больно

Страшнее не тогда, когда его совсем не стало,
А если он живой, но смотрит мимо.
Смотрит вяло.
Когда ты пишешь крик, сквозь боль и адвокатов,
А в плоском мониторе — даже не цитата.
Ты ждёшь, что испугается.
Спросит: «Что с тобою?
Зачем бросала бег?
Какой смыло смолою?»
Но папе — всё равно.
На черных цифрах веса,
На том, что ты стоишь у собственного стресса.
Задать один вопрос, уйти в глухую стену,
Когда ответ не тот, что подходил под сцену.
И это не «пох^й».
Это — глухое гетто,
Где на твоё «мне больно» не выдают билета.
Я всё ему простила.
За то, в чём не покается.
Но почему внутри опять стекло ломается
Зачем я каждый раз, как маленькая дура,
Стучусь в глухой подвал, где ледяная шкура?
Не будет тех словес.
Не будет состраданья.
Он — инвалид души.
Пустые ожиданья.
Я забираю крик.
Я закрываю двери.
Мне больше некого в его фигуре мерить.
Пусть тело весит сто, пусть рушатся причалы
Я ухожу из кадра, где так меня ломало.
Сама себе родитель.
Сама себе опора.
Без папиного эха.
Без этого позора.