Крылатый джаз. Поэма

Ликуй, поселок Новый Порт!
Флажки посадочные выставь!
Летя из Абези на борт,
Взял летчик Федоров артистов.
И вести радио уже
Несет поклонникам таланта:
На сто четырнадцатом Ж
Летят певцы и музыканты.
Там храбростью вооружась,
Но не теряя сметки здравой,
Прославленнейший Бинкин-джаз
Торопится за новой славой.
Летит сам Бинкин, наш атлет,
Любитель масла и котлет,
И кой- чего еще вкуснее…
Администратор-одессит,
Циркач, известный всей Одессе,
Как в цирке в воздухе летит
И не теряет равновесья.
Хлебнуть в любой момент не прочь,
Храня спокойствие в фигуре,
Соплив и сумрачен, как ночь,
Летит вперед Раковский Юрий.
И Немченко, что изо рта
Сто слов в минуту выпускает,
Сильнее всякого винта
Свистеньем воздух рассекает.
Еще летит Максимов Глеб,
Уверен, что и среди неба
Возьмет по аттестату хлеб
И все, что требуется к хлебу.
И улыбаясь неспроста,
Имея рыбу на примете,
Припудрив нежные места
Летит трубач Андреев Петя.
И Джека Лондона зубря,
Везде своим привычкам верен,
Второй скрипач признал, что зря
Перед полетом был растерян.
Еще летит артист Белов,
Певец любви и неги страстной,
Язвительных любитель слов,
Любовник пылкий, но несчастный.
И Юра Голиков летит,
И чемодан держа открытый,
Над облаками аппетит
Он утоляет деловито.
И вот при четырех глазах,
Три инструмента покоряя,
Сам Родион на небесах
Словоохотливость теряя
Уныло шутит над собой,
Пока машину не качает,
Но чуть рывок и сам не свой
Он умывальник посещает.
И Жора, старый сердцелов,
Летит сквозь божию обитель-
Любитель иностранных слов
И русских девок соблазнитель.
В одежде из пяти слоев,
Став небывалого размера,
Луною средь облаков
Колышится Клименко Вера.

За ней, уткнувшись носом в таз,
Ведя себя в полете тихо,
Сопровождает дружный джаз
Остроязыкая портниха.
И невысок и неречист,
Исполнен важности сугубой,
Поддерживал рукой тубист
В чехол закутанную тубу.
Еще летели два бойца,
Еще не очень нам знакомы,
О них почти что два словца,
А дальше будет по-другому.
Я о себе слова сберег,
Чтоб вышел стих смешной и звонкий,
Но бедный автор этих строк
В лохматой потонул японке.
Он рифмы подбирал в тиши,
Пристроившись на левом фланге,
Мечтая в глубине души,
Чтоб повторились Лабытнанги.
Но там в тот миг один Гутцук
Летел мечтою вместе с нами,
И слушал сердца частый стук,
Как бы беседуя с друзьями…
Внизу мелькнул седой Урал,
И самолет качнуло дважды,-
Но всем невозмутимо врал
Но всем невозмутимо врал
О храбрости артист наш каждый.
И тихо выругавшись «Черт!»,
На остальных смотрел он строго…
Но вот поселок Новый Порт-
Конец дороги и пролога.
И чтобы летчики про джаз
Отныне век не  забывали,
Для них сыграли пару раз
И в умывальник поблевали.
Туман, пурга, аэродром,
На нем собаки и олени.
Вот закрепленное пером
Одно из первых впечатлений.
Но тут я нить рассказа рву,
Прошу у вас я извиненья
И сразу в первую главу
Переношусь  в  одно  мгновенье.

Новый  Порт  и  ново-портачи
Успев  до  наступленья  тьмы
Сберечь  надежд  своих  осколки,
С  большим  трудом  добрались  мы
С   аэродрома  до  поселка.
Дразнили  нас  дымки  из  труб.
Приветом  Порт  нас  встретил  Новый
В  квартире, где  хранила  клуб
Анна  Ивановна  Смирнова.
Но  после  долгой  беготни
Приветливей  любой  приманки
Для  нас  строительства  огни
И  двухэтажные  землянки.
Живём  в  земляночке  САНО,
Своей  не  уронивши  марки.
Там  джазу  не  было  тесно,
Но  не  было  зато и  жарко.
Достали  мы  воды  и дров,
Достали  нары  и  постели,
Лапши  наелись, - будь  здоров,-
И  в  бане  вымыться  успели.
Пока,  на  сон  расположась,
Сушили  джазовцы  портянки,
Уже  мечтали  слушать  джаз
Прекрасные  ново-портянки.
Пока   мы  бегали во двор,
Жалея  для  сортира  спички,
О  джазе  тихий  разговор 
Вели  рыбачки  и  медички.
Ты  спишь, поселок  Новый  Порт?
Вы, думы  смелые  не  спите!
Поставим  скоро мы  рекорд
Невероятнейших  событий.
К  числу  давно  известных  черт
Черты  мы  новые  прибавим
И  самый  северный  концерт
Впервые  в  мире  мы  поставим…
Наутро ветер, встав едва,
Свистя  меж  черными  углами,
Читал  лиловые  слова
На  Глебом  писанной  рекламе.
Её  сиянье  душу  жгло.
Сулили  буквы  в  снежной  пене
Неизмеримое  число
Невероятных  наслаждений.
Набит  народом клубный  вход,-
Желая  быть  к  искусству  ближе,
Билеты  покупали  от
Пятнадцати  рублей  и  ниже.
Шумел  нетрезвый  разговор,
Клубился  в  зале  пар  морозный,
И  наглецам  в  дверях  отпор
Давал  вовсю  контроль  наш  грозный.
Теперь,  читатель  мой,  пора
С  контролем  нам  свести  знакомство,
Чтоб  лёгкость  моего  пера
Их  имена  несла  потомству.
Один  был  Николай  Щедрин,
Писателя  однофамилец,-
Большой  поклонник  хлебных  вин
И  девушек  своих  кормилец.
Он  ростом  не  был  великан,
Но  вид  имел  весьма  достойный,
И  легендарный  Дон  Жуан
Его  в  друзья  бы  взял  спокойно.
Понюхать  пороху  слегка
Успел  он  на  войне  японской…
Другой  был  Александр, пока
Трофимов, а  не  Македонский.
Он  с  южным  юмором  в  крови
Бывал  подчас  остроязычен,
Мог  помощь  оказать  в  любви,
Но  сам  к  любви  был  безразличен.
Не  пожалев  своих  локтей,
Давайте-ка  у  двери  встанем
И  на  входящих  в  зал  людей
Глазами  пристальными  глянем.
Хотя  у  всех  равны  права
И  все  потоком  шли  единым,
На  женщин  поглядим  сперва
И  перейдём  потом  к  мужчинам.
Здесь   были  дамочки на  мех,
Начавший  облезать, похожи,
Претензиями  на  успех
Не  уступая  молодёжи.
Здесь  были стройные, как  кедр,
Мечтавшие  о  равной  паре
Девицы  скромные  из  недр
Рыбозаводских  канцелярий.
Ещё  тут  были… Но  нельзя!
К  ним  стих  не подберётся  бойкий,
И  пробежал, легко  скользя,
Я  мимо  девушек  со  стройки.
Учительницы  были  тут,
Аптекарши  и  продавщицы,-
И  всякий  незаметный  люд,
Идущий  в  клуб  повеселиться…
Надеясь  в  глубине  души
Заметной  стать  в  момент  счастливый,
Девицы  были  хороши,
Но  большей  частью  некрасивы.
Шелков  почти  тут  не  видать
На  плавных  линиях  фигурок,
И  ножки  трудно  угадать
В  объятиях   оленьих  бурок.
Ещё б я  многое  сказал,
Смотря  на  девушек  в  волненье,
Но  погасил  холодный  зал
Моё лихое  вдохновенье,-
Там  зуб  не  попадал  на  зуб,
Хотя  внушительно  стояли,
Ничуть  не  согревая  клуб
Две  печки  по  диагонали.
Среди  мужчин  заметил  я
Немало  озорных  военных.
Вели  степенные  мужья
Под  ручку  жён  своих  степенных.
Затем  в  мехах  в  два  этажа,
Как  неуклюжие  младенцы,
Садились  в  зале  не  спеша
Пришедшие  из  чумов  ненцы.
В унтах  мохнатых  в  первый  ряд
Пришли  залётные  пилоты
И  весь  рыбозаводский  штат,
Поужинав  после  работы,
Быть может  в  жизни  первый раз
Увидев  у  себя  такое,
Пришли  сюда  взглянуть  на  джаз,
Бумажники  обеспокоя.
Три  раза  свет  мигнул…Пора!
Пойдём  на  место  боковое.
И  вот  взлетают  «веера»*
И  Бинкин  такт  даёт  трубою.
Концерт  идёт, как  паровоз,-
Через  подъёмы  и  уклоны,
И  зал  то  тешится до  слёз,
То  тешится  неугомонно…
Сидят  все  в  шубах  и  пальто,
Но  хлопают  упрямо  снова -
Не  то  от  холода, не  то
От  удовольствия  большого.
Успех  имеет  Бинкин-дзаж!
И  скоро  и  малыш и  старый
На  улице поют  про  джаз,
Про  мандолины  и  гитары.
И  наши  песенки  везде
Поют   весь  день  без  передышки…
О  партизанской  бороде
Поют  безусые  мальчишки…
Но  я  отвлёкся. Стой! Назад!
Не  смей  сворачивать  с  дороги.
Давно  читатели  грозят
Суд  надо  мной устроить  строгий.
Итак,  концерт  пришёл  к  тому,
Что  называется  финалом…
И  танцы  снова  кутерьму
Сулили  вихревым  началом.
И  вот  летят  тулупы  с  плеч,
Спеша, разматывают  шали,
И  счастьем  мимолетных  встреч
Мгновенно  пары  задышали.
Что  холод?  Сходит  семь  потов,
Краснее  лица,  лбы  влажнее.
И  каждый  танцевать  готов,
Умея  или  не  умея.
На  совесть  потрудился  джаз.
Бегут  часы,  летят  секунды,
И  мучит  уши  сотый  раз
Бессмысленная  «Розамунда».
Чтоб  джаз  немного  отдохнул,
Смеясь,  куря  и  балагуря,
Плотней  усядется  на  стул
С  аккордеоном  толстый  Юрий.
И  не  смотря  ни  на  кого,
Он  в  царство  музыки  унёсся,
Покамест  Лазарь  для  него
Стреляет  в  зале  папиросы.
Он  набок  голову  склонил,
Закрыл  глаза  в  полудремоте,
И  пары  музыкой  кружил
Он  в  танго,  вальсе  и фокстроте.

Но  вот  усталость  доняла
И  музыкантов  и  танцоров,
И  в  зале медленно  текла
Струя  весёлых  разговоров.
Уже  по  пальцам  перечесть
Могли  танцующих  легко  мы…
Ну, что ж…Пора  бы знать и честь
И  зазвучал  мотив  знакомый
Насчёт  дороги и «пора»,-
Понятного  любому  слова…
Со  сцены  сняты  «веера»,
Доход  подсчитан  у  Белова…
Пока по  избам  и углам
Народ  разбрёлся не мудруя,
Насущным  утренним  делам
Я  посвящу  главу  вторую.

*«веера» -  раздвижные  компактные  декорации.
               
   

Глава  вторая.  И  рыба  и  мясо.

Мы  все  стремились  к  одному,
Как  истый  мусульманин  к   Мекке,
Туда,  где  в  стареньком  дому
Живёт  Андрей  Петрович  некий.
Там  с  незапамятных  времён,
Чуть  не  великого  потопа,
Хранит и  закупает  он
Меха  и  рыбу  для рыбкоопа.
Там рядом  с  домом  длинный  склад
Хранил  огромные  запасы
Всего,  чем  Новый  Порт  богат,-
Мехов  и рыбы,  шкур  и  мяса.
Пока  в  порядок  приходил
Наш  быт, почти что троглодитский,
Туда  дорожку  проторил
Любитель  рыбы  Семерницкий.
И  деньги  захвативши  впрок,
Он  по  цене  весьма дешёвой
Купил  мороженый  сырок-
Продукт  для  нас  в  то  время  новый.*
Увы!  Нет  мощи  у  стиха,
Чтобы  достойными  словами
Пропеть, как  хороша  уха
С  разваренными  головами.
Туда  сушёный  бросишь  лук
И  красного  немного перцу,
И  вся  душа замлеет  вдруг,
И  рыбе радуется  сердце.
А  если  пресный  комбижир
На  сковородке  ты  расплавишь,-
То  немудрёный  скромный  пир
Ты  рыбкой  жареной  прославишь.
И  если  этот  кто-нибудь
Прочтёт  обеда  накануне,
Придётся   с губ  ему  слизнуть
Текущие  невольно  слюни,-
Поэтому  я  допущу 
Лирическое  отступленье,
И  свой  рассказ  переключу
На  обезжиренных  оленей.
Был  куплен  на  четвёртый  день
И  общим джаза  достояньем
Объявлен  первенец – олень,
Добытый  ревностным  стараньем
Руководящих  наших  лиц,
Имеющих  талант  завидный
Без  нарушения  границ
Добыть  для  джаза  куш  солидный.
Внесён  был  каждым  равный  пай,
Дающий  право  на  оленя:
Ешь,  по-хозяйски  уплетай,
За  стол  садись  без  промедленья!
Решили  все  мы  заодно
В  колхозе  числиться  едином,
Но  тут одно  большое  «но»,
Которое  не  обойти  нам:
У  музыканта  и певца
При  взгляде  на  продукт  желанный
Полны  желания  сердца,
Но  пусты, как  всегда,  карманы.
И  принеся  оленя  в  дом,
Его  считая  объеденьем,
Мы  били  Бинкину  челом,
Клянясь ему премвознагражденьем.**
И  сохраняя  важный  вид,
Своею  щедростью  чаруя,
Открыв  широкий  нам  кредит,
Завёл  он  книгу  долговую.
Что  долг  был  красен  платежом,
Он  знал  ещё  в  былые  годы
И  каждый  день  карандашом
Сводил  доходы  и  расходы.
Но  бинкинские  должники,
Шеф-поваром  назначив  Машу,
Оленьих  органов  куски
Встречали и в  лапше и  в каше.
Продукты  все  объединяя,
В  олене  джаз  души  не чаял,
А  сам олень  день  ото дня,
Хоть не оттаивал, но  таял.
Тут  хитрый  трубадур  Петро,
Весьма  пронырливый  и  ловкий,
Достать  решил  себе  хитро
Побольше  рыбы  подешевке.
Мгновенно  он  себе  обрёл
Знакомства  на  рыбозаводе
И  с  ними  разговор  завёл
О  рыбе,  мясе  и  погоде.
Стоит  пол-литра  на  столе,
И  обсуждён  неоднократно
Вопрос  поездки в Маар-Сале,
Где  рыба  чуть  ли  не  бесплатно.
Поехал  Кротов  вместе  с ним
За  этой  рыбой  драгоценной,
Вооружась  мешком  большим
И  четвертушкой  неизменной.
И  вот  уж  в  нарты  впряжена
Оленей  быстрая  четверка,
И  ненцу, как аванс, дана
Поношенная   гимнастёрка.
А  ночь  безлунная  была.
Туман   клубился  надо  льдами.
На  берегу  сгустилась  мгла,
Пронизанная  фонарями.
Свои  сюрпризы  затаив
В  покрытом  льдами  брюхе  чёрном,
Почти невидимый  залив
Дремал  в  спокойствии притворном.
Покорны  ненцу  своему
Олени  головы  нагнули,
И  нарты  ринулись  во  тьму
И  понеслись  быстрее пули.
Уже  и  берега  черты
Исчезли  в  мареве  туманном.
Лишь  Кротов  в  дебрях  темноты
Светил  фонариком  карманным.
Вдруг  нарты  замедляют  ход.
Олени  чуткие  пугливо
Косятся  на  неверный  лёд,
Колеблемый  волной  прилива.
Напрасны  посвист  и  хорей,
Спешит  олень  спасти  скорей
И  ненцев  крик  неутомимый,-
Их  от  беды неотвратимой.
Напрасно  седоки  грозят.
Олени,  путь  найдя  без  карты,
Уходят  к  берегу  назад
И  заворачивают  нарты.
И  вдруг, сплошное  поле  льда
Дробя  на  мелкие  осколки,
Прилива  чёрная  вода
По  направлению  к  посёлку
Пошла,  бесшумна  и  страшна,
Полна  неодолимой  силой,
И  наших  путников  она
На  полдороге  захватила.
Там  где-то  берег  был. Но  где?
Как  рыбы,  пойманные  в  сети,
Олени  мечутся  в  воде
И  вместе  с  ними  бедный  Петя.
Ложится  он  на  кромку льда,
Но  тяжесть  чувствуя  такую,
Лёд  крошится,  и  вновь  вода
Над  ним  смыкается,  ликуя.
И  ненца  маленького он,
Подмявши  превратил  в  подножье,
Чтоб  вылезть из  пучины  волн,
Он  вылезть  был  готов  из  кожи.
Пока  под  воду  с  головой
Ушли и  ненец  и  олени,
Наш  Петя, мокрый, но живой,
За  лёд  хватался  в  исступленье.
Будто  спасения  звезду,
Зажёг  им  Кротов  свой  фонарик,
И  Петя кубарем  по  льду
Катился, словно  белый  шарик.
А  старший  ненец,  взяв  разбег,
Себя  по  бёдрам  колошматит:
Пропал  олень  и  человек, -
Кто  деньги  мне за  них  заплатит?
Спасённым  Кротов  дал  хлебнуть
Из  чудодейственной  чекушки,
И  нарты  вспять  держали  путь,
Ища  ночлега  и  просушки.
А Петя вымокший  бежал
За  нартами  весь  путь  обратный.
Дешевой  рыбы  он  искал,
Чуть  к  рыбам  не  попал  бесплатно.
И  долго  пара  ездоков
В  тумане  снеговом  блуждала,
Пока  сигналы  маяков
Во  тьме  ночной  не  увидала.
И  сразу  расступилась  тьма,
И  поднялись  из  вьюжной  пены
Метеостанции  дома,
Радиостанции антенны.
С  почётом  ненцев  проводив
Чекушкой  и  рубахой  старой,
Они  открыли  дверь,  впустив
Белеющие  клубы  пара.
У  Коли  валенок  покрыт
Прозрачным  ледяным  налётом,
А  Петя  бедный  весь  дрожит,
Холодным  обливаясь  потом.
Когда  на них  холодный  вал
Набросился со  дна  морского,
То  Коля  Тоню  вспоминал,
А  Петя -  Марфу  Куликову.
И  вот  навстречу  им  глядят
Две  пары  глаз, слегка  раскосых,
Во  рту -  зубов  жемчужный  ряд
И  ленты  в  чёрных-чёрных  косах.
Навстречу  им  тепло,  уют,
Улыбка  девушки  невинной,
И  Зоей первую  зовут,
Вторую  звать Екатериной.
Вновь  их  томит, как чудный  яд,
Волшебный  шорох  женских  юбок,
И  с  Коли  валенок  был  снят,
А  с  Пети   мокрый  полушубок.
Согрели  их  поток  тепла,
И  спирт и чай,  горячий  сладкий,
И  ожили  у  них  тела,
И  снова  было всё  в  порядке.
Но  девушки  подозревать
Не  смели  в них  мужской  отваги,-
Они  легли  спокойно  спать,
А  рядом  мёрзлые  бедняги.
Вернулся  в  сердце  прежний пыл.
От  искушения  такого
И  Коля Тоню  позабыл,
А  Петя – Марфу  Куликову.
И, несмотря  на  свой  мокрец,
Припудренный  с  таким  стараньем,
В  атаку  Петя, как боец,
Пошёл  охваченный  желаньем.
В  истоме  сладкой  и поту
Недолго  с  девушкой он спорил,
И  девственною  чистоту
Раскосой  Кати  опозорил.
У  Коли  был  подход  другой.
На  Зою  с  вожделеньем  глядя,
Он  сердце  Зои  дорогой
Подверг  не  штурму, а  осаде.
Когда  он  выпил, закусил,
И  ощутил  приятность  в  пузе,
Он  девушку  свою  пленил
Показом  цирковых  иллюзий.
Его  любовный  арсенал
Не  допускал  приёмов резких,
И  Зоеньку  он  покорял
При  помощи  острот  одесских.
И как  галантный  одессит,
Он  до  утра  трудясь  до  пота,
Наутро,  кончив  свой  визит,
На  память  взял  у  Зои  фото.
Потом на  следующий  день,
Чтоб  успокоить  женщин  нервы,
Они,  превозмогая  лень,
Носили  девушкам  консервы.
Чтоб  о  консервах  кончить, я
Добавлю,   что на  той  неделе,
Вдвоём  на  станцию  придя,
Их  Жора  с  Сашей  бодро  съели.
Прошли  морозы  и ветра.
Питались  рыбой  мы  и  мясом,
И  дожили  до  осетра,
Отмеченного  добрым  часом.
Мечту  заветную  нашёл
Свою  Зиновий  Бинкин  храбрый,
Когда  осётр  пришёл  на  стол,
Расправив  плавники  и  жабры.
И  сельдь  попробовали  мы,
И  щук, и  белых  куропаток,
И  в  продолженье  всей  зимы
Царил  в  дому  у  нас  достаток.
Глава  вторая протечёт
И  чтобы  кончить  добрым  словом:
Андрей  Петрович!  Вам  почёт
И  благодарность  рыболовам.

Примечания:
*Сырок -  сорт  рыбы, вылавливаемой  в  Обской  Губе.
 *  *премблюдо- превознаграждение-  добавка  к  баланде, выдаваемая  арестанту  за  хорошую  работу.

1949  год.  Посёлок  Новый  Порт.