Речки... Не токмо уральские 10

Ну, что!?
Шаркнем по душе?! – как казывал Егор Прокудин, о коем мне недавно напомнила Лара.
Я – о Доне. Не обязательно Тихом...
И не потому, что он мне по душе больше остальных, но... Памятка осталась. Где-то не без Шолохова (таки – шедевр). Но и не без моих знакомок со Стихиры, на его брегах (а то поблизу) проживающих. Ну, и... Я об одной из нынешних «болевых точек». Хотя, тот Донецк (Юзовка-Сталин) – вовсе не от Дона, который сюда и не заворачивает, а только от Донца (Северного), что и сам-то через этот град не протекает.
Первый раз он мелькнул у меня уже в 2012-м. Под Женю Блажеевского (мне тогда зашедшего) и булгаковский «Бег». Не без Шолохова.

А мой удел, по сути, никакой.
Во мраке человеческих конюшен
Я заклеймен квадратною доской,
Где выжжено небрежное «не нужен».
Не нужен от Камчатки до Москвы,
Неприменим и неуместен в хоре,
За то, что не желаю быть, как вы,
Но не могу – как ветер или море...
(Е. Б.)
-------------------------------------

А Май опять внезапно накатил.
С распахнутыми синими глазами.
– Оставь другим свой ветреный мотив!
Я провалил очередной экзамен.

Уволь меня от праздной суеты!
От лживых чар и от застолья чарок.
Менять привыкли звёзды на кресты.
Кресты – на звёзды. Звёзды – на огарок.

А мне б сменить бахилы да штаны.
Прибарахлюсь на рынке по сезону.
Я гражданин затурканной страны.
«Мой генерал! Да Вы – никак в кальсонах?!».

Давно остался в прошлом русский Гон.
От Турции  и дальше – до Парижа.
Пропал Чарнота. Замер Тихий Дон.
И некому уже всплакнуть: «Ой, Гриша!».

Блатной шансон. Вертлявые шуты
Кривляются и стонут под «фанеру».
И пафосно у мраморной плиты
Фальшивые застыли пионеры.
(Евгению Блажеевскому (5.10.1947 – 8.05.1999), 3.05.2012)

Дон...
С именем понятно (ещё со школы). Примерно так, как с Дунаем, да Двиной (Дуной).

Название реки Дон происходит от скифо-сарматского слова *danu-, родственного авест. danu «река», др.-инд. danu «капель, роса, сочащаяся жидкость». Осетинский язык, наследник скифо-сарматского, содержит однокоренное слово дон («река, вода»).

Просто Река, просто Вода (ну, пусть Текущая)... Пусть у манси (и не только) уже иначе.
А Донец, значит, Удалец-Молодец. А хоть и Малец. Этот (и их немало там раскидано) – уж совсем «обрусевший». Как бы уменьшительно-омолаживающе, по сравнению с Батюшкой. Парнишка-хлопчина, так сказать.
Но, как бы, уже не совсем хлопчик, но Хлопец.
Вот, типун мне на язык!
Хлопцы...

«Хлопцы, чьи вы будете, кто вас в бой ведёт?
Кто под красным знаменем раненый идёт?»
«Мы сыны батрацкие, мы – за новый мир...

Тут (с «хлопцами») и до «холопов» – полшага. О чём, Михаил Голодный в своём «Щорсе» оговорился («сыны батрацкие»). А «холопы»...
За убийство своего, по «Русской Правде», и штраф не налагался, ну а коль чужого уложишь, плати, аки за порчу имущества. Так, считай, раб (роб-робя). Не субъектен! Челядь. Дворня (пся крев).
Ага! «Люди холопского звания – сущие псы иногда...». Читайте Некрасова («Кому на Руси жить хорошо», а то хотя бы часточку «Пир на весь мир»).
Чем тяжелей наказание, Тем им милей господа...
Во-во! Не в бровь, а в глаз... Аккурат, и по сегодняшний день. Аккурат, к тому, что у меня, вчера, в стишке (собственно, в Послеслове) «Про Ачинск и Печеньку» прозвучало. Особенно в пятикратном думском «Россия. Путин. Победа». Из уст нерядового холопа Володина и иже с ним.
А уж рядовые-то, рядовые... Как приседают (до поры, конечно...)! По одной Стихире такого Добра – носить не переносить.
В общем, читайте ту поэмку. Там много чего забавного. И не токмо в главке, из которой те слова («Про холопа примерного – Якова верного»). Где верный Яков, вконец измаявшись, завёз постылого барина (невысокого рода) в овраг, но убивать (руки марать) не стал, а кинул подыхать. Ну, как и те (нерядовые) кинули подыхать на даче Кобу.
А сам Яков перекрестился, на солнышко глянул, да голову в петлю...
Правда, тот аспид в овраге не подох. Подобрали...
Там (у Николая Алексеевича) много чего. Надо бы, на забаву, внятнее перечитать.

Доля народа,
Счастье его,
Свет и свобода
Прежде всего!

Угу! Как бы не так... Больно приучены. К «неограниченной Власти», у которой закон (право) только инструмент.
Коль Свобода, так без границ (в «вольницу»). А Свобода-таки Правом держится (границами, значит), в которое и Власть укладывается, в какой-никакой угомон. Худо-бедно.
Но то не для Руси (в смысле, России, или, как там её, после того Союза, да в теперешнее величать). Хоть с Петрами-Николаями, хоть с Лениными-Сталиными, хоть с Путиными и...
Якобы, Петром (Первым), сей институт (Русского права) – холопий – был отменён. Якобы...
Как бы.
А как он (нынешний) туда (во Власть) карабкался! Очень даже по-русски (со своими вепси-мерянскими загибами). По-рабьи, но – настойчиво. Со ступенечки на ступенечку. Через Контору – чисторукую, да сердцем горячую. Через скорбно-подобострастное ношение чемоданчика за Собчаком. Ой, прозвище-то, и тут, какое! Так, и не хуже, чем у тех Романовых (якобы, от Андрея Кобылы пошедших).
Сложилось! Так, и прозвище – вполне. К тому, чтобы дороги те выправлять, да дураками править. Выбор божий на его лысине и остановился. А ведь не родовит был. Ну, подумаешь – вертухай из вертухаев. Пёс из псов. А, подишь ты!
Туда же! За Петром Алексеевичем. В «собирание русских земель», «агрессивными соседями отобранных». От варяг, до «греки» и Камчатки. В Русскую Правду (исторически-мединскую), так сказать.
Но дабы собрать-назад отобрать, надо было со служилым сословием порядок навести. А то ведь распустились-разболтались!
А прикрепить их, нерушимо, к делам государственным. А раз к Войне (дело старое, обычное), так и воинской повинностью. Любо! Хоть братцы, хоть дворня (упорядоченная), хоть...
Ладно. Мне-то Дон (аки Символ) маячит.
С чего меня-то отвлекло?! От «хлопцев» из «Щорса» Миши Эпштейна (Голодного).
Раз уж и он вывернулся, так было у меня и ему (зараз увязну по самое...). Поэт-то был интересный! Родом (1903-1949) из самого Бахмута. Тараса Шевченко переводил (на русский). С украинского, вестимо. Нашего (польского-литвинского) Адама Мицкевича.
В комсомольцы рванул, вслед за Мишей Светловым (Шейнкманом). Я прозвища те (что от рождения) привожу, вовсе не в русскую (а и не только) блажь, на евреев беды свои сваливать. Сегодня, правда, пока англосаксы больше виноваты, хохлов на печеньку завлёкшие. А мы, значит, истово русские, сами – ого-го! Всегда Верою и Правдою. А уж кому, не суть важно. Так она же (Власть) ить от Бога!
Дон... Дон, к тому, во что меня этими «хлопцами» подтолкнуло, здесь тоже «причём» будет. Я и про «Казачий стан», и не только...
Но... Чуток о комсомольце Голодном (Светлову мы тоже кое-что воздавали не токмо под «Гренаду мою»). Помимо той (о Щорсе), был у него (из тех, что до сих пор на слуху) и «Партизан Железняк» (1935), который шагал от Каховки к Херсону, а и не только, чтобы в песню. Например, баллада «Судья ревтрибунала». Так, ить, время такое было! Когда хлопцы к Счастью рванули. К Свету и Свободе.
И как пёрли-то! Даже удивляюсь, как Мишу (не Светлова) там не затоптали?! Я – о тридцатых. Правда, погиб он (в январе 1949-го) при невыясненных. Якобы сбит автомобилем. Год спустя, как у нас в Минске (по официальной первой как бы в автокатастрофе) упокоили Соломона Михоэлса. Ну, это (то) случилось под ту Борьбу с космополитизмом, под прикрытие Еврейского антифашистского комитета, первым председателем которого был Соломон Михайлович.
С Голодным «невыясненные» не выяснял. Но больно уж перекликается. Под развёртывание той Кампании.
Бедный мой Тихий Дон! Дёрнуло меня с этими «хлопцами»!
Надо бы после них на паузу зайти. Но – таки чуть доведу.
Просто – один Мишин (почти в мою «честь», ежели в название). А после – из своего «железняково-херсонское».
«Волки» (1940). Михаил Голодный.
Оно мне чуток и к тому же Дону аукнется.

Под зимним небом воют волки,
Окно заносит мокрый снег.
Спят гении на книжной полке,
Я книгу взял: я – человек!
Как синий дым над водопадом,
Мне снится в шуме жизнь моя;
Долина детства где-то рядом,
И к ней бегу без шапки я.
Неслышная, легко и прямо,
Уходит женщина в закат.
Не ты ли это? Мама? Мама!
Не уходи, вернись назад…
Молчание, под свист метели
Поёт сверчок, хрипят часы.
И вижу: человек в шинели
Кладёт два мира на весы.
И, вихрем в комнату влетая,
Заносит книги мокрый снег,
Скребётся в двери волчья стая…
Я взял ружьё: я – человек!

Ничего особенного.
Про то, что как-то в мою, я не о «гении», а о них. Ну, и как-то к вопросу о том, кто страшнее будет. Хотя с ним давно понятно. В целом. А в частностях бывает, конечно, по-разному. Сам-то я из тех, кто шибко людоедов не любит (в человечьем звании). Будь оно по мелочам (как хотя бы в Ачинске), будь в какое-то Запобедье (в том числе и в «собирание русских земель»).
Пошёл за своим «железняковым» (где-то выставленным). К слову-имени.

«Вечера на хуторе близъ Диканьки. Навеяно Михаилом Голодным»

Он шёл на Одессу,
а вышел к Херсону.
В засаду попала страна.
И стал он отныне
Нон грата персоной.
И слава навеки дурна.

А было (в «гражданку») –
Чудновский Григорий,
известный днепровский троцкист,
поймал свою пулю
в каком-то дозоре.
Но это – всего лишь эскиз.

Эссеру Киквидзе
тогда подфартило.
С боями к Полтаве ушёл.
Шальная чуть позже
В него угодила,
как в мой заполошный стишок.

Подобных историй
немало найдётся.
У каждой – матрос Железняк.
Верёвочка вьётся
и всё-таки рвётся.
И снова начнётся грызня.

Военные песни
поёт Украина.
Над Киевом вопли сирен.
Российские Су,
заходящие клином,
дырявят упругий катрен.
(31.03.2022)

Под какой-чей Поход зашло оно тогда у меня, думаю, понятно... А кто попал в Засаду, решайте сами.
Да. Про Ачинск и Печёнку (ой, Печеньку!) придержу. Оно мне по форме чуть коробит.
Впрочем... Кину (раз проболтался). Но без внушительного Послеслова.

«Нашим мальчикам» Володин
Дал на «подвиги Добро».
Послужить в «Девятой роте»,
В Украине, под Днепром.
Убивайте! Вам – по силам.
Ачинск это показал.
За Единую Россию.
За Победу, за Базар.
А сплочённость наша ныне
Всё крепчает в чугуне.
Святорусского Добрыню
Не пугает печенег.
Пусть печеньку за границей
Клянчат предавшие нас.
Будет Родина им сниться,
А печеньку бог подаст.

28-29.07.2026