Детство

В их доме не пахло ни дымом, ни спиртом,
Отец на работу исправно ходил.
Но детство для Даши проносится мимо
Сквозь холод бетонных родительских крыл.

За каждую двойку — пощёчина с маху,
За сломанный стул или брошенный нож.
Сжималась душа в непослушную птаху,
Пронзала ознобом предательская дрожь.
Не просто ругали — ломали жестоко,
Считая жестокость нормой своей.
В глазах у отца не бывало упрёка,
Лишь ярость к единственной дочке своей.

А летом: «Сгоняй-ка до бабки на дачу!»,
Хоть сами катили семейным седаном:
«Натаскай нам картошки и редьку впридачу», —
И сумки таскала она утром рано.
Тащила сквозь зной неподъёмные сетки,
Пока они ехали в креслах своих.
Для них это были простые отметки:
«Послушная дочка». А мир был к ней глух.

Зимой же мороз пробирался под куртку,
Скрипел под подошвами намертво снег.
Она через две перебегала дороги,
Казался ей взрослым тогда человек.
Никто её в школу за ручку не водит,
Никто не встречает: «Замёрзла? Иди!».
Метель первоклассницу взглядом обводит,
И боль ледяная стучится в груди.

А дома цветёт безнаказанность Сони,
Младшей принцессы. Ей можно всё-всё.
Ей волосы гладят отцовской ладонью,
И мама ей шепчет: «Ты счастье моё».
Над ней никогда не поднимется плётка,
Ни слова укора, ни грубого тона.
Для младшей сестрички — сплошная находка,
Принцесса из мягкого бархата лона.

Даша взрослела, копила молчанье,
Училась быть сильной, училась дышать.
И вынесла твёрдо своё завещанье:
От прошлого нить навсегда оборвать.
Теперь телефон её больше не дрогнет,
Увидев знакомый родительский вход.
Их голос из памяти медленно смолкнет,
Закрыт этот давний мучительный счёт.

Они же сегодня сидят на диване,
С соседями чай обсуждают в беседке:
«Мы ангелы были, мы строги местами,
Но пальцем не тронули деточку-детку.
Таких вот родителей нынче уж нету,
Мы жили семьёй, берегли свою честь.
Мы Даше давали конфеты, котлеты…»
Как сладко придумано то, чего не было.
Как им приятна та лесть.