Сарра и Скоропослушница

Врачи сказали — приговор.
Сухой, безжалостный, как выстрел.
Их медицинский строгий хор
Твердил, что риск немыслим.

Что плод мой слаб, что генный сбой
Грозит ему кромешной мукой.
И я, вступив в неравный бой,
Сдалась, ведомая наукой.

Я помню храм, свечей огонь,
И службу, что тянулась вечность.
Я на живот клала ладонь,
Шепча: «Прости мою беспечность…»

Как я могу, желая так,
Тебя на боль обречь заочно?
И я шагнула в этот мрак,
Поставив в той надежде точку.

Душа кричала. Тело — нет.
Оно исполнило решенье.
И тринадцать мучительных лет
Я отбывала в заточенье.

В молчанье, в горечи, в тоске,
Без детских рук, без смеха в доме.
Лишь пальцы в ледяной руке
Сжимались в тягостной истоме.

Но каждый раз, входя в притвор,
Я шла к знакомому подсвечью.
И поднимала к небу взор
К Той, что внимает речи человечьей.

Пред Скоропослушницей стою,
Молчу, не смея и молиться.
«Ты видишь боль, Ты знаешь всю…
Позволь хоть в ком-то раствориться».

А в сердце бился, как птенец,
Рассказ о Сарре седовласой.
О том, как милостив Творец,
Когда надежда стала гласом.

Она смеялась, веры нет…
А я — ждала, почти не веря.
И через тринадцать долгих лет
Открыла запертые двери.

«Я всё приму. Любой исход.
Позволь мне стать хотя бы шансом».
И вот он, новый мой восход,
Окрашен верой и альянсом.

С Тобой, с судьбой, с самой собой.
Я на рискну, презрев запреты.
Ведь материнская любовь —
Сильней, чем все диагнозы на свете.

...И тихий плач прервал мой сон,
Развеяв страхи и тревоги.
Родился он. Мой сын. Мой он.
Дан Богом. Названный Богданом.

Смотрю в глаза — два василька,
Небесной чистой синевою.
И кудри вьются у виска
Неповторимой золотою волною.

И я шепчу, его обняв,
Сквозь слёзы, что текут ручьями:
«Ты — чудо, все законыправ,
Ты — Саррин смех под небесами».