Летаргический Сон

Часть I. Погружение.
Начало рябь, туман на водной глади.
Не боль, не страх, а просто тишина.
Ты говоришь, но голоса не ради
Рождён был звук, глухая пелена
Сползает вниз, как пыльный занавес
В покинутом театре, гаснет свет.
Последний вдох, как срезанный навес,
На землю пал, тебя как будто нет.

Но ты вот здесь, внутри, застывший зритель.
Твоя тюрьма твоё же существо.
Незримых пут безжалостный мучитель,
Нерв, прекративший всякое родство.
С движеньем мышц, и ты, как муха в смоле,
Как вечный пленник ледяных долин,
Лежишь, своей беспомощной неволе
Подвластный раб и строгий господин.

Твой слух игла, он ловит каждый шёпот.
«Не дышит». «Холодеет». «Пульса нет».
Врачебный ропот, медсестринский клёкот.
Прощальный всхлип, летящий миру вслед.
И этот мир, он здесь, совсем реальный:
Скрип половиц, капельницы стук,
Тяжёлый запах, скорбно-поминальный,
И горечь слёз, и теплота чужих рук.

Ты хочешь крикнуть: «Стойте! Я живой!
Я здесь, я слышу, чувствую, молю!»
Но голос камень, разум часовой,
Что видит вражью армию, но «люк»
Задраен намертво, мысль, как искра,
Бьётся в черепной базальт, но гаснет зря.
И только сердце где-то в глубине смеётся
Над тем, как хоронит само себя.

Часть II. Протокол Существования.
Проходят дни, Иль месяцы? Иль годы?
Здесь нет часов, здесь вечность без лица.
Ты различаешь смену непогооды
По каплям, бьющим в раму у крыльца.
Ты знаешь смену дня по полосе
Пробившегося света на стене.
Ты существуешь в звуковой росе,
Растворённый в звенящей тишине.

Ты изучил язык чужих шагов:
Вот мать, её походка тяжела,
Как будто груз несбывшихся долгов
Она с собой по жизни пронесла.
Вот врач, он входит чётко, деловито.
Поправит простынь, осмотрит зрачок.
Его вердикт звучит, как домовина,
Где каждый стук последний молоток.

Ты стал архивом их случайных фраз,
Хранилищем забытых новостей.
«Сосед купил машину». «Выдан пас
На матч». «У Оли будет пять гостей».
Чужая жизнь бурлит, течёт рекой,
Обходит твой безжизненнный остров,
Где ты всего лишь экспонат простой,
К покою вечному, казалось бы, готовый.

Ты слышишь споры, горькие, как яд:
«Пора отдать...», «Не мучайте его...».
Они, живые, споря, говорят,
О праве на твоё небытиё.
Ты вещь, предмет, тяжёлая обуза,
Ты график смет и койко-места стон.
И рвётся прочь из ледяного уза,
Твой молчаливый, раскалённый стон.

Часть III. Грань.
Но иногда, в безвременной ночи,
Когда молчит больничный коридор,
Ты видишь сны, они как трубачи,
Зовущие на призрачный простор.
Там ты бежишь по полю, травы в пояс,
И ветер тёплый путает виски.
Там нет границ, есть только вольный поиск,
И пальцы легки, и шаги легки.

Ты говоришь с отцом, давно ушедшим,
Он улыбается и смотрит на тебя.
И в этом мире, вмиг полусумасшедшем,
Ты забываешь, кто ты есть, скорбя
Лишь об одном: что этот сон лишь гость,
Что он растает, как туман к утру,
И вновь вернётся костяная злость,
Лежать бревном на продувном ветру.

И эта грань тонка, почти прозрачна,
Меж тем, где «ты» и где «тебя уж нет».
И мысль приходит, странна и двоячна,
Несущая одновременно мрак и свет:
А что, коль смерть и есть освобожденье?
Коль этот кокон просто переход?
И то, что все считают пораженьем,
На самом деле твой великий взлёт?

Часть IV. Возвращение.
И вот однажды, как удар хлыста,
Как будто ток пронзил тебя насквозь,
Неясная, чужая суета.
Игла, укол, что в этот раз стряслось?
И вдруг толчок, невидимый, глубинный.
Как будто сдвинулся тектонный пласт.
И первый импульс, робкий и звериный,
К мизинцу шлёт свой огненный приказ.

И он дрожит, едва заметно глазу.
Дрожит, как первый лист перед грозой.
Но эта дрожь сродни большому взрыву,
Вселенную рождавшему собой.
И новый спазм, уже сильней, настырней.
По венам ток, по мышцам жар огня.
Весь этот мир, тюремный и могильный,
Вдруг треснул, рухнул, отпуская зря
Державший пленника.

Ты силишься открыть глаза, о, Боже,
Как веки тяжелы! Свинцовый гнёт.
Но тонкий луч уже скользит по коже,
Слезой горячей по щеке течёт.
Сначала расплывчатые фигуры,
Безликий хор испуганных теней.
Потом черты, знакомые до дури.
И голос матери: «Живой... Сынок... Родней...»

И хриплый звук, что вырвался из горла,
Не голос скрежет ржавого замка.
Но мысль уже свободна, непокорна,
Уже летит, легка и высока.
Ты смотришь в лица, плачущие рядом.
Ты видишь мир, который чуть не сдал.
Ты вырван из посмертного парада,
Где маршировал, но не умирал.

Эпилог.
Я выжил, я хожу, я говорю.
Но часть меня осталась в той тиши.
Я каждый шорох в памяти храню,
Архив безмолвной камеры души.
И я смотрю на суетных людей,
Бегущих мимо, спорящих о зле,
И знаю то, что тысячи смертей
Живут в одном живом на сей земле.