Седьмой день без хлеба глава 3 и 4

Глава 3. Безмолвная

Арсений не пал духом. Пред ним стояла женщина с топором, и он просчитывал все варианты. Она могла нанести удар без колебаний, раньше, чем он успеет выхватить нож. Могла исчезнуть, раствориться в воздухе. Или позвать подмогу, если она есть.

Но она просто застыла, ожидая.

Да, – выдохнул он наконец. Я забрал ботинки. Он был мертв. Я не убивал его.

Женщина склонила голову, словно птица, прислушивающаяся к неведомой мелодии. Затем снова взяла дощечку и вывела:

«Я знаю. Я видела его вчера. Он лежал там уже три дня».

Арсений выдохнул. Не обвинение – проверка. Она пыталась удостовериться, не лжет ли он.

Меня зовут Арсений, — сказал он. — Я из вагончика, в двух часах к западу. Там нет еды. Я направляюсь в Хранилище-17. Ты знаешь о нем?

Женщина замерла на мгновение. Затем написала:

«Знаю. Там пусто. Все, кто отправился туда, не вернулись».

Арсений почувствовал, как внутри что-то оборвалось, как нить, натянутая до предела. Он потратил день, свои последние силы – и она заявляет, что это ловушка?

Откуда ты знаешь? — спросил он, и голос его дрогнул, словно струна.

Она подошла ближе, и он разглядел, что под повязкой у нее не просто ожоги – у нее не было губ. Лишь темный провал, затянутый шрамами. Писала она медленно, потому что пальцы ее тоже были искажены – расплавленные фаланги, сросшиеся в чудовищные крюки.

«Я была там. Полгода назад. Бункер открыт, внутри – стены, покрытые плесенью, и пустые стеллажи. Запись на радио – петля. Ее сделали, чтобы заманивать людей. Кто-то хотел собирать их там. Для еды».

Арсений прислонился к колодцу, чувствуя, как голова идет кругом.

Значит, все зря, — тихо произнес он.

Полина (он пока не знал ее имени) смотрела на него. Затем написала:

«Я иду на север. Там, говорят, есть зона с чистой землей. Дорога через лес. Там нет людей, но меньше радиации. Пойдешь со мной?»

Он поднял глаза. Она предлагала ему идти вместе, хотя минуту назад могла убить. Или это была очередная ловушка? Но у нее не было еды – лишь топор, а у него – полфляги воды и сухарь.

Зачем тебе я? — спросил он.

Женщина убрала дощечку, на мгновение закрыла глаза. Затем снова достала её и вывела одно слово:

«Страшно».

Арсений растерялся. Он смотрел на ее руки, на обожженное лицо, на топор, которым она опиралась, как на трость. Она была слабее его – намного. Но она дошла до Хранилища и вернулась. Она знала, куда идти.

Хорошо, — сказал он.

Переночуем здесь, утром пойдем. Если ты не врешь.

Она кивнула и повернулась, показывая, чтобы он следовал за ней. Они прошли несколько домов – все пустые, разграбленные, с выбитыми дверями. Полина остановилась у крайней избы – маленькой, с покосившейся крышей, но с целыми стенами. Внутри было сухо. На полу – матрас, набитый соломой, несколько пустых консервных банок и очаг, сложенный из кирпичей. Она жила здесь не первый день.

Они развели огонь из щепок. Арсений разделил свой сухарь пополам – одну часть отдал ей. Она не взяла сразу, посмотрела на него долгим взглядом, потом взяла и разломила на еще более мелкие куски, чтобы хватило на утро.

Они сидели в тишине. Огонь потрескивал. За окнами выл ветер, иногда слышался скрежет – должно быть, отрывало ставни на соседнем доме.

Полина сидела напротив, положив топор на колени. Она не спала – следила за ним. Арсений чувствовал ее взгляд даже сквозь закрытые веки.

Он уснул под утро, когда начал заниматься серый рассвет.

Проснулся он от того, что кто-то тряс его за плечо. Полина стояла над ним, приложив палец к тому месту, где должны были быть губы. Тихо. Затем показала на дверь.

Он прислушался. Шаги. Несколько человек. И голоса — низкие, резкие.

видел дым, я говорю, кто-то здесь есть. Проверь амбар, я осмотрю дома.

А если там та немотая с топором? Она же бешеная.

Тогда пристрелим. У нее наверняка есть вода.

Арсений сжал нож. Полина уже стояла у двери, топор поднят, глаза белые и широкие. Она ждала, когда они войдут.

Он увидел ее лицо в тусклом свете — и понял: она не боится. Она ждет. Она уже делала это раньше.

За дверью хрустнула ветка. Кто-то приближался.

Полина повернулась к нему и прошептала одними губами, без голоса, но он прочитал:

За мной.

И она шагнула в проём.

Глава 4. Кто плачет в темноте

Звук был такой, будто разрубили тыкву. Тяжелый, влажный, с хрустом — и следом короткий вскрик. Арсений выскочил из дома в ту же секунду и увидел: Полина стояла над телом мужчины, топор глубоко вошел в плечо, почти отсекая руку. Второй — молодой, с испуганными глазами — выронил обрез и побежал в сторону леса.

Полина не стала догонять. Она выдернула топор, вытерла лезвие о куртку мёртвого и повернулась к Арсению. Взгляд — спокойный, усталый, как у мясника после смены.

Она написала на дощечке, стоя над трупом:

«Они были из банды, что у Хранилища. Там их пятеро. Теперь четверо».

Ты могла его просто ранить, — сказал Арсений, чувствуя, как колотится сердце. — Или связать.

Она покачала головой, вывела:

«Они бы вернулись. С ними не договариваются. Я знаю».

И она пошла к колодцу — набрать воды, чтобы смыть кровь. Арсений остался стоять над телом, глядя на то, как быстро темнеет земля вокруг убитого.

Он думал: она права. Он сам бы, возможно, тоже ударил первым. Но он не был в этом уверен.

Через час они собрались и вышли из посёлка. Полина показывала дорогу — на север, через мелколесье, где деревья стояли голые, с ободранной корой, но земля была твёрже и не фонящей. Дозиметр показывал 0,25 мЗв/ч — терпимо.

Они шли молча, только иногда Полина показывала жестами: вправо, стой, слушай. Арсений заметил, что она ориентируется по компасу, но чаще — по мхам и тени, как в старых книгах. Она умела читать лес. Она была живучей.

К полудню они вышли к оврагу. Внизу текла мутная вода — не питьевая, но можно было умыться. Они спустились, и там, в тени кустарника, Арсений услышал звук.

Тихий, прерывистый. Плач.

Он остановил Полину, приложил палец к губам. Она услышала тоже — замерла, прищурилась. Потом кивнула — идём.

Они обошли кусты и увидели мальчика. Лет пятнадцати, тощий до прозрачности, в рваной футболке, грязный, с синяками на лице. Он сидел, обхватив колени руками, и дрожал. При виде их он вжался в землю, но не побежал — ноги его не держали.

Полина медленно подошла, села на корточки, вынула дощечку и написала:

«Ты один?»

Мальчик поднял на неё красные, распухшие от слёз глаза. И заговорил — быстро, путаясь, словно боялся, что его перебьют:

Меня зовут Виталий. Они… они схватили меня. Те, из посёлка. Вчера. Я сбежал, но они ищут, они сказали, что если найдут — убьют. У меня нет еды. Я пил из лужи. Я не знаю, куда идти. Возьмите меня с собой, пожалуйста, я буду полезен, я умею разводить огонь, я умею искать грибы…

Голос его сорвался, он всхлипнул и замолчал, глядя на них с отчаянием дикого зверёнка.

Полина повернулась к Арсению. Взгляд её был тяжёлым. Она написала:

«Он врёт. Он не просто сбежал. Он знает их. И они пойдут за ним».

Арсений смотрел на мальчика, который дрожал, обнимал себя за плечи и смотрел на них так, будто они были последней надеждой.

Он не знал, кому верить. Немой женщине, которая только что убила человека без колебаний. Или мальчишке, который плакал и просил защиты.

Сколько вас было? — спросил он у Виталия.

Мальчик моргнул, проглотил слёзы и сказал:

Восемь. Но… трое умерли от радиации. Осталось пятеро. Они… они охотятся на людей. Не за едой. Просто ради забавы. Они хотят меня найти. Я их видел. Они едят мясо… человеческое.

Тишина повисла над оврагом. Полина сжала топор.

Арсений закрыл глаза.

Значит, их теперь четверо, — сказал он. — Одного ты убила. Ещё четвёртые. Нас трое. У нас нож, топор и мальчишка, который даже стоять не может.

Он посмотрел на Полину.

Что скажешь?

Она долго молчала. Потом вывела:

«Он — обуза. Но если мы бросим его — станем как они».

И добавила ниже:

«Идём вместе. До ночи. Потом решим».

Арсений кивнул. Протянул мальчику руку.

Виталий схватился за неё, встал, шатаясь.

Спасибо, — прошептал он. Спасибо, вы не пожалеете.

И пошли дальше — втроём, на север, туда, где за горизонтом, может быть, была земля, на которой можно было не умирать.