Юла. Бисер и Зеркала. История 1

Она никогда не носила украшений. Ни колец, ни цепочек, ни серег. Только тонкий платок, повязанный на запястье, чтобы пот не заливал глаза, когда нужно было бежать. Но её прозвали Юлой.
Потому что она вертелась. С утра до вечера. В ювелирных кварталах, в банковских холлах, в кофейнях напротив особняков. Она заходила, садилась у окна, заказывала эспрессо и крутила головой, оглядывая зал. Свет падал на её светлые волосы, и казалось, что она просто загорает в луче солнца. Но глаза её работали как сканеры: они считали сейфы, камеры, углы обзора, графики смен охраны.
Она была их «глазами». Пацаны — спортивные, быстрые, злые — брали «дело», а Юла подгоняла им картинку. Они называли это игрой.
«Крутит, вертит карусель, наша быстрая юла», — смеялся Костя, когда они сидели в подвальном гараже, разбирая схему очередного банка. Он щелкал её по носу и подмигивал. Она улыбалась в ответ, чувствуя, как в груди разливается тепло. Ей нравилось быть нужной. Нравилось, что эти крепкие, опасные парни слушают её тихий голос.
В тот вечер всё было слишком хорошо. Солнце садилось, и его лучи били прямо в витрину главного ювелирного дома на Невском. Стекло сверкало, алмазы внутри вспыхивали искрами. Операция была идеальной. Они вошли ровно в момент смены караула, когда старый охранник зевал, а новый ещё не подошёл к пульту. Костя нажал на кнопку глушилки, и тишина упала на зал как ватное одеяло.
«Кнопку красную нажали, ножкой тонкой топнув в пол», — Юла стояла на улице, прижимаясь спиной к холодной колонне, и считала секунды. В ушах гудел ветер. Она знала, что внутри сейчас летят осколки, что ребята работают быстро и грубо.
«Зажужжали, побежали волны яркие на стол»… Да, именно так. Драгоценности, которые никогда не должны были покинуть витрину, ссыпались в мешок как мусор. Юла прикрыла глаза. Ей казалось, что она слышит их звон, похожий на детскую песенку.
Они выбежали через чёрный ход. Костя, улыбаясь до ушей, сжимал в руке тяжёлый куш. Он подбежал к ней, подхватил на руки и закружил.
— Юла! — кричал он. — Ты наша звезда! Ты светишь ярче любого бриллианта!
Она засмеялась. Машина взревела. Они неслись по ночному городу, и Юла смотрела в окно. Мимо проплывали фонари, сливаясь в одну светящуюся полосу. Казалось, это никогда не кончится. Эта игра, это бешеное счастье, этот страх, который щекочет нервы.
«Солнце лучиком играет, свет бросая на бочок»… Она опустила стекло, ветер трепал волосы. Машина виляла по мокрому асфальту. Костя был пьян от адреналина, он не смотрел на дорогу, он смотрел на неё.
Они влетели в поворот. Юла видела только вспышку фар встречной фуры. Она хотела крикнуть, предупредить, но звук застрял в горле. Костя резко вывернул руль, уходя от столкновения. Машина, будто та самая юла, замедлила своё бешеное вращение… и накренилась. Железо заскрежетало об ограждение моста, машина перевернулась, и мир для Юлы взорвался тысячью осколков — таких же ярких и холодных, как те бриллианты.
«Только скорость замедляет, наклоняется слегка, тихо песню допевает и ложится на бока»…
Она очнулась на земле. Её выбросило из салона. Небо над головой было чёрным, ни одной звезды. Где-то рядом чадил мотор. Она попыталась встать, но ноги не слушались. Она поползла к машине, залитой бензином и кровью.
Костя не двигался. Он лежал на боку, уткнувшись лицом в разбитое стекло, и его широкие плечи, которые ещё час назад подбрасывали её к небу, сейчас были неподвижны. Остальные парни не подавали признаков жизни. Тишина стояла звенящая, и только капли масла падали на асфальт: кап… кап… кап…
Юла села в грязь. Вокруг, словно конфетти, были разбросаны золотые цепочки и кольца. Они тускло поблескивали в свете одинокой фары, которая всё ещё пыталась светить. Она не плакала. Она просто смотрела на эту россыпь и слышала внутри себя детский голос, который напевал:
«Крутит, вертит карусель, наша быстрая юла… Жу-жу-жу, поёт она…»
Игра кончилась. Карусель остановилась.
Она осталась одна. Вся её жизнь, которая крутилась вокруг этих парней, вокруг этих налётов, вокруг этого риска, вдруг рухнула набок и затихла. Сейчас она понимала, что у неё нет ни дома, ни имени, ни прошлого. Только прозвище, данное шёпотом, и боль в груди, которая разрывала её изнутри.
Юла взяла в руки одно кольцо — обручальное, старинное, чужое. Она сжала его в кулаке так сильно, что металл впился в ладонь. Горечь заполнила рот.

Она не знала, что делать. Ей казалось, что она сама теперь — та самая юла, которую кто-то запустил, но бросил умирать. Она крутилась, пока был запал, а теперь просто лежала на боку, глядя в пустоту, и тихо допевала свою песню, которую никто больше никогда не услышит.