Руфь и Вооз

В полях чужих, где колос золотой,
Она, вдова, с поникшей головой,
Сбирала то, что жнец оставил ей,
В тени забот и милости полей.
Иноплеменница, моава дочь,
Пришла она, чтоб свекрови помочь.

И встретил взгляд её степенный муж,
Вооз, хозяин этих щедрых душ.
Он видел кротость, верность и печаль,
И сердца ей открыл святую даль.
Он дал приют, и хлеб, и добрый кров,
И защитил от праздных, злых умов.

А Руфь, чья юность не угасла вся,
Могла б искать, порывами несясь,
Того, кто молод, кто горяч и смел,
Чей взор бы страстью пламенной горел.
Но мудрость сердца ей дала понять:
Не в страсти буйной — в чести благодать.
Она не стала юношей искать,
Чтоб безрассудно счастье испытать.
Ей нужен был не блеск, а верный свет,
И тот, кто даст достойный свой ответ.

И вот, у ног его, в ночной тиши,
Она просила милости души:
«Простри крыло, мой господин, покрой,
Ведь ты мне родственник по крови свой».
Но был закон, что предков Русь блюла,
И древность в те законы облекла.

Сказал Вооз: «Есть тот, кто ближе мне,
Кто первый прав в семейной старине.
Он должен слово дать перед толпой,
Чтоб сочетаться мог и я с тобой.
Пусть он откажется от прав своих,
От нивы мёртвых и полей живых.
И если он свой долг не примет в дар,
Тогда угаснет тот в груди пожар,
И я, клянусь, тебя в свой дом введу,
Исполнив Богом данную череду».

И старец тот, пред жителями врат,
Отрёкся, праву своему не рад.
Сандалию он снял, как знак простой,
Что уступает жребий родовой.
И взял Вооз в свой дом и под покров
Ту, что хранила верность и любовь.

Так в книге судеб пишется строка:
Где чисто сердце, там крепка рука.
И от союза их, сквозь толщу лет,
Родится царь, Давидов ясный свет.
А в верной Руфи — праведной жене —
Наследие проснётся в тишине.