Доброе сердце Импи

Жила-была в лесной избушке девушка Импи с матушкой своей и отцом. Однажды отправила её мать за болото, в дальний бор — ягод набрать на зимнее варенье.

Идёт Импи по мху мягкому, бруснику спелую да чернику сизую в кузовок кладёт. Увлеклась так, что не заметила, как прямо перед ней медведь из чащи поднялся. Встал он на дыбы, во весь свой могучий голос заревел. А Импи страха не ведает, смотрит лишь на лапу его правую — распорол зверь кожу о корягу сухую, кровь густая капает.
— Не бойся, косолапый, — говорит она ласково. — Давай я помогу тебе, мишенька.
Услышал медведь слово доброе, опустился на четыре лапы, только тяжело сопит. Сняла Импи с головы платочек расписной, туго-натуго перевязала ему большую лапу, приговаривая:
— Как ниточка льна крепка, так пусть рана твоя заживет, горя больше не знает.
За ухом пушистым почесала, зачерпнула ладошкой из корзинки сладкой ягоды — угостила хозяина лесного. Поклонился ей медведь до самой земли, улыбнулся пастью зубастой и побрел в глухомань довольный.

Стала Импи дальше идти, чернику собирать. Слышит вдруг — плачет кто-то жалобно, тоненько. Подошла ближе, видит: лисица рыжая в капкан железный угодила, зубами защемило. Глядит плутовка на девушку, глаз янтарных не отводит — просит помощи без слов. Нашла Импи сук дубовый поваленный, просунула в пружину, налегла всем телом. Щёлкнул металл — открылся. Выскочила лисичка, запрыгала вокруг спасительницы, трётся об ноги, словно кошка домашняя. Погладила её Импи по шелковой спинке и пошла было к дому, но приметила кустики красные — набрала ещё горсть спелой брусники.

Вдруг слышит сверху писк тонюсенький. Глядь — под старой елью бельчонок махонький лежит, недели три от роду, из дупла выпал, на моховом ковре распластался. Достала Импи из-за пазухи тряпицу чистую, завернула малыша, забралась по ветвям на самую верхушку. Аккуратно положила найденыша в родной домик. Только спустилась вниз, а тут и белка-мать бежит, шишку сосновую в зубах несёт. Увидела свою дочурку целой, подбежала к Импи, лапками за ножку её обхватила — благодарит — и стрелой взлетела обратно в гнездо.

После дня такого долгого вышла Импи из бора. Идёт, слушает, как птицы ей славу поют, головой вертит, всему живому улыбается. О делах домашних размечталась, зазевалась — зацепилась ногой за корень еловый. На траву упала, охнула, встать боится — щиколотку подвернула, огнем горит.

Услышал тот рев знакомый медведь-батюшка. Примчал через валежник, склонился над девушкой:
— Ты это чего разлеглась? Полезай-ка мне на спину широкую, я тебя до самого крыльца доставлю.
Удивилась Импи несказанно — никогда раньше звери человеческим голосом с ней не говорили. Но делать нечего.
— Спасибо тебе, друг мой косматый, — ответила она и взобралась на медвежью холку. Одной рукой корзинку держит, другой — за жесткую шерсть уцепилась.

Пошли они через топкое болото, а навстречу им из трясины — три волка серых, глаза голодным блеском горят. Клыки скалят, добычу учуяли.
— Дальше сама путь найдешь, вон уже дымок из трубы виднеется, — рявкнул медведь. — А я задержу их, проклятых!
Соскользнула Импи со спины, подобрала сухой сосновый посох, прихрамывая поковыляла к деревне, то и дело оглядываясь. А позади уж битва началась такая, что лес дрожит: только клочья шерсти да волчий вой в разные стороны летят.

Тут мимо девушки лисица проносится, хвостом след заметает.
— Беда, Импи! — кричит. — Двух волков твой защитник заломал, а третий самый хитрый за тобой кинулся! Не успеешь ты до дома доплестись. Ложись вот здесь, под откосом!
Принялась лиса ветки сухие таскать, укрыла ими девушку с головой, один нос оставила дышать.
— Лежи тихо, — шепчет. — Как увидишь серый бок, считай до десяти. Как только хруст веток затихнет — беги домой.
Кивнула Импи, затаилась. А лисица тем временем своим рыжим боком о каждую сосну потерлась, запахов лесных на себя собрала и умчалась в чащу, петляя. Прибежал волк, принюхался — пахнет добычей там, впереди! Кинулся следом за плутовкой, потеряв человеческий след.

Досчитала Импи до десяти, вылезла из-под веток и кое-как доковыляла до своей калитки. Дохромала до двери, толкнула её, а там матушка встречает, руки в тесте испачканы — пироги стряпала.
— Чего ж так долго, доченька? Сумерки скоро.
Рассказала ей Импи всё как есть: и про медведя раненого, и про белку, и как лисица её от смерти лютой спрятала. Удивилась матушка чуду такому, ногу дочери целебными травами растерла, накормила досыта и спать уложила, приговаривает: «У Импи ножка не боли, а у волка злого внутри заболи».

Пошла мать ягоды перебирать, варенье ставить. А девушка уже глаза смыкает. Провела сонно рукой по шее — батюшки! Нет медальона отцовского, резного, костяного. Потеряла дорогой подарок, пока падала или когда медведь вез. Вот ругаться будет дух отца, если узнает. Покатились слезы по уставшим щекам. Поплакать толком не успела — застучало в окошко. Тук-тук. Камушком кто-то кидает.

Подошла Импи к стеклу, а там вся троица её новых друзей собралась: медведь огромный голову набок склонил, лисица хвостом пушистым машет, а белочка на плече у медведя сидит, цокает. Вышла хромая на крыльцо, дверь притворила.
— Рада, что вы все живые, пушистики мои! — говорит.
— А мы рады, что ты цела-невредима! — хором отвечают звери.

Тут белочка соскочила на землю, протягивает Импи тяжелый резной кругляш:
— Это не ты часом обронила?
Девочка схватила белочку на руки, прижала к груди, в холодный мокрый носик поцеловала.
— Спасибо вам, родные! Спасли вы меня нынче. Все вы трое — большие молодцы!
Надела Импи медальон на шею нежную. Тут и матушка на крыльцо вышла, стоит, слезу радости платочком утирает — видела она из окна всю эту встречу.

Пригласила мама гостей дорогих в дом. Звери поначалу оробели, на пороге мялись, но на запах сдобы свежей шагнули. Накрыла хозяйка стол скатертью белой, будто на большой праздник. Отдельно мишке выставила липового меда туесок, лисице — головку сыра свежего да крынку парного молока, а белочке — полный карман кедровых орехов. Объелись гости досыта, сидят, животы поглаживают, разговоры ведут о жизни лесной. Хвалят звери дочку мамину, а дочь — своих защитников. Только отец всё не возвращался.

Наконец скрипнула дверь тяжелая, порог переступил. Увидел мужик, что за столом у него медведь с лисой чай из блюдца прихлебывают, так ружье из рук и выпустил, оно со звоном на пол грохнулось. Посмеялись над ним жена с дочерью, объяснили, что к чему.

Вздохнул отец, бороду почесал:
— Не поверите, — говорит, — а я тоже сегодня охотничьего счастья хлебнул. Волка поймал, в сарае в клетке сидит.

Вышли все скорее туда посмотреть. А в клетке мечется тот самый, третий волк, что за Импи по пятам бежал. Сжалилась тут девица, подошла к прутьям:
— Отпущу я тебя, серый, коли пообещаешь из нашего леса убраться навсегда, людей не пугать. А иначе кликну охотников деревенских.
Опустил волк морду к земле, хвост поджал. Взмолился, пообещал на трех языках клятву дать, что дорогу сюда забудет. Открыла Импи засов. Так припустил серый прочь, только пятки сверкают, да еще двоих дружков своих раненых из лесу прихватил.

С той поры зажили Импи с родителями счастливо. Стали у них в лесу друзья надежные. То медведь рыбину из озера принесет, то лисица куропатку жирную в зубах притащит, то белка полную шапку орехов насыплет. А семья им взамен всегда угощение оставит. Даже чай пить с пирогами мамиными звери полюбили — сидели чинно на лавках, блюдечки своими лапами придерживали.