Эльгар и старый друг

Эльгар стоял на набережной Дербента, щурясь от солнца. Вода сегодня была на удивление тёплой — будто море решило сделать ему подарок. Он сделал фото, потом ещё одно, а потом понял, что снимки получаются почти одинаковыми. «Ничего, — усмехнулся он про себя, — пусть будут хоть эти».

Телефон тихо пискнул: Рамиз.

— Алейкум салам, — отозвался Эльгар, будто они сидели не в переписке, а друг напротив друга. — Я тут, на набережной. Вода такая милая, тёплая.

Рамиз, как всегда, сразу к делу:

— Похудел, что ли?

Эльгар провёл ладонью по животу, будто проверяя.

— Немного. Но это не от диет. Жизнь подтягивает.

Он улыбнулся и добавил:

— Сфоткай рыбку, если увидишь.

— Да тут до рыбы километров два, — отозвался Рамиз. — От набережной в сторону Огней.

— Ну, значит, не судьба. Зато море есть.

Разговор пошёл легко: про шорты, про фотошоп, про то, что на пляже сегодня непривычно пусто. Потом Рамиз вдруг спросил про цветение моря, и Эльгар снова почувствовал эту тёплую воду, будто она обняла его за плечи.

— Нет, не цветёт, — написал он. — Просто море. Просто хорошее.

Время шло, и разговоры становились серьёзнее. Эльгар рассказал про головокружения, про жар в затылке, про то, как чуть не упал. Рамиз, хоть и был далеко, тут же насторожился:

— Давление мерил?

— Мерил. В норме. Наверное, грыжа даёт о себе знать.

Рамиз помолчал, будто подбирая слова.

— Ты береги себя. Ладно?

Эльгар хотел отшутиться, но не стал.

— Ладно, — просто ответил он.

Потом были будни: дела в колледже, подрезка роз, мини;холодильник за 6 500 рублей, который он поставил на мансарде, чтобы всё было под рукой. А ещё — бесконечные бытовые мелочи, из которых и складывалась его жизнь.

Однажды вечером Рамиз написал о самом наболевшем:

«Почти год жду газификацию. Без отопления в доме плесень пошла. Не хочу в очереди стоять. Готов всё оплатить сам».

Эльгар читал эти строки и чувствовал, как сжимается внутри что-то старое, привычное — ответственность за друзей, за тех, кто рядом. Он знал, что Рамизу сейчас тяжело, и хотел помочь, хотя бы словом.

— Магомед Расулович тебя поймёт, — написал он, стараясь звучать уверенно. — А если не он, есть ещё один человек. Только не говори ему, ладно? Не хочу, чтобы у нас с Магомедом недопонимание вышло.

Рамиз не спорил, но чувствовалось, что он устал от обещаний и «потом посмотрим».

А потом снова быт: Рамиз отбивал цемент на крыше и случайно сломал покрытие в двух местах. Если пойдёт дождь — будет беда. Эльгар ворчал, но в этом ворчании была забота:

— Ничего не бери без меня. Расскажи, что там.

Оказалось, в одном месте отломилось, в другом — дыра. Эльгар сразу вспомнил про битумную ленту:

— Она клеится намертво. И жару держит.

Рамиз сомневался:

— Дырку лентой не заделать.

— Тогда сделай так: замажь густым раствором, дай просохнуть, а сверху — лентой. Это надёжно.

Они спорили, как спорят старые друзья: не чтобы доказать правоту, а чтобы вместе найти выход.

И посреди этих разговоров, среди трещин на крыше, счетов за клиники и очередей к врачам, оставалось главное — то, ради чего они вообще писали друг другу.

— Когда на море пойдём? — спросил однажды Рамиз.

Эльгар улыбнулся, глядя на тёмное небо над Дагестанскими Огнями.

— Давай завтра. После двух. На электричке.

— На десятичасовом?

— Можно и на двенадцати. Всё равно там красиво.

Он хотел рассказать про Инчихе — про пляж с чёрным и красным песком, про ракушки, про воду, в которой будто растворяется усталость. Но не стал сыпать красками. Пусть Рамиз увидит сам. Пусть будет сюрприз.

— Там такой пляж, — всё-таки не удержался Эльгар. — Ты будешь в шоке.

Рамиз хмыкнул:

— От шока буду отходить три дня и три ночи.

— Вот и хорошо. Значит, запомнишь.

Вечер опускался на город, и где-то между строками, между «доброй ночи» и «счастливого полёта», между обещаниями зайти и делами, которые никак не кончаются, жила простая, упрямая надежда: всё наладится. Хоть понемногу. Хоть по кусочкам.