Прощай - проза

Казалось, что кто-то жалобно всхлипывает у меня за спиной, почти под самым моим боком (в то время, когда за окном сплошной стеной идёт, вот уже которые сутки, непрекращающийся проливной дождь), так надрывно и жалобно, словно молящийся в своей темной, мрачной кельи.

Я не желал ничего слышать, сейчас я мечтал о другом. Этот дождь, каким-то невообразимым образом, заставлял поверить в вдруг неожиданно разыгравшееся воображение:

Белые яхты, лазурный берег, ласковый морской прибой и настойчивые крики огромных белых птиц, кружащих где-то там высоко, - в чистом, безоблачном небе.

А над головой, в самую его макушку, светит яркое, беспощадное полуденное солнце; прорезаясь сквозь мозг в самое сердце, словно стальным закалённым буравчиком проходя, как по маслу разнеженную экваториальным зноем суровую, урбанистически ориентированную плоть.

Что-то неприятно-липкое стекало по моим рукам. Хотелось окунуть их в эти ласковые, пенящиеся воображаемые волны, так доброжелательно раскинувшиеся перед самыми моими стопами, обутыми в бледно-розовые мягкие домашние тапочки, на босые ноги, с ворсистыми помпонами на каждом из подъемов стопы.

Мне хотелось, чтобы эта стекляшка в моей руке радужно переливалась на солнце, когда подносишь ее к его лучам. Чтобы она играла всеми цветами радуги, и та боль, которая все ещё щемила мое разбитое сердце, понемногу растворялась в этом весёлом, беззаботном сиянии.

Не так я представлял себе свое совершеннолетие. Я думал об этом тысячу раз, и ни в одной из воображаемых мной реальностей я не стоял полуголый, почти на краю самой зловещей на свете бездны. То мракобесие которому было суждено свершиться, даже ни разу не являлось мне в моих снах, хотя надо признать, меня довольно часто посещали самые кошмарные сны, настолько ужасные, что навряд ли когда-нибудь кто-либо видел что-то подобное.

Я вновь вернулся к этому окну, в эту самую комнату, спустя двадцать с небольшим лет, и все, что я с доминирующей отчетливостью мог сейчас вспомнить, впрочем, как и всегда - ее крышесносный запах, от которого все тело охватывала непрекращающаяся мелкая дрожь, будто слабый электрический разряд пропустили через все твое существо. И я чувствовал, как мозг сжимается в сладкой конвульсии внутри своей черепной коробки... Это ли не любовь?

Вот только на этот раз я, с настойчивым пристрастием уставился в совершенно другое место, нежели в прошлый раз. И меня вовсе не интересовало окно с его запыленными, в грязных разводах стеклами. Ко всему прочему, я был несколько озадачен - благодаря какому невероятно сверхъестественному провидению они все ещё оставались целыми на своем прежнем месте.

Застыв неподвижно, я нетерпеливо шарил глазами в поисках чего-то, что, как я был абсолютно уверен, непременно должно было быть на том же самом месте, как и эти оконные стекла в своих извечных рамах.

И вот мне казалось, я нашел то, что так старательно и нетерпеливо пытался отыскать. Неподвижным взглядом я уставился в одну точку - было ли это темным пятном отбрасываемым чьей-то посторонней тенью, мое ли собственное воображение заставляло меня вновь видеть то, чего на самом деле никогда не было (а ведь это было, это непременно было). Мой напряжённый взгляд тщетно тужился что-то обдумывая, взвешивая прошлое и безвозвратное. Не находя ни ответов, ни голосов - ни внутри, ни снаружи себя, которые были бы способны хотя бы издали натолкнуть мой спутавшийся разум на хоть какие-нибудь здравые суждения - ни сейчас, ни тогда... Только злоба, злоба и ложно оскорблённое, ущемленное мое самолюбие.

Тонкая, дымящаяся темная струйка побежала небрежно и неторопливо, сначала со стороны старых выцветших обоев (собравшись из многочисленных брызг и капель в одно целое) на стене. Затем, медленно спустившись к полу, она так же неспешно направилась в мою сторону.

Длинной, узкой неприятной кишкой, толщиной в мизинец, она потекла мне под ноги, запачкав мои, грубо сбитые из натуральной телячьей кожи, ботинки. Я не воспринял это всерьез, поэтому даже не отшатнулся, не сделал ни единого шага ни назад ни в сторону, я оставался стоять на месте, как вкопанная дурацкая статуэтка.

Мне нужен был глоток свежего воздуха. В этом затхлом помещении я чувствовал себя таким же умершим, как и эти стены, как эти немногочисленные предметы, в окружении которых я находился, которые с трудом можно было назвать мебелью - все это была лишь старая, ни на что не годная рухлядь, давно уже пережившая положенный ей век.

Рукой я потянулся к своей собственной шее, мне хотелось освободить ее от чрезмерно удушливой одежды вокруг нее. Но ничто ее не сжимало и не препятствовало дыханию, кроме воспоминаний, которые, подобно илистому наслоению на дне озера вдруг стали подниматься к верху из-за того, что их потревожили случайно брошенным булыжником в эти мутные, почти сточные воды.

Именно тогда я услышал неловкий протяжный скрип открывающейся входной двери. Холодный свет коридора лизнул темноту по углам этой небольшой комнаты и упал огромным жирным языком по ее центру, протянувшись от входа и до противоположной стены с парой, почти панорамных, плотно задернутых плотной парусиной, окон.

Две продолговатые тонкие тени лежали вдоль этого, теперь уже ярко освещённого участка с его дощатым полом, устланным по центру неким диковинным старинным ковром с причудливым орнаментом, напоминавшим мне далекие африканские страны, в которых я конечно же никогда не бывал и навряд ли когда-либо окажусь.

Мне казалось, она читает мои мысли, или же мы просто на тот момент думали одинаково; нам обоим хотелось одного и того же: чтобы свет в комнате оставался приглушённым, шторы - никогда не распахивались, а этот, одиноко расположившийся уютный коврик в центре комнаты, на долгие часы стал бы нашим чуть ли ни единственным спасением от опасных навязчивых мыслей.

Долгое время все именно так и оставалось. Мы были слишком увлечены друг другом, чтобы замечать некие странности, которые, оказывается, начали нас преследовать ещё задолго до той трагедии, которая уже мрачным эхом нависла над нашими воспаленными, ослепшим от горячего желания душами.

Когда я наконец-таки осознал произошедшее - было уже слишком поздно. Я чувствовал, как меня методично и неотвратимо затягивает, по ощущениям - это было ласковое сухое болото из песка и пыли, оно тянуло меня вниз, будто бы само сладко захлебываясь в удовольствии от происходящего.

Жизнь на дне этого бездонного колодца уже щекотала мои стопы, на ощущениях я уже видел ликующие толпы тех, кому не терпелось вновь повстречаться со мной, но только я осознавал, что не спешу торопиться ни вниз, ни в верх, ни куда либо ещё.

Думаю, что именно моё желание оставаться на месте, - именно там, где я был до этого и стало моим решающим спасением.

А нечто липкое и неприятное, на каждой из моих обеих рук, уже покрывалось твердой непроницаемой коркой. Протянув руки вперёд, я подставил их под не мигающее неоновое освещение: По локоть в крови... Я так навсегда и останусь запятнанным, словно порченное дерево, которое отмечает один лесник, чтобы уже другой, не мешкая, вскоре уже с ним расправился. Я был старым высохшим деревом, с полным набором вредных паразитов внутри, которые постепенно уже покидали своего бесполезного хозяина, потому, что даже им нечем уже было здесь поживиться.

Презирая самого себя - я не мог уже ни расстраиваться, ни проливать на этот счёт горючие слезы, - я действительно иссяк - был опустошен и высушен, был вывернут наизнанку, и казалось, единственное, что мне оставалось - распахнуть одно из этих чёртовых окон, ухватиться за край, все того же беспощадно-липкого света, и раствориться в нем, словно воздух, как самое последнее дыхание, непринужденно покидающее всякое бренное тело на этой безгранично одинокой, как и все его обитатели, планете.