Это было

ЭТО  БЫЛО.


                1.

Прекрасна  жизнь в дыханьи новом,
Но все уходит под покровы,
И под архивную печать.
Что ж тут сказать? Скажу, что слово
Порой дух времени любого
Способно славно передать.

И я попыткою такою
Быть может, вас побеспокою,
Иль развлеку – все может быть,
Своей историей простою.
Я вас хочу с самим собою
Хоть как-нибудь разговорить.

В конце годов семидесятых,
Не слишком, может быть, богатых.
Но обеспеченных годов,
На невеликую зарплату
В Москве без кума и без брата
Художник жил. Его трудов

На бородинский хлеб хватало,
На колбасу – тогда немало
Вареной докторской Москва
Приезжим людям продавала
(За что приезжих осуждала
Московских жителей молва –

Те колбасу своей считали),
Ну, а приезжие мечтали
Иметь московский уголок –
За тем учиться поступали,
За тем московских жен искали.
За тем трудились, кто где мог.

Сейчас на разные работы
В Москве приезжего кого-то,
С большой охотою берут –
Восточный люд и молдаване
(Но не грузины, не армяне)
Москву надменную метут.

Тогда простые были годы.
Тогда  московские заводы
Людей манили калачом.
И по лимиту можно было
Продать свою живую силу
И стать лимитным москвичом.

Таким же способом на стройку
С таким же правом лечь на койку
В общаге шумной разбитной
Людей приезжих нанимали,
И лет за двадцать получали
Они квартиру, коль семьей

В своем кругу обзаводились –
В Москве приезжих сторонились –
Культура, мол, у них не та,
Мол, от отцовских рук отбились.
Мол, на чужое навалились. –
Мол, лимита есть лимита.

                2.

Есть город, город Бологое –
Меж Петроградом и Москвою
Он посредине ровно лег.
Для тех, кто может жить в покое,
Кто не живет тоской пустою. 
И кто всегда в ладу с собою
Тот город – чудный уголок.

Когда вы – врач, вы – токарь, пекарь
Учитель школьный иль аптекарь.
Неплохо жить и в Бологом.
К чему метро, к чему трамваи
И трата времени пустая.
К чему? Когда работа, дом,

Детсад и школа – под рукою.
Все знают всех, и Бологое
Для многих – милый сердцу край,
Но люди нервные порою
Зовут его в сердцах дырою.
За что  – попробуй, угадай!

Хотя скажу, что если сроду
Дано Вам господу в угоду
Быть дирижером, скрипачом.
Когда бы в масле, в акварели
Вы знали б толк, когда б Вы пели,
Вас в Бологое калачом
Тогда б вовек не заманили –
Вы б иль по Невскому бродили
На город глядя Петроград.
Иль, находясь в плену идиллий,
Мечтами сердце бередили,
В Москве Охотный видя ряд.

И тут не надо объяснений –
Простой талант, не то, что гений
Желает выйти на простор.
Ну как продать свое творенье
В местах, где жизнь течет с томленьем.
Где не с кем вдруг затеять спор
О Мандельштаме, Гумилеве,
Где удивленно вскинут брови
При звуке имени Лотрек?
Что на обед себе сготовит
Способный в музыке иль слове
Иль рисованьи человек
Коль жить не будет он в столицах,
Коль негде будет объявиться?
Там, правда, тоже, объявись! -
Места ведь заняты другими.
И чтоб себе составить имя
Мала порой бывает жизнь.

В правленье глупое Хрущева
В семействе слесаря Седова
Жена мальчонку родила.
И вскоре в ЗАГСе Бологого
Строка о гражданине новом
В журнал записана была.
Назвали мальчика Володей –
Такое имя было в моде,
Не из-за Ленина – нет-нет. –
Тогда Игната  и Степана,
Макара, Фрола и Демьяна
В свои реестры  горсовет
Вносил редчайшею порою.
Что было имя городское?
Валерий, Виктор, Алексей…
Кто был по-ленински настроен,
Владленом чадо дорогое
Мог записать в любви своей.
Владленов, впрочем, было мало…
Мать сына Вовой называла,
Отец его Володей звал.
Мать в ресторане убирала.
Копейку каждую считала, -
Отец немного выпивал,
Но меру знал – детей-то трое, -
В семействе нашего героя
Росли сестра и младший брат.
С чекушкой, с кружкою пивною
Седов-старшой гулял с душою
Во дни авансов и зарплат.
Деньга маленько пропивалась,
Но большей частью отдавалась
На жизнь семейную, жене,
Зато когда отцу случалось
В свободный час отвлечься малость
От дома к чьей-то стороне,
И там маленько потрудиться,
Седов тотчас спешил напиться –
Он не любил в деньгах расчет  -
А вдруг в милиции случится
На завтра с кем-нибудь рядиться
О сути сделанных работ?
За пять рублей, иль за десятку
Там призовут тебя к порядку,
И наплетут про Магадан! –
Не будешь рад! А так – все гладко,
Мол, извините, мол, ребятки,
Что взять с меня, коль был я пьян?
Заметим, кстати, что немного
Тогда ходило за подмогой
Людей друг к дружке – скудный быт:
Стол, этажерка, табуретки,
Кровать с железной слабой сеткой,
На стенке в рамочке висит
Картина Шишкина – в журнале
Такие часто помещали
В журналах вроде  «Огонька»,
И люди что-то узнавали
О чудесах  в музейном   зале
Которых им не зреть пока.
Но в доме слесаря Седова
Отец и мать печатным словом
Не увлекались – к ним «Гудок»
И «Труд» по почте доставляли –
Газеты все тогда читали. –
Не подписать ты их не мог.
Парторг читал передовицы,
Седов – последние страницы
В своем «Гудке. Его жена
Могла над новостью склониться
В неделю раз, чтоб удивиться.
И тут же все забыть сполна.

Седов Володя в средней школе
Учился средне,  поневоле
Иксы на алгебре писал,
И Менделееву с Ньютоном,
А также Тесле с Клапейроном
Вниманья мало уделял,
Но рисовать умел отменно.
За то его обыкновенно
Тянули в школьный комитет,
И там не очень вдохновенно
Он агитацией настенной
И оформленьем стенгазет
В читальне  школьной занимался
Никто к нему там не цеплялся,
Володя делал, что хотел –
Порой над ватманом* склонялся.          Ватман -  сорт бумаги (прим. авт.)
Порой в журналы углублялся,
И на картинки в них глядел. 

В изображеньях Левитана
Не видел он ни в чем изъяна.
Он брал альбомчик, карандаш,
Он рисовал в альбоме сетку,
Переводил туда по клеткам
Какой-нибудь цветной пейзаж
Руки того же Левитана.
Водичку в банку лил из крана,
Брал акварель, иль брал гуашь,
И делал копии. Вначале
Его безмерно удручали
Плоды наивного труда –
То краски плохо совмещались,
И в грязь нередко превращались,
То цвет был ярок, то вода
Мешала выполнить детали,
И четкость нужную теряли
То ствол, то ветка, то скирда,
То свежий куст на первом плане…
Но неудачи все стараньем
Художник юный покрывал,
А вот с натуры скверы, зданья.
Чтоб не привлечь к себе вниманья
Покуда он не рисовал,
И над журнальною страницей
Предпочитал в углу таиться.
Сжимая кисть  рукой худой,
Перенося на лист альбомный
Прекрасный взгляд княгини томной,
Иль небо с тучей грозовой.

По окончаньи средней школы
Он о спряжении глагола
Поведать многого б не смог,
Плотины, домны, вагонетки,
Шаги последней пятилетки –
Все это был чужой конек,
Отметки  в школьном аттестате
Его в научные понятья
Не вознесли, и средний балл
Володю к лому и лопате
Взамен учительских объятий
Теперь бесстрастно отправлял.
Володя в техникум пытался
Стопы направить – он старался
Лопаты как-то избежать,
Лопата подлая, однако
Была ему в то время знаком
Того, что счастья надо ждать.
Итак, цемент, песок и глину
Месил Володя, и картины
Простые видел там вокруг, -
О Левитане там не знали,
И хлеб насущный добывали
Под неизбывный мата звук.

Володя понял, что лопатой
Цемент мешать тяжеловато,
И об уроках пожалел.
Плюсом была его зарплата –
На краски в тюбиках затраты
Себе позволить он посмел.
Немного мама поворчала –
Тебе, мол, красок всяких мало,
Мол, покупал бы акварель!
Но красок масляных смешенье
Отвергло все его сомненья –
Володя выбрал в жизни цель –
Художник! – Так свое призванье
Определил он, и старанье
Решил двойное приложить
И стать не Репиным – об этом
Он не мечтал, но он портреты
Хотел писать, и этим жить,
А не портреты – так пейзажи, -
Пожалуй, это лучше даже –
Писать деревья и траву,
Но всякий труд итогом важен.
Работе надобна продажа –
За этим ездили в Москву,
На то она была столица,
Там и учиться, и трудиться –
Все легче было делать там.
И как, скажите, не стремиться
Туда, где вдруг осуществиться
Возможно было всем мечтам?

Десяток книг по рисованью
Володя с редкостным стараньем
Прочел и вдоль, в поперек,
И на работе он вниманье
Почти что против ожиданья
Своим умением привлек,
И он уже не знал лопаты –
Уже он разные плакаты
И транспаранты создавал,
А если праздничная дата
Была еще далековата,
Он объявления писал.

Когда повестку военкома
Он на столе увидел дома,
То пару раз сперва вздохнул,
Но как положено собрался,
И вскоре в части оказался,
И через месяц присягнул.
На новом месте  он с охотой
Припомнил прежнюю работу.
Талант начальству объявил,
А дальше – образы ракеты               
И танка в разных в стенгазетах            
И боевых листках творил.

Статья особая – альбомы.
Придя на дембель, каждый дома
Хотел кого-то удивить.
Эмблемки, пушечки, виньетки
Володя мог с терпеньем редким
Друзьям в альбомах выводить.
Друзей уменье прибавляло.
Конечно, служба чуть страдала.
Зато Володя не страдал,
И даже так порой бывало,
Что тот, кому вдруг рисовал он,
Взамен наряд Володин брал.

                3.

Осенней позднею порою
Он возвратился в Бологое
В шинели, в шапке строевой
И повзрослевшей головою
Стал думать: как же он устроит
Свиданье с матушкой-Москвой?
И как же это зацепиться
За что-нибудь, и жить в столице,
И там учиться рисовать?
Он планы матери поведал,
С отцом большую вел беседу –
Вздохнул отец, вздохнула мать,
Вздохнула мать, и замолчала –
Сестричка быстро подрастала,
Подрос Володин младший брат,
И о Москве с ее размахом
Седова думала со страхом –
В семействе не было деньжат
На непонятные науки –
Добро бы, голову и руки
К чему простому приложить,
Добро – скроить пиджак и брюки,
Добро – учителем без муки
Детей чему-нибудь учить,
И получать за то зарплату,
И жить, быть может, не богато,
Но хорошо, спокойно жить.
Володя понял мать родную,
Но мысль свою, как мысль чудную
Воспринимать не захотел,
Взял деньги, книжку трудовую.
Форменку, видом боевую,
И на московский поезд сел.

В Москве вчерашнему солдату
На третий день нашлась лопата –
Володю взяли в трест «Мосстрой»,
И к трем ивановским ребятам
За символическую плату
Попал в общагу наш герой.

В общаге дух царил народный,
Там редок был мужик голодный,
А пьяный – часто там бывал,
И от того свой дар природный
Под крик и хохот сумасбродный
Седов там плохо развивал.
Зато по линии «Мосстроя»
Пошел он торною тропою,
Тропой плакатов и панно –
Работа там текла рекою –
В Москве умелою рукою
Все быть расписано должно!
В огромном трестовском подвале
Володе место вскоре дали,
И там он делал, что хотел,
И там не пили, не гуляли,
Девиц шальных не ублажали –
Володя тяги не имел
К разгульной жизни, но с охотой
Любил послушать анекдоты.
Словцо веселое ценил,
И потому нередко кто-то
Чуток отвлечься от работы
К нему в подвальчик заходил.

Весельем, легкими речами
Седов сошелся с москвичами.
Вошел в живой московский круг,
И в общежитии убогом
Бывать старался понемногу,
Иной приветствуя досуг –
По Третьяковской галерее,
По залам в Пушкинском музее,
Бродить часами он любил,
Смотрел Сезанна, Ренуара,
На дело рук фламандцев старых,
И в том отраду находил.

По вечерам в своем подвале,
Когда его не отвлекали,
Он брал палитру, кисть, картон,
И в натюрморте немудреном
Искал до ночи упоённо
То нужный цвет, то нужный тон,
Потом он брал электроплитку,
Варил порою супчик жидкий,
Ну а порою – вермишель,
Съедал все это с колбасою,
И на диване под стеною
Потом раскладывал постель.

К утру он славно высыпался,
И с девяти за дело брался,
То рисовал, то пил чаек,
То со знакомыми встречался.
То по работе объяснялся,
То думал, глядя в потолок,
О разном думал – о науке,
О том, что творческие муки
Учебой надо облегчить,
О хлебе думал, о зарплате.
О том, что нынче денег хватит,
А дальше надо как-то жить,
А со стипендии убогой
Диеты даже самой строгой
Не мог Володя потянуть,
А значит, бывшему солдату
Нужна, нужна была зарплата,
И нужен был попроще путь.

Он факультет нашел заочный,
Отдал туда свой худосочный,
Свой нелюбимый аттестат,
Характеристики оставил,
Купил набор приемных правил,
Перечитал их все подряд.
И впал в немалое сомненье
Насчет итогов поступленья –
Программы он почти не знал,
Но был ли он с удачей дружен,
Иль кто-то кончил школу хуже,
Чем  наш Седов – но он попал
Куда хотел, и очень скоро
Вблизи художников матерых
Смог появляться иногда,
Смог побывать на семинарах.
О мастерах послушать старых.
И уж не мог он без стыда
Теперь смотреть в свои работы –
В любой из них виднелось что-то
Несовершенное весьма,
Хотя еще совсем недавно
Он видел в них образчик славный
Довольно свежего письма.

Вникая в новые законы,
Свои вчерашние картоны
Он изучал наедине,
А после, в грустном размышленьи
На пустыре без сожаленья
Их жег на медленном огне. –
Таков путь мастера извечный.
Путь совершенства бесконечный,
И на него Володя встал. –
Как композитор ладит звуки,
И как портной тачает брюки,
Так цвет и форму он тачал.

По воскресеньям и субботам
Он брал этюдник, и с охотой
Искал красивый уголок,
И были темою наброска
То куст жасмина, то березка,
То золотистый куполок.

Учителя его хвалили,
Но чтоб этюд какой купили –
Об этом речь пока не шла,
И он в подвале обретался,
Там спал, работал, там питался –
Общага буйная была
Володе местом для прописки,
И дух ее казался низким
Ему теперь до тошноты.
В подвале было скучновато,
И послабей была зарплата,
Чем у веселой лимиты,
Но люди, люди не стесняли
Володю в трестовском подвале,
И были сладкими мечты,      
Мечты о выставках… и где же?
А почему бы не в Манеже?
Когда-нибудь, под старость лет.
Он станет автором маститым,
Во всем Союзе знаменитым,
И в русской живописи след
Он постарается оставить,
И Бологое тем прославить,
Коль повезет, на целый свет.

                4.

Однажды день был – просто чудо.
Володя вздумал на этюды
Поехать в Сергиев посад
(Посад тогда Загорском звался)
До Лавры наш герой добрался,
И  на собор направил взгляд.
Потом он тихо встал в сторонку,
Достал мольберт, достал картонку,
И красок тюбиков пяток,
Три кисти взял не очень тонких
И сотворил этюдик звонкий –
На все про все ушел часок.
Потом он ближе встал к воротам.
И с той же самою охотой
Решил писать этюд второй,
Сама собою, как по нотам,
Пошла и новая работа –
Этюдик вышел, как живой –
Простой, и в тоне очень ясный.
Туристов в этот день прекрасный
Немало было у ворот,
Кто мимо брел с ленивой миной,
А кто-то хмыкал: «Ишь! Картина! –
Похоже! – Ну пацан дает!»
И вдруг явился покупатель,
И вдруг спросил: «А что, приятель,
Отдашь этюд за четвертак?»
Володя сразу растерялся,
Но через миг уже собрался:
«Отдам – я сам себе не враг!» -
Ответил он. Банкнота вскоре
В ненапряженном разговоре
Сменила адрес, а этюд
Унес с собой мужчина странный,
Как он сказал, на вечер званый.
Как он сказал – унес на суд.
Володя принял деньги эти,
Как чудо, высшее на свете,
Как указатель на пути
К вершинам жизни из подвала.

Когда неделя миновала,
Он снова Лавру посетил,
Один этюдик сделал новый,
И взял с собой этюд готовый,
И так же стоя у ворот
Своей работой вдохновенной
Он привлекал народ почтенный,
И прочий тоже влек народ.

В тот день картинку не купили,
Но о цене разок спросили.
Володя каждый выходной
С тех пор у Лавры обретался,
Писать этюдики старался,
И продавал их там порой.
Замечу я – то были годы,
Когда торговая свобода
К нам не пришла – никто не мог
Без суеты, без подозренья
Продать руки своей творенье –
За то в судах давали срок.

Прошло семь лет. Володя в тресте
Работал на привычном месте.
Володю в тресте берегли,
А помещение подвала
На вернисаж похожим стало –
Туда порою люди шли
За тем, за чем идут в музеи,
И там восторженно глазели
То на портрет, то на пейзаж.
Восторг художнику был важен –
Володя цену знал пейзажам,
Но знал и то, что не продашь
Никак картину из подвала –
Тут мастерства бывает мало,
Картине нужен антураж,
Нужна ей рама золотая.
И зала, светом залитая,
Газетный критик нужен ей,
И пусть картину он ругает –
В Стране Советов каждый знает,
Что нету способа верней
Добиться славы заграничной,
Чем быть разруганным публично,
А вдруг случится похвала –
Тогда по первому разряду
Возможна в будущем награда,
И луч державного тепла
Согреет скромного мужчину,
Даст дачу, даст ему машину,
Прославит все его дела.
А если так сказать без смеха –
Тернист и долог путь к успеху!
Володя это понимал,
Писал начальникам портреты
Почти бесплатно, но за это
По службе льгот насобирал,
Ему квартиру обещали,
И обещание б сдержали,
Да был Володя не женат,
А чтоб в Москве не колготиться,
Он перебрался из столицы
На время в Сергиев Посад,
Нашел там добрую старушку,
Снял у старушки комнатушку,
Где можно было есть и спать,
По выходным – по воскресеньям,
Ходил он с легким настроеньем
Пейзажи в Лавру рисовать,
Да там же их и продавать.

Была фортуна благосклонна 
К трудам Володи – страж закона
Не мог найти его вины –
Ну да, стоят у ног картоны,
Но на картонах не иконы,
И на картонах нет цены…
(Иконы, добрый мой читатель,
Я тут припомнил очень кстати –
Тогда не вышли времена,
Во дни которых всюду строго
Карала почитанье Бога
В наивных гражданах страна).

Теперь два слова о пейзажах
Пора сказать, и мы расскажем,
Что у Володи был кумир –
Не Рафаэль, не Боттичелли
Его сознанием владели,
Был чужд ему Эль Греко мир –
Он чтил творения Сезанна,
И восхищался непрестанно
Его  уменьем создавать
Из одного пейзажа двадцать,
Всегда при этом удивляться,
И так же прочих удивлять,
И сам он встал на путь Сезанна,
Два-три сюжета постоянно
Он повторял, но всякий раз
Чуть-чуть другой была погода,
Чуть-чуть смещалось время года,
Смещался день, смещался час –
И на подрамнике холстина
Цвела, и свежая картина
Володин радовала глаз. –
Вот  так учиться он старался,
И никогда не повторялся.
И так советский четвертной
В его кармане появлялся –
Володя мудро не гонялся
За слишком броскою ценой.

Когда мужчине стукнет тридцать,
Ему пора остепениться,
Пора поднять семейный флаг.
Но как, поведайте, жениться,
Чтоб ни за что не ошибиться?
Скажите, как? Скажите, как?
Володе нравились девчата,
Володя знал любовь когда-то,
И радость знал, и счастье знал,
Но переменчивы пристрастья,
Сменилось счастье на несчастье –
В любви Володя проиграл.
В том за собой вины не зная,
Страдать повторно не желая,
Романов он не заводил,
Хотя в постели временами
Вдруг разгоревшееся пламя
Он в женском обществе гасил.

День своего тридцатилетья
Он в ресторане славно встретил.
Созвал друзей, и их подруг,
Звучали тосты непрестанно,
Все были веселы и пьяны,
Но отзвенел бокалов звук…
С утра с больною головою
Володя думал о покое,
Вчерашний день припоминал:
Все гости будто сговорились,
Твердя, мол, мы переженились,
А ты? А он им отвечал,
Что он, конечно бы, женился,
Да ум его укоротился
За тридцать лет, и только Бог
Один способен разобраться,
Куда художнику податься
Средь женских губ, грудей и ног.
- А если Бога вовсе нету? –
Его спросили. Он с ответом
Друзьям веселым не спешил –
Монахи, лаврские иконы,
Колоколов соборных звоны
Коснулись струн его души
Своею дивной стороною,
И знанье школьное, простое
О том, что Бог горбат и сед,
Что он всегда покрыт туманом,
Что он придуман для обмана,
И что идея Бога – бред
Во дни Гагарина-Титова…
Такое знание Седова
Уже уверить не могло,
И от этюдов с куполами
Его к какой-то новой гамме
Теперь сознание вело.

Итак, с больною головою
Лежал, и думал он с тоскою
О жизни тягостной своей –
Пора, пора уже женою
Обзаводиться,  дом устроить,
И заводить пора детей!
Да только как определиться?
На Бога  вправду ль положиться,
Как полагались в старину?!
Ну что ж, на Бога – так на Бога! –
Подай мне, Господи, дорогу,
И укажи мне на жену!

Он до обеда провалялся,
С дивана кое-как поднялся,
Чайку попил, и снова лег,
Опять о жизни размышляя,
Уже, однако, не страдая,
А просто глядя в потолок.

Жара полдневная опала,
Пора вечерняя настала.
Володя вздумал погулять,
Дошел до Лавры, встал в воротах,
Перекрестился вдруг с охотой,
Волос на лбу поправил прядь,
И стал бродить от храма к храму.
В одном из них, красивом самом,
Вечерню пел церковный хор.
В другом сегодня не служили,
И двери заперты в нем были,
А в третьем был открыт притвор.
Володя в храм войти решился.
Поставил свечку, поклонился,
Увидел девушку. Она
В платке и тонком темном платье
Стояла около распятья,
Строга, задумчива, стройна…
Володя вышел из притвора,
Но почему-то от собора
Уйти тотчас не захотел,
Он на дорожке встал, и прямо
В проем дверей пустого храма
Теперь задумчиво смотрел.


                5.

Оставим нашего героя
Пред створкой храмовой дверною –
Пускай он там себе стоит, -
Поговорим о героине, -
Ее Наталья было имя,
Ей было двадцать лет на вид,
И хоть по паспорту Наташа
Была на два годка постарше,
Не в тягость были ей года,
И выйти замуж поскорее
Она за Васю, иль Андрея
Не порывалась никогда.
А женихи за ней ходили! –
Пусть не толпою, но любили
Наташу несколько парней.
Она им сердце не открыла,
А самым стойким предложила
Войти в число ее друзей.

В Загорске девушкою местной
Была она. В квартирке тесной
Жила Наташина семья.
Мать у нее была швеею.
Наташу с младшею сестрою
Она без лишнего нытья
Одна, без мужа поднимала,
Вернее, муж-то был сначала,
Шофер, хороший человек,
Да навязалась вдруг саркома,
Он полежал с полгода дома,
И стаял, будто вешний снег.
Мать замуж больше не ходила –
Она девчонкам объяснила,
Что такова судьба ее,
Они взгрустнули, повздыхали,
Но никогда ей не пеняли
За небогатое житье.

Наташа думала учиться
На архитектора в столице –
Хотелось ей творить дома.
Мать о мечте ее узнала,
И как-то вечером сказала:
- Подумай, доченька, сама:
Мы без отца, нас только трое.
Когда б ты стала медсестрою,
Пошла бы жизнь повеселей,
И может так Господь устроит,
Что счастье самое простое
Получишь ты в судьбе своей!

Когда тебе всего шестнадцать,
С мечтою трудно расставаться –
Наташа плакала тайком,
Но в плаче сердце охладело,
Душа ее перегорела,
И с аттестатом прямиком
Она в училище явилась,
В два года быстро отучилась.
И направление взяла
В родной Загорск, а там в больнице,
В травматологии трудиться
Сестрой по сменам начала.

Чтоб до работы в срок добраться,
В Москве приходится сражаться.
И тратить час, порою – два.
В Загорске все идет иначе –
Там ноги в транспорте не плачут,
И не страдает голова,
Там успевают жить, гуляя.
Худые мысли оставляя
Под небом где-то по пути,
Там проходя вблизи собора
В минуту грустную, опору
Возможно в сердце обрести.
Так и Наташа под стенами
Великой Лавры временами
Пройтись любила, и порой
В соборы тихо заходила,
И тихо Господа молила.
Чтоб он ее, и мать с сестрой
Своим вниманьем не оставил.
Наташа, против всяких правил,
И комсомолкою была,
И Бога в сердце почитала –
Ей в детстве бабушка сказала,
Что Бог – он есть, в нём нету зла,
Он вечно был, и вечно будет,
Он открывается нам в чуде,
В нем света, мира торжество,
Он всех всегда по правде судит,
А потому худые люди
Не терпят имени Его.

Однажды вечером воскресным
Наташа книги интересной
На полке дома не нашла,
И в Лавру выбраться решила.
Там меж церквей она бродила,
И вдруг Наташу повлекла
Ее душа в притвор соборный.
С лицом смиренным и покорным
Туда направилась она,
И там решилась помолиться
Небесной матушке-царице.
Сперва она была одна,
Потом мужчина появился,
Чуть постоял, и удалился.
Сердечный чувствуя покой,
Поклон Наташа положила,
И с удовольствием решила
Не торопясь идти домой.


                6.

Володя встал напротив храма,
Как я сказал, и в двери прямо
С лицом задумчивым смотрел.
К закату солнце наклонилось.
Внизу всё в Лавре затенилось,
А верх – верх золотом горел!

Володе девушка навстречу
Из храма вышла. Дара речи
Он не утратил в сей же миг,
Но взгляд ее, простой и чистый,
Свободный, легкий и искристый
Ему куда-то внутрь проник,
И он шагнул, остановился,
И вдруг у девушки решился
Спросить об имени ее.
Она ответила: «Наташа».
Он ей сказал: «Мне имя Ваше
Приятно слышать. Пусть моё
Не оскорбит Вас   предложенье.
Но я  теперь же без  сомненья
Прошу Вас стать моей женой.
Согласны ль Вы?»  Она стояла,
И ничего не отвечала,
Потом качнула головой,
При том задумчивой осталась,
Потом легонько засмеялась,
Потом сказала: «Никогда
Мне так судьбу не  предлагали.
Но вдруг Вы что-то угадали?
И я пока отвечу: «Да».


                Эпилог.

Они не сразу обвенчались –
Они немного повстречались,
Но свадьба скорою была,
А дальше в мире и покое
Судьба их доброю рукою
Вперед по жизни повела.

Они в Москве живут доныне.
Иконописцем стал Владимир,
Он  с Богом в красках говорит,
Наталья – детский доктор зрелый,
Своё прекрасно знает дело,
И чудеса порой творит.
 
В основу поэмы положена действительная история встречи двух людей (прим. автора).