У сикстинской Мадонны

В музейной тишине, в старинном здании,
Стоит перед Мадонной посетитель
И с восхищением нашёптывает зритель,
Разглядывая Девы одеяние:
 
«Смотри, какой глубокий синий цвет,
Как выделен на всей картине странно,
Хочу такой же точно кафель в ванной.
Что скажешь, дорогая?.. Нет — так нет».
 
Откуда ж знать «любителю картин»,
Что этот «синий цвет» — ультрамарин.*
 
 
Мне Бадахшан мерещится за рамой:
Там воздух режет горло, как стекло.
Высвобождает синее нутро
Горняк, согнувшийся над гнойной раной.
Он об искусстве ничего не знал —
Лишь пыль, верёвку, копоть, и обвал.
 
В забое, где кирка дробит гранит,
Лазурный шов распорот, словно рана.
Он дышит горькой пылью Бадахшана,
А в синем камне хлеб его манит.
 
Над ним дрожит надломленная твердь,
Глухой обвал ворочается рядом.
Но дети ждут его с голодным взглядом —
Он вглубь идёт, не думая про смерть.
 
Из шахты — в торбу; дальше — караван,
И на копытах соль чужого края.
Ночлег под сводом караван-сарая.
С зарёй в пыли остался Бадахшан.
И караванщик увезёт в пустыню
То, что горняк вчера из камня вынул.
 
Сквозь соль пустынь, тропа едва видна.
Он гонит наров, сдерживая страх.
Разбойный свист мерещится в песках,
И жажда жжёт. И гонит мысль одна,
Что дома ждут — и потому вперёд,
Пока дыханье в горле не замрёт.
 
В Венеции был вскрыт дорожный тюк,
Лазурь на бархате сияла строго.
В ней завершалась дальняя дорога,
Купец не слышал ни потерь, ни мук.
Не видел ни пустынь, ни дальних стран —
Лишь прибыль, что доставил караван.
 
Он проверяет синеву камней,
На свет перебирая их осколки,
Считает барыши глядя; на полки,
Торгует страх и голод чьих-то дней.
Чужой нужде он выставляет счёт
И с каждого несчастья прибыль жнёт.
 
Он назовёт лазурь «Небесный жар»,
Запросит полдуката за крупицу.
Заказчик стиснет золото в деснице,
Но всё оплатит, выбрав тот товар.
Купец монеты спрячет в свой ларец,
А камень примет мастер наконец.
 
В агатной сту;пе камень глухо стонет,
Смешавшись с тёплым воском и смолой.
Лазурь как тесто мастер мнёт рукой —
И сгусток в едком щёлоке утонет.
Уходит примесь — каменная муть,
Лазурь готова продолжать свой путь.
 
К закату щёлок жжёт запястья,
Лазурь въедается под ногти и в ладонь;
На пальцах тлеет медленный огонь,
И труд становится почти причастьем.
На коже остаётся синий цвет
И метит эти руки как обет.
 
Он знает цену каждому зерну:
В нём хлеб, дорога, месяцы разлуки.
И потому не смеют дрогнуть руки,
Когда он кисть подносит к полотну.
Он замедляет кисти поворот,
И цвет по складке медленно течёт.
 
Лазурь дрожит, густая и живая,
А мастер кисть ведёт, не торопясь;
И по покрову, с белизной сплетясь,
Она течёт, изгибы повторяя.
В одном мазке — безмолвный дальний гром,
В нём тяжесть мира, ставшая плащом.
 
Его рука устала, онемела,
Но он не оторвётся ни на миг,
Пока любимой Маргариты светлый лик
Не обретёт и музыку, и тело.
Он дышит так, как дышит полотно,
И с ним его дыхание — одно.
 
В его руке сошлись чужие муки:
Горняцкий пот, погонщика нужда,
Купеческая алчность — всё сюда
Влилось: и звон монет, и стон разлуки.
И всё, что начиналось чёрствым хлебом,
Пройдя сквозь руки, стало синим небом.


*  Ультрамарин — синяя краска, которую в эпоху Возрождения ценили дороже золота. Её изготавливали из лазурита, добытого на копях Бадахшана (ныне Афганистан); оттуда караванами через пустыни его везли в Венецию. Лишь самые важные детали картин, такие как плащ Богоматери, удостаивались этого драгоценного «небесного» цвета