Штаны под окном

В стародавние времена, когда сосны в Карелии подпирали самое небо, а озера были так глубоки, что на дне их спали древние создания редкие, жили-были в небольшой деревушке у самого елового бора дед Матти да бабка Айно. Избушка у них была ладная, с резными причелинами, но небогатая — всё богатство наживалось годами честного труда.

Собрались как-то старые в город дальний: ярмарка там шумела, нужно было меха продать да соли купить. Заперли они дверь на кованый засов, перекрестили оконца и наказали верному домовому:
— Храни избу, хозяин горницы! Мы ненадолго.

Уехали дед с бабкой. Только пыль за санями улеглась, как прознали про то два местных бездельника — Пекка и Тойво. Парни ленивые, руки не для топора росли, только чужое считать и умели. Дождались они ночи чернее воронова крыла, чтоб ни одна собака брехом не выдала, подобрались ползком к избе.

К двери подошли — заперто накрепко. Стали толкать плечом — бревна гудят, а замок стоит.
— Пойдем через чердак, — прошипел Пекка. — Там окошко малое есть, авось протиснемся.
Сняли они со двора старую деревянную лестницу, приставили к крыше. Полезли по ней, доски под ногами скрипят, того и гляди переломятся. Влезли в темный подволок, ступают по полу — половицы воют, жалуются. А сами уже губы облизывают, прикидывают, где хозяева серебро прячут.

Спустились тихонько в горницу. Свечку лучинную зажгли — пламя от сквозняка пляшет, тени по стенам корчатся. Сунулись разбойники по углам шарить. Мешок свой достали и давай туда добро метать: ложки расписные берестяные, ножи рыбные острые, мотки пряжи льняной, бусы стеклянные, что внукам на забаву куплены. Нашли даже старый медный самовар — тяжеленный, еле подняли.

Разбудили они хозяина домового. Тот веками за печкой жил, тишину любил. Выглянул он из-за заслонки, нос крючком повел — пахнет чужими, потом дурным и жадностью. Предупредить деда с бабкой нельзя — далеко они. Решил тогда дух-хранитель свое колдовство показать.

Начал ногтями скрести по кирпичной кладке печи. Звук такой пошел, будто мертвец когтями изнутри просится. Огляделись Пекка с Тойво — лица побелели, ровно мука ржаная. Сердце в пятки ушло, аж колени подкосились. Хотят бежать скорее, мешки свои похватали, полезли обратно на чердак. Лезут, пыхтят, а дверцу люка кто-то невидимый снаружи на тяжелый дубовый клин посадил. Не открывается!

— Через окно уйдем! — хрипит Тойво.
Спустились вниз, ноги ватные, звуки страшные уши режут. Говорит один другому сквозь зубы:
— Призраки это… Дед твой сказывал, тут старая ведьма жила…
От этих слов второй вовсе рассудка лишился от страха. Подходят к окну, тянут створку на себя, а деревянные ставни — бац! бац! — начинают хлопать сами собой, каждое оконце по очереди закрывая. Сквозняк свечи задул. Пытаются огонь высечь — спички из рук валятся, ломаются, сырые стали от пота. С третьей попытки одну лишь искру поймали, осветилась комната тусклым светом.

А домовой тут как обернется матерым медведем-шатуном! Шерсть дыбом, глаза красным огнем горят. Как взревет посреди избы! У воришек мешки из рук выпали. Бросились они прочь, словно мыши в клетке мечутся: о косяки дверные лбами бьются, стены плечами сшибают, друг друга в темноте локтями пихают. Упали на пол, сердце колотится — вот-вот ребра проломит.

Тут главная ставня сама распахнулась. Выпрыгнули они в одно окошко, куда и один едва пролезет. За гвозди верхнюю одежду зацепили, рубахи порвали, руки до крови оцарапали. На улице оглянулись назад — смотрят, штаны свои драные на тех самых гвоздях висеть оставили.

Только хотели припустить, глядь — а медведь уж тут как тут! Стоит у крыльца, зубами щелкает.
Бросились Пекка с Тойво огородами. Бегут, портков нет, мороз ночной задницы щиплет, сверкают ими на всю деревню. А люди местные давно проснулись от такого переполоха. Услышали соседи вой нечеловеческий, схватили кто факелы смоляные, кто топоры дровосечные, кто вилы навозные. Выбежали на улицу, видят картину дивную: несутся два известных деревенских лодыря, орут, а следом за ними здоровенный черный зверь гонится.

Посмеялись жители над неудачными воришками, пальцами показали, да загнали их прямо в болото комариное, к самой трясине. Там Пекка с Тойво в мох рухнули, грязью перемазались и сидели до рассвета, пока мошкара им все уши не объела. Еле живые в лес уползли, больше в деревню они не совались.

А утром вернулись дед Матти да бабка Айно. Еще на околице встретили соседей, те им всё рассказали, животы от смеха надрывая. Зашли бабка с дедом в избу — погром, конечно, мешки с вещами валяются, лавка перевернута. Но ничего не пропало, всё целехонько оказалось.

Стала бабка порядок наводить, вещи собирать. Глядь на деда, а тот веник взял, впервые в жизни полы решил подместь. Улыбнулась она, повязала новый передник и давай вместе готовить. Дружно живут, рука об руку.

Через час понесла бабка за большую русскую печь угощение на отдельной глиняной тарелочке: пирогов с картошкой напекла разных, пшенной каши с маслом ароматной положила, кружку парного молока свежего налила. Дед подошел, три карамельки из кармана вынул, рядом положил — знал, что хозяин-сладкоежка. Поклонились старые в пояс темному углу:
— Спасибо тебе, суседушко, за службу верную. Кушай во здравие.

Выбрались потом на крыльцо, воздухом свежим дышат. Обошли дом — лежат  две пары знакомых штанов под окном, рваные, слегка испачканные. Подобрала их бабка Айно, осмотрела дырки.
— Ничего, — говорит. — Я ниткой суровой обошью. Будут крепче новых. Тебе, старый, в них на рыбалку ходить, самое оно!
Посмеялись бабка с дедом, обнялись крепко. Поняли они, отчего беда стороной прошла: потому что любовь промеж них мирная живет, да потому что с хозяином своим незримым дружба у них старинная, честная.

Обсуждали эту историю в деревне еще сто лет. И сейчас рассказывают долгими зимними вечерами, греясь у огня: мол,
завидно тому дому, где жена мужа уважает, муж жену бережет — туда лихой человек со своей кривдой даже заглянуть боится.