Под чужим покрывалом

Отец решил. Густела мгла над пыльною землёй.
Он ввёл меня под свадебный, обманчивый покой.
Под тонкой тканью — трепет рук и сердца гулкий стук.
Я знала: он идёт на звук сестры моей, не слуг.

Он пил вино, он был хмельной, он ждал её одну.
Он думал, что целует стан, ввергая в глубину
Рахиль, чей смех — как ручеёк, чей взгляд — как летний зной.
А получал лишь мой порок — быть старшей и... другой.

Мои глаза слабее, да. В них нет того огня.
В них только боль и череда безрадостного дня.
И в первую из брачных лун, под шёпот темноты,
Он брал не душу, не меня — он брал её черты.

А я рожаю сыновей, вплетая в имена
Надежду, что в душе моей не кончится весна.
Но он глядит сквозь пелену моих уставших глаз,
И шепчет имя, но не то, в который уже раз.

Рассветный луч, как острый нож, пронзил шатра проём.
Он отшатнулся: «Это ложь! Зачем мы здесь вдвоём?»
В его глазах — немой укор, и гнев, и стыд, и мрак.
Как будто это мой позор — свершившийся наш брак.

Семь лет ещё за лёгкий смех, за блеск её волос.
А я — законный, первый грех, источник слёз и гроз.
Я — плата, сделка, уговор, постылая жена.
И наш с ним вечный разговор — глухая тишина.

А я рожаю сыновей, вплетая в имена
Надежду, что в душе моей не кончится весна.
Но он глядит сквозь пелену моих уставших глаз,
И шепчет имя, но не то, в который уже раз.

Рувим, Симеон, Левий, Иуда... Дар небес.
Господь увидел это чудо — мой надломленный крест.
Он дал мне плод, чтоб муж прирос к моей больной душе.
Но сердце мужа — лишь утёс в песчаной мираже.

И я молчу. Я тку свой век из нитей и песка.
Нелюбимый твой человек — на свете лишь тоска.
И пусть история твердит про род и племена,
Я — Лия. Та, что вечно спит с любимым, но одна.