» не меньше, чем от германца, битому-перебитому Гансику пусть и не шибко, но «спачували». А вот «своих»… Этих куда как побаивались. А то и брезговали.
Чёрные «бобики» и зелёные «жабы». Нумерованные повязки. Винтовки советского образца…

Моя, давно покойная, баба Ганна (Анна Тимофеевна Атрашкевич), не вдаваясь в подробности, говаривала: «А ведь когда всё это началось. Когда повалил германец – мы себе думали: «А может, хуже и не будет…»». От неё и от отца я с маленства знал о мытарствах семьи в начале тридцатых. Двинув за лучшей житухой на благодатную Украину, попали они в такое… Ноги, правда, унесли… А и нас («мужиков») оно переехало. Особенно граничную с той же Украиной полосу. Переехало – Да, не так экстремально.
Но и сытно не было. Не «двинули» бы! И про странную смертушку моего деда Фёдора я слыхивал не раз. Про «заворот кишок», случившийся с ним на каких-то работах, где после нескольких дней совершенной голодухи дорвался-таки до куска хлеба. Что там случилось на самом деле – увы, мне уже не «поднять». А вот про судьбу родного его брата Петра пришлось доведаться куда позже. И совсем не от моих самых родненьких. Молчали. Берегли!
«Валеночки»… Это уже баба Паша-Пелагея, двоюродная сестрица моего тятеньки довела. «Спасибо» их сроднику Якову, отписавшему «куда надо» на непотребные будто речи Петра Григорьевича. Вот и повели того по «антисоветскому делу» (агитация!) аж до Менска, где и окоротили в расстрельную ямину. Ну, это уже в 38-м было. При незабвенном соколе сталинском Бермане. Там много кого положили. Зато Яша те валеночки, что свалял ему браток, так задарма и донашивал.
Довела мне Паша толком и про нашу «польскую линию». Чуяло ведь сердце! Да и «слухи» какие-никакие хаживали. Не случайно брат Серёга так вгрызался одно время в польский язык. Анна Тимофеевна моя, по своей материнской, и не мужичкой-то вовсе оказалась. Не «пся крев», Матка Боска! А вот за эту «линию», за родство с «панами» и погубили многих наших посполитых. А что?! Пилсудчики, твою мать!
Какие там «пилсудчики»… Но Власть, похоже, привечали не шибко. А за что «привечать» было!? Как, впрочем, и нонешнюю. Не важили-то не важили, однако… Я про «бобиков». Про то, что дедья мои «западники» «туда» не пошли. Так и не могли же! Этих (отцовых) в тридцатые приголубили. Да и мамкиного тятю – Василия Смунёва – уже совсем в иных местах, тех, что под Смоленщину, аккурат в эти времена упокоили.
А занесло в «стаю» разве что Мишу Ткачёва – муженька маминой же тётки, бабы Фрузы. Да и того, по легенде, сами немцы и порешили. Гутарили, что подвело цыганковатое обличье «ткача». Ткнули в это «доброжелатели», а немцы, мол, и отреагировали. Кто знает, как оно там вышло, на той дороженьке, где Мишаня, применив власть, тормознул будто конокрадов, а те на него, подвернувшимся немчукам и «показали». Но факт имел место быть. Я про то, что отметились-таки и мои среди нумерованных шуцманов. Это – про что знаю достоверно. А про что не знаю (о своих) и наговаривать лишку не буду.
Документальные свидетельства? Разве что из мемуаров, собранных Аркадием Шульманом в «Мишпоха»:

«Из протокола допроса Ермолая Яковлевича Проворного: «Полицейские Крестовский Михаил Федорович, Иванов Константин Иванович, Ткачев Михаил Николаевич, Усачевский Павел Миронович, Лебедевский Иван Дмитриевич и бургомистр Высоцкий доносили карательному отряду о скрывавшихся евреях, которых ловили и расстреливали. Так, еврей Шепченок спрятался в колодце. Переводчик Стефанович вытащил его голым и доставил немцам, которые его тут же и расстреляли. Пытавшаяся бежать от расстрела девушка-еврейка Ребекка полицейским Ивановым была поймана, выдана немцам и тут же расстреляна» («Десятый круг ада». Очерк написан совместно с Михаилом Рывкиным и впервые опубликован в газете «Народное слово», г. Витебск, 19 мая 1994 года).

Являются ли упомянутый здесь Михаил Николаевич и наш Михаил Ткачёв (отчества не знаю) одним лицом, точно сказать не решаюсь. А что выделил и Крестовского, так и эта фамилия в нашей яновичской родне наличествует…

«Бобики» они и есть «бобики». Шавки! Холуи, одним словом. Таких при любой Власти, да ещё в годину раздора и напруги, хватало. А уж по Войне… Слыхивал, что ту величают порой вовсе и не Отечественной, а снова – Гражданской. В масштабах Российской истории оно к тому, что была де и РОА, было и не признавшее большевиков «себе на уме»-казачество, поставившее ещё в 18-м на германцев… Да чего там только не было?! Отнюдь не в их защиту: Вот только не надо про «рабочую» и, особливо, про «крестьянскую» … Не надо! Ибо кровушка «селянская», пролитая и выжатая в тридцатые, вопиёт не меньше, чем «разночинно-интеллигентская». Если уж на то пошло, «гражданская» (по Гумилёву) шла у нас не одно столетие. А с пресловутого 1918-го (17-го) вступила она лишь в особую стадию, со своими выкрутасами в 30-х и в 40-х. Просто на фоне «Отечественной» её как бы и не замечали, заглушая проблему паучьим (колорадским?) словцом «коллаборационизм».
А при желании можно пойти куда дальше. По Андрею Буровскому – вплоть до Мировой Гражданской Войны (Великая Гражданская война 1939-1945). А можно… Homo homini lupus est (Плавт, «Ослы»). И мало что меняют как «Левиафан» Гоббса, якобы положивший конец состоянию bellum omnium contra omnes, так и бродивший по Европе «Призрак» Карла Маркса. Грызём мы друга на протяжении всей Истории. С войнами и без них. В городах и весях, в семьях и на кафедрах. А где не грызём, так подсиживаем, подсасываем…

И всё-таки в «бобиках» было что-то не просто отталкивающее, но омерзительное. Вне зависимости от мотивов их ссучивания. Иное дело – казаки… Даже генерал Андрей Шкуро (дал же Господь фамилию!), повешенный Сталиным в 47-м, был-таки степным волком, неустрашимым и беспощадным в своих партизанских рейдах. Воин («пёс войны»), мститель и уж точно не рыцарь (в отличие от соратника фон Паннвица), он заслуживал не такой участи. Да – гибели. Но в бою, а не на верёвке кремлёвского маньяка. Хотя сербы имеют право со мной и не согласиться…

Фрося (пусть будет так) сидела у низкого оконца. За истрёпанной обшивой избы гудело и охало. Дождь налетал волнами, хлестал наотмашь по стенам, заливая и без того мутное стекло. В жестяной кружке остывал пустой кипяток. Ни «приправы», ни тем более сахара в доме давно уже не было.
Отчего-то не спалось. Будто что-то царапало её изнутри, скребло, настораживало, пугало. Непогода и темень лишь усиливали это гнетущее ощущение, накатившее ещё засветло, когда только начинало накрапывать и задувать. Временами ночь озарялась всполохами молний, но сам гром в лесу не был так гулок, как где-нибудь в пустоши или вздорожье селищ. Не перекатывался с забористым и ошеломляющим рокотом. Но от этой приглушённости, в стонах и хлюпаньи заоконного ветродуя редкие навальничные просверки казались одновременно и жуткими, и завораживающими. Всё существо Леса собралось в одном месте, именно у этого схрона. Шевелилось, млело, ёкало, сладострастно потягиваясь и распинаясь.
Маленькая лесовичка и сама была не чужой этому «святотатству». Но не ведьмой же (пока?!), не кикиморой. К «миру» её, после запавшего ещё из предвоенной поры в детскую память «окорота», как-то не тянуло. Отец сгинул уже без малого лет восемь. Мамку после этого со всем «табором» приютила родная сестра, такая же вдовая, но не клеймённая (враг народа!). А потом рухнуло и это. Спасибо дедушке Митяю! И не родня, поди, а приютил сироту «лесовичок» в своём считай скиту. Хочь не тайга, а всё глухомань. Так и война минула, не оставив на их сховище особых отметин. Ни великих баталий, ни даже заметных сшибок партизан с очередным оккупантом, вроде, как и не было. Не партизанский край. Не Россонщина. Не Витебский район, с его «воротами». На что и слава Богу!..

А и партизаны за «нами» числились. Пусть и не густо.
Ну, Фока Фёдорович (Абраменков) – «сяк», как его кликала баба Фруза – «своим» был постольку-поскольку.  Прижился он у моей двоюродной бабки уже после войны. Сменила, шельма, полицая на партизана! А и были ли они расписаны, али просто сожительствовали (через пень колоду), я до конца так и не пронюхал. Детей не нажили. Сволочились же, из-за его пьянства да её жлобства, постоянно. Уходил (к «сяковке»). Снова возвращался. А так… Мужик как мужик. Молчаливый. Не злой и не добрый. С руками.
Мама моя, оставшаяся сиротой сызмальства, до своего поступления в институт, а там и замужества жила у них сколько-то годков. На «дядю Фоку» не жаловалась. Его сын, Федя, тоже как-то у них обретался. Да ещё Тасёна, двоюродная сестра мамы и такая же сирота. Их матери (сёстры бабы Фрузы), Соня и Мария (моя бабушка) померли при родах. Мария, значит, в 1931-м. 24 марта. А Соня… Так не в 45-м ли?! Тогда выходит, что любимица Фрузы в год маминого убытия (ещё не окончательного) на студенческие «хлеба» была совсем девчонкой-пятилеткой… Её отец, казак Белобров, разбился в смерть на мотоцикле уже в 50-е. Но и без того, после случившегося с Соней у него была своя жизнь.
А вот Фока Таську не любил! И знаю я об этом не только со слов мамы, которую он, как мог, даже защищал от дюже падкой на выволочки хозяйки «стана». Как бойко он партизанил, не ведаю. Но, что партизанил – факт. Во всяком разе, медали остались. И, по-моему, не только приуроченные к послевоенным юбилеям.
Но то был не главный «наш» мститель. Главным была Мария Фёдоровна. Шарипова! Барыня… Это уже после войны. Будучи замужем за моим двоюродным дедом Иваном Евдокимовичем, директором (!) яновичского маслозавода, она слыла едва ли не первой леди всего местечка. Начитанная! Манерная. Ну, пусть не манерная, а степенная. Муж мужем, а и сама – не промах. Отгусарила не по-рядовому. А вот с кем из знаменитых, уже подзабыл. В книжках о тех баталиях имя её где-то упоминалось. И награды имела покруче Фокиных. Вот сейчас и попробую вспомнить. Что смогу. Что «подниму».

Партизанская мифология складывалась у нас в 60-70-е. А точнее, начиная с 65-го «Победоносного». Сталин же «победителей» не жаловал. Войсковиков мог и побаиваться, а «лесовичков» просто не любил. Как бы и не замечал. Белорусы у него и так были не в чести. Курировали нас больше пришлые. И по партийной линии, и, особенно, в «органах». Не доверял. Не признавал. Зато проредил изрядно. Аукнулась нам близь с Польшей. Аукнулась… Ибо преткнулся в 20-м Советский Drang Мировой Революции о Варшаву. В те «славные дни» Юго-Западный фронт А.Егорова, где членом Реввоенсовета был никто иной как сам Иосиф Виссарионович, увяз в боях под городом Львовом. Тогда как «гениальный полководец» М.Тухачевский умудрился настолько растянуть и измотать силы своего Западного, что поляки порвали его, как тузик тряпку. Пришлось опускать «железный занавес» над «Царством Свободы», так и не озарившим своим солнцем весь мир, и начинать кропотливое (и кровавое) строительство социализма в отдельно взятой стране.
А от Великой Победы Генералиссимус отвернулся уже с 46-го года хотя бы из-за её цены. Никто не знает, как в нём скребло за страх и позор 41-го. Могли ведь спросить и при жизни. Оставалось кому. Ну, а после него, при Никите, тоже как-то с «праздниками» не торопились. 20 лет залечивали-зализывали!
К 65-му плотину прорвало. Кто явился инициатором, судить не берусь. Ясно, что не один сменщик, «дорогой» Леонид Ильич. И пошло оно, поехало: Лавина! Понятно, что в Беларуси во всю Велич поднялась, зашумела Партизанская слава.

Так, кстати, и назвал свои первые мемуары Алексей Погорелов. А вышли они отчего-то не у нас, а, по-моему, в Казахстане. Занесло ли туда самого бывшего командира Буевского партизанского отряда Первой партизанской бригады «батьки Миная» (а уже потом – Я. З. Захарова) или случилась такая публикация по какой иной причине, не суть важно. Книга «У «Суражских ворот»» того же автора появилась уже в 1980-м. Где-то в моих чуланах она, похоже, и пылится. В ней-то и могло мелькнуть имя «тётки Марии». А что «мелькало» где-то, готов «побожиться» (и вряд ли в «сражавшихся за Родину» у Лобанка). От чего-то я звал её именно так («тётя»), а не бабушкой, тем более, что и приходилась она женой всего-то моему двоюродному деду-директору. В «Списке партизан» Мария Фёдоровна упоминается именно как разведчица отряда Погорелова. Копаться в чуланах мне сейчас не с руки, а поднять текст из интернета не удаётся. Ничего пока не могу найти и о самом Погорелове, кроме коротеньких ссылок.
Память моя в какой-то момент провалилась, да и не факт, что в детстве я расспрашивал свою родственницу о её подвигах. Сошлись они, с Иваном Евдокимовичем, уже после войны. Тот был года примерно с 10-го. Она, вероятно, чуть моложе. Поздний брак! Их дети: Аня (окончившая школу с золотой медалью) и Сашка выходят не многим старше меня самого. До 9 лет разницы. Александр «оседал» где-то в Новополоцке. Пробовал я вычислить «своих» Неборак, да и здесь ничего не вышло. Активность их осталась позади (надеюсь – живы). А пенсионеров «поднять» инетом куда как проблематично. Скорее удастся выйти на детей-внуков (уже Ани и Саши).

Справка: Шарипова М.Ф.  1-я БПБ, п/о А.А.Погорелова, разведчица. Список партизан книга II (Н-Я)

Да. Отыскалась и книжка Погорелова. Как всегда – не в чулане, а почти что под носом (по Шерлоку Холмсу). Стояла на полочке «рабочего столика» в Логове. Рядышком с «Витебским подпольем» Нины Ивановны Дорофеенко. И ведь что получается… На ночь пролистал, а про «тётку» свою не нахожу. Не раз упоминается Иван Шарипов (и тоже по разведке). Ну, о нём я в курсе. Отчасти. Может быть, и родня (Марии). Этого не знаю. Вообще-то фамилия «Шарипов» – скорее, татарская…

«Откопал» всё-таки!
Мачульский Р. Н. Вечный огонь. Партизанские записки. / Литературная обработка А. Колосова. – Издание третье, доп. и испр. – Мн.: Беларусь, 1978. – 446 с., ил., 16 л. ил. Тираж 50 000 экз.
С фоткой в приложениях («Иллюстрации»). По тексту пройду чуть позже…
Стр.119 (моего формата): М.Шарипова называется среди секретарей подпольных райкомов комсомола.
А вот и более конкретно (уже по другому источнику):
 
«Комсомольской работой до создания райкома занимался уполномоченный ЦК ЛКСМБ по нашему району Анатолий Салтыков. Затем в неё включились Мария Шарипова, Михаил Алай и Николай Тарасевич.
Плещеницкий подпольный райком ЛКСМБ образован в ноябре 1942 года. Возглавила его Мария Шарипова» (И.И.Ясинович. Ширились наши ряды. – Сб. Партийное подполье в Белоруссии)

Небораки-небораки…

НЕБОРАКА, и, чол. Те саме, що неборак. Удалось колись вороні піймати рака, – та й возилась цілий рік З ним, неборака (Українські народні прислів'я та приказки, 1955, 236); О люди! люди небораки! Нащо здалися вам царі? Нащо здалися вам псарі? (Тарас Шевченко, II, 1963, 411); Схопило [директора] біля силосу так, що літаком довелося відправляти небораку в область – того ж дня й прооперували... (Олесь Гончар, Тронка, 1963, 200).
НЕБОРАК, а, чол., розм. Людина, становище або вчинки, дії якої викликають співчуття. Насилу сотника збудили Та розказали: так і так! Перехрестився неборак, Коня найкращого сідлає. І скаче в Київ (Тарас Шевченко, II, 1963, 200); Ось шляхом проходять два чоловіки, на заробітки, видно, сунуть, небораки, бо великі торби у їх за спиною, коси на плечах (Панас Мирний, IV, 1955, 206); Проходили весни, літа, а ходак В село не вертався. Пропав неборак (Платон Воронько, Мирний неспокій, 1960, 8).
Словник української мови: в 11 томах. – Том 5, 1974. – Стор. 250.

Фамилия Неборак ведет свое начало от прозвища Неборак. Прозвище Неборак образовано от аналогичного диалектного слова, которое в старину обозначало «бедняга, несчастный». Согласно этому, такое прозвище мог получить человек, который был сильно невезуч.
По другой версии, фамилия Неборак восходит к «охранительному» имени с тем же значением, что и в первом случае. Согласно суеверному обычаю, существовавшему на Руси, подобные имена присваивались детям с целью отвращения злых сил. Для того чтобы не искушать судьбу и отвести зло, детям давались имена со значением прямо противоположным тому, что ожидали или желали родители для детей. В данном случае, надеясь иметь красивого и здорового мальчика, родители назвали его Небораком.

Короче (что по-украински, что по-белорусски) – Бедолаги, Горемыки. То линия моей матушки (Валентины Смунёвой), обёрнутая с материнской же стороны. Корневым в той линии – прадед Евдоким. Глубже – увы, не знаю! А сам Евдоким был кудлат. Мосласт. Ликом страшен. И не то, чтобы некрасив, но изрядно звероват. Цыганковат, как у нас говаривают. Али – с туретчинкой. Ну, один к одному с актёром, игравшим Пантелея Мелехова в «Тихом Доне» Сергея Герасимова.
Такого же «цыганка» выбрала себе в мужья и дочка его Ефросинья. Хотя «полицай» Миша Ткачёв, судя по фоткам, кажется куда красивше.  А «бедолага-коренник» был отнюдь не беден. Крепок оказался мой прадед. И умом (легенды о его афоризмах долго питали «семью»), и хозяйством. Стояли хутором. Сынов и дщерей – богато. Правда, двух, Софью и Марию, Господь прибрал при родах. Но о том я уже упомянул.
Власть, судя по «легендам», Евдоким однако недолюбливал.  А пошто?! Не раскулачили. С хутора, правда, попёрли. Так не в Сибирь! А может, то сделала не Власть, а уже Война. Каким боком семья оказалась в Лемницах, опять не знаю.

Помню, мальцом езживал туда ещё из Лиозно. Прадеда я уже не застал. Разминулись… А двор, оставшийся от него мамкиной тётке-мачехе (любимой!) Анюте как-то и «запечатлел». Вроде, с краю села. Длиннющий жердяной забор, вдоль которого, по двору шла череда кавунов. Да не тыкв, а самых настоящих, в полоску. Море подсолнухов. До сих пор у меня всё это стойко ассоциируется с украинским или донским миром. И даже главная изба в каких-то грёзах превращается в мазанку.
«Молоковоз», на котором мы доезжали к родне, стоял на лужайке перед самым «фасадом». А кругом… На край, от деревни – полюшко-поле. Во весь размах! Мал был. Потому всё и кажется просторным, неохватным. Может, и двор тот был не столь уж велик. Божиться не стану. Нутряную сторону хатёны, считай, почти и не помню. Вроде как сумеречное что-то. Какие-то тёмные полы. Будто прямо на них, кинув под себя топчан, и пересыпали в ночь. Зато на утро, в подворье и за ним – море света и красок. Зелёное, жёлтое… Небо – в синюю Синь!

Больше других схожим с прадедом оказался младший из сынов – Иван. Впрочем, все отпрыски были в смоляную чернь с кудреватостью. И моя русая мама обличьем легла уже в своего отца – Василия Смунёва, а не в эту смоль. Хотя сам Василь, мабыть, как раз от смолян (со Смоленщины) и завитал. Из «сяков», как и Фока Абраменков. Померла Мария, взял её сестру Анютку. С нею нажил к Валюхе сынка Ваню. Вот этот опять в Неборак удался. И записали его в один год с сестрой. Хотя это, скорее, наоборот. Уже после войны с теми записями что-то понапутали. И пришлось в конце 80-х дорабатывать Валентине к пенсиону ещё два лишних годка.
Василь недолго пожил со второй женой. Как и Фёдор Б., «пропал» в те же забористые тридцатые. И осталась от него только одна фотка (от Фёдора Григорьевича – и того нет): с льняным чубом у гроба Марии. За плечом – Анюта, а рядышком с ней – заплаканная Сонюшка, будто предчувствовавшая, что спустя 14 лет, уже в январе 45-го сама покинет мир, едва успев дать жизнь дочурке Тасе.

Впрочем, некоторые «изыски» приписывают фамилию Смунёвых всё же не к смолянам, а к самым что ни на есть «витебчукам»:

«Фамилия Смунёв образовалась от прозвища Смунь. По одной из версий, оно произошло от устаревшего слова «смуня», которым древние славяне (преимущественно украинцы и белорусы) называли овчину. В прошлом овечья шкура была одним из самых доступных и ходовых товаров. В литературе по истории развития социально-экономических отношений в Черниговщине во второй половине XVII столетия говорится о том, что раньше в Малороссии свободно велась торговля овчиной, или смуней, а позже приходилось платить индукту, то есть пошлину, которая взималась за ввозимые на Украину товары как с украинских, так и с российских и иноземных купцов.
Вполне возможно, что прозвище Смунь относилось к так называемым «профессиональным» именованиям, содержавшим указание на род деятельности человека. Поэтому можно предположить, что основоположник рода Смунёвых занимался продажей овчины. Не исключено, что прозвище Смунь получил белорусский купец из деревень Каменка или Шпуры, расположенных в Витебском районе Белоруссии, поскольку именно на территории этих поселений отмечена наибольшая распространенность фамилии Смунёв как в прошлом, так и в настоящем».

А Ваня Смунёв, бывший моей мамке, с одной стороны, «единокровным», а с другой, вроде как, двоюродным, отслужил в начале 50-х на флоте. Женился. И, коли я не ошибаюсь, взял свою разбитную Тамару из рода тех же Ткачёвых. Хотя могу и ошибиться. Её родителей кликали «Камосками» (по отцу) и проживали они вначале 60-х в Витебске, в районе Смоленского рынка в частном секторе. Уже оказавшись сами витеблянами, мы пару раз навещали Смунёвых в этих «апартаментах». По молодости мои дружились с семьёй Ивана, работавшего на станкостроительном и бывшего высококлассным фрезеровщиком-орденоносцем. Потом что-то пресеклось. Наступило охлаждение. А после смерти уже моего отца мать с братом почти и не встречалась…Только к самой её кончине он подмог расширить оградку на могилках в Мазурино. Да вскорости после похорон мне пришлось забирать от Смунёвых забредшего к ним поплакаться Серёгу.

«Иногда даже с самыми важными людьми мы теряем связь…».

В Яновичах в какой-то родне с «нами» были ещё Крестовские. Вот что говорит (по словам Аркадия Шульмана) в своих воспоминаниях Вера Григорьевна Ключникова (Хавинсон):

«Мы приезжали в Яновичи каждый год. Мне очень нравилась дорога, которая вела из Лёпино в Яновичи. Дорога шла полем. По обе стороны росла рожь, а во ржи – васильки. Это было так красиво, что завораживало. Я сейчас особенно остро понимаю, как это было красиво.
Я могла пойти к бабе Добе в гости. Потом узнала, что это была за семья. У неё дома был своеобразный еврейский запах. Я почему-то сейчас помню всё происходившее со мной по запахам. Я помню запах гефилте фиш, запах бобки. В этом доме жил еврейский колорит. А после неё я могла пойти в гости к бабе Даше. Это была высокая, русская женщина. У бабы Добы пол был крашенный, высокое крыльцо с перилами, а у бабы Даши – был обыкновенный деревенский дом, с выскобленными белыми полами, с половиками. Она мне сразу говорила: «Садись». И угощала. Я очень любила ржаной хлеб своей выпечки и молоко. Делала тюпки и с удовольствием это ела. Баба Даша была Крестовская. Где-то писали, что Крестовский был в полиции. Но в Яновичах было много Крестовских, и какой из них служил в полиции, я не знаю».

А роднёй Крестовским приходилась жена Евдокима Неборако прабабка Арина. Собственно, она и была из этих Крестовских. Из них, по Яновичам, я помню Марка, родного брата Арины, бывшего моложе её на добрых 20 лет. То есть и Марк приходился мне прадедом, только двоюродным. Помню, мельком, и его жену. «Много было (Крестовских)…». Понятно, что кого-то (вроде упомянутого «по списку бургомистра Осипа Высоцкого» – Михаила Фёдоровича) занесло и в полицию. Крестовские, кстати, переплетались (роднились) с теми же Ткачёвыми. Насколько вижу, и те, и другие – опять-таки «сяки».
И здесь сошлюсь на Веру Ключникову:

«Яновичи было милое местечко. Все русские там говорили по-еврейски, а все евреи – по-русски. Была очень колоритная, своеобразная речь. Евреи говорили с белорусским акцентом… А в тех местах многих цокали, там Сяковщина, рядом Россия. А меня называли, когда я приезжала туда: «Дворкина унуцка»…».

Милое-то милое, но, похоже, именно из «сяков» происходили многие еврейские недоброжелатели из местных. Знамо, не все они полицайствовали. Однако ж и особой любви к иудеям не питали. Кстати, как и в «смоль кудреватый» Евдоким Неборако. Семейные легенды на то указывали…

«Прошёлся» я слегка по «своим», по следам да наводкам и кое-что всё-таки нарыл. В «Одноклассниках» нашёл Таису (Белоброву). Двоюродную сестру мамы, жившую в Яновичах у Фрузы вплоть до поступления в Витебский пединститут, вышедшую там замуж за Николая Толпыго, на то время студента Витебского ветеринарного. Свадьба их состоялась где-то в середине 60-х. Отец мой сам уже пристроился в этом примечательном вузе, но пока ещё не доцентом. А был Николай старее своей жены лет на пять, не меньше. Значит… Сейчас ему где-то под восемьдесят. В принципе, «жить можно», да вот на него-то я никак и не вышел. А пытался!
Осели они семьёй в Климовичах. Через это я и вычислил местных Толпыг. Но… – Только молодых. Вероятно, дочку (скорее, невестку) Светлану Толпыго (Костенкову). И уже у неё (в друзьях) – собственно Таису. С фоткой, не вызывающей у меня сомнений в том, что это – моя тётка.

О Николае – ни слова, ни намёка. Ни на одной из страниц. Включая некоего Павла Толпыго, фигурирующего в качестве брата на странице Светланы, живущего в Гродно, но родившегося якобы в Лос-Анжелесе. По Гродно «проходит» и некто «индивидуальный предприниматель» Павел Николаевич Т. Отчество подходящее! А вдруг всё-таки сын?! Родился где-то в начале 70-х. Вероятно, закончил филологический ГГУ.
Кстати, по Климовичам, также в качестве «несостоявшегося ИП» фигурирует Толпыго Светлана Николаевна! Снова – Отчество!?
То, что эти двое (Светлана и Павел) – не просто однофамильцы Николая, можно признать за факт. Иначе зачем им избирать в «друзья» его жену (бывшую?) или (?) вдову, коей уже 73 года?! Уже у всех троих в качестве «родственника» фигурирует проживающий в Молодечно Михаил Сакович, 1952 года рождения. Фотка на личной странице не его, ибо – «военных лет»
А вот эти (ниже), полагаю, уже его.
Каким боком он кажется в братьях Толпыгам, ежели те и впрямь дети моей двоюродной тётки? В «Одноклассниках» могут и шутить. Тот же Павел «родился в Лос-Анжелесе». А сама Таиса – «в Климовичах». Хотя… Почему бы Белобровым не очутиться там в 45-м? Вполне возможное совпадение. А если правда и о родстве… Тогда – почему Сакович? Двоюродный (им), по стороне Николая от какой-нибудь старшей его сестры? А родился, по легенде, в тех же Климовичах. В братьях у него ещё и Николай Осмоловский числится. Из Климовичей же, 69-го года рождения, работавший в РОВД с 90-го по 2015. Мент, значит…Ну, эти (Осмоловские), судя по всему, от «моих» по родству так или иначе уже слишком далеки будут. Этих, точно, и в штаты занесло. Хотя бы в Нью-Йорк – из Гродно.

Николай… Рыжеватый, будто попаленный оспой, заметно полинявший (шевелюра) к неполным тридцати ветеринар. Или кого там ещё выпускал наш именитый вуз, а теперь – Академия? Мабыть, и зоотехник. Баба Фруза, кстати, до войны окончившая ветеринарный техникум, тоже работала (до пенсии) по этому профилю.
А Толпыга был (по молодости) боек! И на язык, и умом. Всё подначивал, доставал моего батяню, марксиста-идеолога. Где-то они пересекались на экзаменах. Не думаю, что там студент Николай сильно выпендривался. А вот на «фамильных» тусовках в тех же Яновичах отрывался уже вовсю. Такой махровой антисоветчины я не слыхивал вплоть до перестроечных 80-х, когда и сам побывал и «белогвардейцем», и «монархистом». С каких позиций долбал коммунистов Микола, теперь и не вспомню. А долбал всерьёз. Темпераментно!
Митрофан Фёдорович мой, будучи вышколенным полемистом и оратором, при этом тоже заводился, потел и изрядно себя нервировал. Насколько он сам был предан «делу Ленина и…» в те времена (конец 60-х), не знаю. По 80-м помню отца как яростного антисталиниста. И тут речь не об одной гибкости и конъюнктуре… Ненавидеть Вождя батьке было за что! Про то я уже намекал. С Лениным, да и с «учением» и «строем» в целом, всё выглядело несколько сложнее. Хотя и тут – «небезнадёжно». Догматиком отец всё-таки не был.
А тогда – ярился, отбрыкивался от наскакивающего петухом родственничка. Помню, как посмеивался да щурился наблюдавший за этими перепалками хитрован Иван Евдокимыч. Директор маслозавода. Номенклатура! Сам где-то встревал, но в основном прислушивался, хмыкал да поддакивал. «Гоп, Иванечка! Гоп!» – так он мотивировал себя в наших имевших место быть шахматных баталиях. До встречи с малолеткой внуком Иван Неборако считал себя крутым шахматёром. Но тут… Нарвался! Пару раз меня он, полагаю, всё-таки «зацепил». Ну, это, скорее, по «статистике».
А нашивал Иван Евдокимыч напомаженные в блеск хромовые сапожки. И – частенько – китель военного образца. Под начало 50-х. Под Иосифа Виссарионыча, пожалуй. А зачем? А в дань почитания ли?! Ну, добился (при Власти-то). Ну, заматерел. Ну, жена – Партизанка. Статус обязывал? Как и моего папку. А вот в искренность этой «любви» Неборак к властям не верю! Нутром (детским и подростковым) чуял.
Что до Толпыги, то Николай чехвостил самую систему в хвост и в гриву. Диссидент, твою мать! Ага! Там как раз в Чехословакию «мы» торкнулись. Повод был… Я – про диссидентство.
А в родословную его, увы, не вхож. Род Толпыг – скорее всего шляхетский. Густо сеялись они и по Могилёвщине. Даже пару генералов по царским временам отметились. Встречаются там и православные, и католики.
А добрый бы полицай из Миколы получился! Хваткий. Злой. Куда ловчее убиенного (якобы немцами же) Мишани Ткачёва.
«Выловленный» мною гродненчанин Паша – точно католик! «Бел-чырвона-белый». Душой – за одно с нашими «оппами». К коим сам я – как-то не очень. Пусть Рыгорыча «опускаю» ничуть не меньше ихнего.
Так сын или не сын?! Паша – Николаю. А значит, и моей тётке Тасе. И при чём тут «Лос-Анжелес»? Пусть последнее – шутки ради. А про «сына»… Видно уже не «дотянусь».

Фрося сидела у окна. Нахлёстывал дождь. Задирал старую обшивку ветер… Вдруг за стеклом будто что-то ворухнулось. Насунулось. Глянула пристальней и как укололась. Прямо на неё, оттуда, из преисподней зарилось нахлобученное брезентовым чехлом подобие уж точно не божие. Всклокоченная, запэцканая грязью, с налипшими листами то ли орешника, то ли посеченной дождём ольхи щетина. Хрящеватый нос, завостренный книзу и проваливающийся кверху в узко посаженные глазные ямины, в которых сумеречно подрагивали два сторожких, недобрых агеньчика.
«Лешак!» – встрепенулось в сознании девчушки. Ну, прямо как в казанках-пужанках дедуши Митяя… Образина однако подалась назад, в неразглядную темень. Сердечко у Фроси колотилось и аж выпрыгивало. Или это уже пришелок ломился в запертую дверь, что в сенцах?!
Затаилась… Вроде, как самого стука и ляманту звонку таки не было. Может, просто ей всё поблазнилось?..

Лес... Дядя Миша спросил меня (по «Гранину») про «отцов лес». Имеется ли такой? В Памяти. Перебираю все свои, немногие, да и шибко глубоко не запавшие. Собственно, «отцова» среди них как-то и не нахожу. Разве – лиозненский. Несколько картинок из детства. Есть и довольно яркие.
Лепельские (вотчина отца) навестил лишь в 2010-м. Как и сами Слядневичи, где прошло его детство.

Слядневiчы. Вёсачка. Ад дарогi – мОгiлкi.
З боку непрыкметныя, сцiплыя клады.
Таткау братка, цётачкi, сваякi ўвогуле…
На крыжах адмецiны: прозвiшчы, гады.
Адвячорак лiпеньскi. Ледзь спякота мiнула.
На бярозках лiсцейка – роўна аксамiт.
Вы даруйце, крэўныя! Выбачайце, мiлыя!
За марудства гэткае, за такi вiзiт.
Як манкурты-здраднiкi, родам адлучоныя,
Паразбеглiся ўсi, больш – па гарадах.
А ў самай вёсачцы – жыхары лiчоныя.
Iх сялiбы кволыя, запусценняў жах…

Вообще-то, к лесу меня тянуло. В детстве много читал о жизни его обитателей. О животных. Бианки, Пришвина, Сетон-Томпсона, Даррела… Даже какое-то время мечтал стать именно лесником! Потом прошло, схлынуло. Но след остался. Оттого и на «Лесничиху» отреагировал.
Человек – животное общественное (политическое). И порой от этой общественности хочется бежать, куда глаза глядят. А хоть и в лес…

«Логический реализм может быть социальным внушением и гипнозом. И личность человеческая призвана вести героическую борьбу за освобождение. Борьба за личность есть борьба за дух. И нет большего врага духа и духовной свободы, чем объективированные коллективные реальности. И враг этот тем более страшен, что выдает себя за дух. Поразительно ещё, что номинализм, восторжествовавший в позитивизме, привел к новым формам реализма понятий, например в социологии. Человек современности переживает настоящее социальное рабство. Происходит социализация и национализация рабства.
Коллективные реальности могут быть признаны индивидуальностями, но никак не личностями, они не имеют экзистенциального центра, не способны к страданию и радости. Экзистенциальный субъект космоса, общества, нации, государства можно искать лишь в сущем человеке, в качествованиях личности. Универсальное находится в индивидуальном, сверхличное – в личном» (Н. Бердяев Дух и реальность. Основы богочеловеческой духовности).

Столь длинный пассаж Бердяева я обычно привожу в предельно лаконичной форме: Нет большего врага у личности, чем общество. С оговоркой, что личность не сводится к индивиду, а общество – к социальной группе.

А лес стоит на солнце золотой.
Горячий воздух плавится и млеет.
Он стонет словно колокол литой
Какой-нибудь вселенской ассамблеи.
Земной корабль, как вкопанный, застыл
Под этот звон немного монотонный.
И сосен заострённые стволы
Пронзают небо, будто лист картонный.
Там, в вышине, – лишь голову закинь, –
Уже почти не видимая взору,
От зноя изнывающая синь
Теряется в серебряных просторах.
Забывшись в полудрёме – полусне,
В мерцаньи полусвета – полутени,
Припав, как зачарованный, к сосне,
Невольно переходишь в мир видений.

Это – о впечатлениях как раз от посещения лесных угодий под Лепелем (2011)… От лиозненских до сих пор хранятся две картинки. Одна – с отцом.

Лето. Двигаемся подлеском. Куда? Зачем? Вроде, как по «дровишки». А значит, двигаемся, скорее, с подводой. Конской тягой. Но что-то мне «высвечивает» и про велосипед. Или это уже «лепельский выезд» наложился на давние мальчуковы «зарисовски»?!
Коня, оттуда, помню хорошо. Как живого! Но… Того, что весело перекатывался со спины на бока по лужайке у дороги. А «дровишки» были накиданным в кучи порубленным сухостоем. И разбросаны эти припасы были по лесным окраинам не мало. Полагаю, что по какой-то договорённости и нашему семейству из них сколько-то выпадало.
А двигались то ли сами забирать (ежели с подводой), то ли чтобы только высмотреть, определиться. Коня помню. Дорогу, подлесную и в самом лесу, с её загибами – помню… Помню и навороты этого сухостоя, а вот как грузили и «волокли» добро назад – увы! Лес, и не только хмызняк, что вдоль самой дороги, наплывает местами прямо как сейчас… Но особенно въелся тот пегий баловень-коняка. Настоящий Лешак!
Вот почти так же, и уже точно подводой, «хаживал» я с дедом Фокой в лесок за Яновичи. По первой Пукшанской. Но то – на делянку за сеном. И сам я был пусть и малолеток, но уже годами четырьмя постарше того, лиозненского.
А по Лиозно…

Картина вторая. Зима. Отправляемся под Новый год за ёлкой. Отца дома нет. Он – в Москве. Высшая Партийная школа. Нас – четверо. Мамка, сестра Галюня, я и Эдик Совертков, сын подруги мамки ещё по Колышкам Анастасии. Эдику лет 14-15. Мужик! И ему с нами – только по дороге, а дальше – куда-то через лес. На ночь! Так что срубленную лесину тянуть назад уже самим.
Выбрали. Завалили. А уже – темнёхонько. Повернули домой. И тут – началось! Задуло. Замело! А у меня, как назло, носок в валеночке закатался. Ссунулся, зараза! Идти – ну, никак! В плач… И как маманя доволокла всё «это» (ёлку ж, поди, не кинули) до хаты – ума не приложу! Однако выбрались.
Лес тот предновогодний, с теменью и снеговыми заносами да завываниями, хоть маслом пиши! И ещё чёртов носочек… А без него так бы и не отложилось!

Потом, по студенчеству, да по молодняку-преподовскому были леса от городокских до браславских… По городокским, самым разным, побродил вдосталь. Времени на то по сентябрьским сельхозработам, в догляд за «школярами», хватало. А детские «картинки», одно, помнятся как-то ярче… Впрочем, по любому, намечавшуюся свою привязанность к лесу я ему так и не вернул. Так и остался он во мне живым отзвуком детства да символом какой-то «партизанщины». Не столько официальной, политизированной, приуроченной к той Войне, сколько – как таковой. Протестной, во многом – асоциальной (по Бердяеву). Экзистенциально-индивидуалистской. Символом двойственности самой человеческой природы.
«Партизан» – частник. Обособленник. Тяготящийся «социальным рабством» и «объективированными коллективными реальностями».

Партизан (от итал. Partigiano – сторонник определённой общественной группы, партии) – лицо, ведущее вооружённую борьбу на территории, оккупированной противником (либо находящейся под контролем противостоящих политических сил), с использованием методов партизанской войны, член партизанского отряда.
Слово «партизан» употребляется преимущественно как общее название участника негосударственных, то есть не являющихся регулярной армией (или регулярных, действующих в отрыве от основных сил), военных объединений – военных отрядов, состоящих из сторонников определённых политических (властных) кругов или общественных сил данной страны и использующих поддержку местного населения.

Бандит, короче… Ну, это с позиций Государства! Государство, зовись оно трижды народным, предпочитает-таки «полицаев».
Значит, партизаны?! Они – наше Настоящее (Сапраўднае. Бездакорнае)?!
Ниже – стихи (вершы) замечательной беларускай паэткi Ларисы Антоновны Гениюш. То (не единственное), что не могли простить ей в Советском Союзе, что не собирается прощать и нынешняя Власть. «Прощать»… Кто только и у кого должен просить это прощение…

Партызаны

Продак мой, спыняючы нашэсце,
кідаўся на ворага з мячом,
толькі б не цярпелі сем’і, дзеці,
за плячыма заставаўся дом.
І стаялі насмерць, ўсенародна,
супраць недругаў суровых і ліхіх,
і не пакідалі безбаронных,
ворагаў наклікаўшы на іх.
………………………………………
Ваявалі рымляне і грэкі,
шмат было ў гістор’і розных спраў,
ўсё ж дзяцей, малых дзяцей на здзекі
ворагу ніхто не выстаўляў!
Пішуць сяння повесці, раманы,
ўсё ж няма ні слова там нігдзе,
каб грудзьмі стаялі партызаны
за расстрэляных, за паленых людзей.
Партызаны ж, тыя партызаны,
што ім сёлы, енк і боль людскі,
толькі б мосцік недзе быў ўзарваны
ды ляцелі з рэйкаў цягнікі.
Што для іх адкрытыя магілы,
гдзе за рэйкі кідалі дзяцей.
Не, дзяцей яны не баранілі,
солтыса забіць куды прасцей.
Солтыса, які акручваў немца,
каб ад згубы ратаваць сяло,
бо куды ж было народу дзецца,
помачы чакаць адкуль было?
Нашы пушчы – роднае багацце,
непралазнасць зарасляў, балот:
партызанам ёсць куды хавацца,
а куды ж схаваецца народ?
А куды схаваюцца мільёны
ў кінутай нашэсцю старане,
дзеці ў гэтых сёлах безбаронных,
калі ўсе мужчыны на вайне?
Йшлі байцы і, хрышчаныя боем,
ворага спынялі, як маглі.
Партызаны ж смерць няслі з сабою
збітай і апаленай зямлі!
То не подзвіг баявы і смелы, –
толькі смех крывавы і пусты,
наклікаць на сёлы смерць умелі,
а самыя шпарылі ў кусты!
Выстаўлялі немаўлят пад стрэлы,
а слабых жанчын – пад кулямёт.
Ім за рэйкі дык душа балела,
не балела толькі за народ!
………………………………………
Жаль народны наш не знае меры,
не злічыць апаленых касцей.
Партызаны горшыя, як зверы –
звер так ворагу не кідае дзяцей,
а пакуль ёсць кіпцюры і зубы,
засланяе ён малых сабой,
не бяжыць ў сасоннік ад згубы,
а ў няроўны кідаецца бой!
Нават птушка кволая і тая
люта скача злыдням да вачэй,
ў горы птушанят не пакідае,
лепей згіне за сваіх дзяцей.
Ну а вы, «героі»-партызаны,
Колькі нас вы кінулі на смерць,
аддалі бязлітасна і тана
на варожых вогнішчах гарэць?
Хваліцеся, колькі вы забілі,
ці праз вас загінула дарма,
а каго вы з нас абаранілі?
Гэткіх на уліку ў вас няма!
………………………………………
У людзей ёсць нейкае сумленне,
быў і ёсць закон адвечны, боскі.
Рэйкі – ды гары яны агменем,
каб за іх палілі нашы вёскі!
Гдзе былі вы, як народ гурбою
клалі у магілы, як пласты,
вы ж адныя толькі мелі зброю
і са зброяй шпарылі ў кусты!
То праз вас мы гінулі дарма
ў полыме нямецкім і на фронце.
Ля Масквы сёл спаленых няма, –
каб з людзьмі, з дзяцьмі без абаронцаў!
Йшлі інструкцыі ў адным напрамку,
палымнела Беларусь адна.
А чаму ж не падымалі партызанкі
на Каўкзе ці каля Арла?
………………………………………
Калі глянеш – кроў у жылах стыне.
Сэрца нам за Арадур баліць,
хто ж палічыць нашы ўсе Хатыні?!
Сотнямі Хатыняў не злічыць!
Аднаго забілі часам гада
і, забіўшы, зайцамі ўцяклі.
А за гада сотні леглі радам
безбаронных жыхароў зямлі.
І няўцям да сяння той Мазанік,
як лілася ў Менску наша кроў –
не, не партызан, не партызанак,
а ў мучэннях выжыўшых сыноў.
Калі судзіш ворага на згубу,
першым чынам засланяй сваіх.
Эх, Мазанік, за аднога Кубэ –
колькі нашых браццяў нежывых!
Ці яны ўначы табе не сняцца,
тысячу замучаных не жаль?
Што табе, Мазанік, нашы брацця,
для цябе ж галоўнае – медаль…
………………………………………
Край мой любы, жытні і курганны,
на няласцы нелюдзяў чужых,
і калі мне скажуць: партызаны,
жудасна мне робіцца ад іх.

Всё смешалось в доме Облонских…

Лес…
Вспоминаю, к «теме», роман Анатолия Кима «Отец-Лес». И там были свой ветеринар (кстати, тоже – Николай!), попытавшийся стать философом, но так и не дотянувший, и лесник Степан, его сын, прошедший немецкие лагеря. И уже наши современники, из которых город высосал все соки… Лес принимает всех. Принимает и примиряет, укладывая обезличенными в своё всепоглощающее лоно, проращивая их неприхотливыми деревами. Для Него нет времени. Слышит Он, как перекликаются по линиям родства те, кто разделён веками. Кто совершал страшную своей бессмысленностью «книгу бытия», заполняя её кошмарами «праведных и неправедных» войн, гвалтом заносчивых революций, сдабривая это мерзкое варево тупой алчностью и тщеславной суетностью «мирной жизни».
Лес. Лёс…

«От зверей мы не могли бы получить в наследство заповедей добра. А вот деревья изначально были добры и таковы остались. Они были созданы такими, чтобы не могли нападать на другие существа. И вся их жизнь претворяется в огромное количество плодов, которые полезны этим другим существам. Что там жизнь – даже смерть дерева приносит огромную пользу и добро для других тварей».

А в автобиографической повести Кима «Моё прошлое» мне глянулась «вставочка» «Небесная степь», где есть такие строчки про деревню Немятово. И про ту же противоречивость нашей натуры…

«Душа моя с детства тяготела к жизни в деревне, и это прежде всего связано с тем, что мое ощущение жизни вблизи растений, животных и на свободной, не закатанной асфальтом земле было радостным... А жизнь в городе непременно загоняла меня в тоску, пробуждала в душе некое темное предчувствие грядущей катастрофы…
Самым трудным испытанием в деревенском отшельничестве осенью – зимою было испытание одиночеством. К осени деревня как бы совсем пустела и по вечерам погружалась в огромную единую тьму, над которой только в ясную ночь сверкали крупнозернистые огненные звезды или в одиночестве светила бессонная луна.
Я выходил после рабочего дня на улицу, чтобы принести дров из сарая или воды из колодца. Оглядывая темную деревню, в которой иногда мелькало несколько случайных огоньков, я испытывал безмерную тяжесть одиночества. Вверху надо мною мерцали неисчислимыми огоньками черная бездна и бесконечность – необъятная небесная степь. Она была моей душой, и во всей звездной совокупности Вселенной вопияла гласом моего одиночества. И мне хотелось побежать к любому из светившихся огоньков этой ночи - постучаться в дверь любой избы, где находится кто угодно, лишь бы такое же, как и я, человеческое существо».

Отступление:
Эскиз к «постмодернистскому проекту», расходящемуся по многим измерениям…
Отчего, кстати, у нас (белорусов) так скверно с историей? Если у «лидера» история собственного рода претыкается уже на отце (прячет, стыдится, нечего сказать…)…
Если он («лидер») коверкает «генеалогию» своему (?) сыну…
Если…
То ничего хорошего ожидать не приходится. Из чувства зависти и мести (а кто им чужд?!) он будет поганить, не давая переписывать, и Историю Народа. Неизбежно!
А он – это Мы. Он – из нас. Нами «выращен», принят… Он, так или иначе, стал символом, через который перекатываются не пустяшные «энергии».
Это – приговор! Дело – не столько в нём, сколько в нас. Увы-увы…
В принципе, оно и везде – не очень… Но мы-то на себе крест поставили «по определению».  Диагноз!

Июнь 2018