Печать, шнурок и посох

Я — тень у врат Енаима, вдова,
Чья доля — пыль и горькая молва.
Два сына отняты безжалостной судьбой,
И третий спрятан, словно не со мной
Ему делить и кров, и хлеб, и путь.
Мне в пустоту велели заглянуть.

Мой свёкор, князь, вершитель строгих прав,
Закон для всех, но для себя — лукав.
Он обещал мне сына, дом и род,
Но слово бросил в пыльный огород,
Где вянут травы и надежды нет.
Так сколько ждать? Десяток долгих лет?

Я сняла траур, скинула печаль,
Оделась в ткань, что смотрит дерзко вдаль.
Лицо сокрыто тонкой пеленой —
Не блуд ведёт, а правый суд со мной.
Он шёл стричь овец, не видя впереди
Ту, чьё наследье билось клокьями в груди.

Он не узнал меня. Он видел лишь покров,
И страсть слепую, и заманчивый улов.
«Что дашь в залог?» — спросил он, не стыдясь.
И я, вдыхая будущую власть,
Ответила, скрывая в голосе огонь:
«Отдай мне посох, перстень и шнурок с ладонь».

Он отдал всё. Печать, что род хранит,
И посох, что в руке его звенит.
Он думал — плата за минутный грех,
А получил — на весь свой дом и век —
Живое пламя, что взойдёт из тьмы,
Из лона той, что презрена людьми.

И вот я здесь, стою перед судом.
«Сожгите блудницу!» — гремит твой грозный дом.
Но я молчу. Я жду последний час,
Когда залог мой прозвучит для вас.
«Узнай, чьи вещи!» — говорю в лицо.
И рушится бесчестия кольцо.

Ты замер, свёкор. Ты бледнее мела.
«Она правее», — выдохнуло тело.
Да, я правее. Не по букве — духом.
Я сохранила род, что стал бы трупом.
Во мне не грех, а будущего свет,
Двух сыновей обещанный рассвет.

Пусть судят люди, пусть клеймит молва —
Я — Фамарь. И я для жизни всё смогла.
И в перстне этом, в посохе простом —
Не блуд, а право на мой вечный дом.