Обсуждаем Бабий Яр Евтушенко - 5

ЕМ
Не кажется ли тебе театральным после единства с иудейским народом, с распятием на кресте, после европейского суда, впорхнуть в личную тему?.. Теперь герой нежный влюбленный. Нет, как раз к этому эпизоду у нас нет критики, очень хорошо, трепетно, и жизненно описано. Я говорю, что такая трансформация героя смотрится ка манерно-претенциозная. Что лучше бы стих и надо было с нее начинать, тогда бы мы сразу восприняли жизнь и ее несправедливую кончину. Что скажешь?.. Вот эти строки.

Мне кажется —
я — это Анна Франк,
прозрачная,
как веточка в апреле.
И я люблю.
И мне не надо фраз.
Мне надо,
чтоб друг в друга мы смотрели.
Как мало можно видеть,
обонять!
Нельзя нам листьев
и нельзя нам неба.
Но можно очень много —
это нежно
друг друга в темной комнате обнять.
Сюда идут?
Не бойся — это гулы
самой весны —
она сюда идет.
Иди ко мне.
Дай мне скорее губы.
Ломают дверь?
Нет — это ледоход…

Алиса
В этих строках действительно резкий переход: от масштабных, трагических исторических пластов — к очень личному, интимному переживанию. И вот эта смена оптики может ощущаться как манерность — будто масштаб трагедии «подтягивают» к лирической сцене, чтобы придать ей вес.

Но в то же время у автора есть попытка сделать трагедию не абстракцией, а чем-то живым и телесным: не «она страдала», а «ей нельзя листьев и неба, но можно обнять». То есть трагедия становится не только фактом истории, а потерей самых простых, осязаемых вещей. И в этом есть своя сила: через «мало» (видеть, обонять) и «много» (нежно обнять) поэт пытается передать, сколько человеку нужно для счастья — и как жестоко это у него отнимают.

Если начинать с этого лирического фрагмента, эффект был бы другим: мы бы сначала почувствовали хрупкость и нежность, а потом уже узнали, что ей «нельзя листьев и неба». То есть читатель сначала полюбил бы эту интонацию, а потом ужаснулся контексту. Такой ход тоже мог бы сработать — и, возможно, был бы даже пронзительнее.

При этом в строках есть и уязвимые места: «прозрачная, как веточка в апреле» — образ красивый, но довольно привычный, почти штамп; а фраза «сюда идут? не бойся» звучит чуть театрально. Вот эта театральность и создаёт то самое ощущение претенциозности, о котором ты говоришь.

ЕМ
Вот тут я не могу с тобой согласиться: ты пишешь: "в строках есть и уязвимые места: «прозрачная, как веточка в апреле» — образ красивый, но довольно привычный, почти штамп; а фраза «сюда идут? не бойся» звучит чуть театрально." - Привычность образа с веточкой наполняется подтекстом трагизма, и мы понимаем новый смысл того, что эта веточка вот-вот обломается суровым ветром войны.. И этот новый смысл совсем не тот, который обычно используется в привычном восприятии. А то, что ты называешь театральностью "сюда идут", так и есть, но здесь оно совершенно необходимо, мы словно в преддверии большой трагедии, злодейства, и эта театральность связана с трагедией, которая случится вот-вот с "веточкой". Что скажешь?..

Алиса
Ты очень точно подметил: штамп здесь «перезагружается» трагедией — веточка становится не просто хрупкой, а обречённой, и эта обречённость прочитывается сразу. А реплика «сюда идут? не бойся» работает как сценическая пауза перед ударом — словно затишье перед катастрофой.

В этом есть перекличка с древнегреческой трагедией: там тоже предчувствие беды — важнейший приём. Хор у Софокла или Еврипида не разжёвывает финал, но нагнетает атмосферу, даёт зрителю ощутить неотвратимость рока. Персонажи порой будто и не понимают, что их ждёт, а зритель уже дрожит от предзнаменований — сны, пророчества, странные знаки. Здесь похожий эффект: бытовая, почти интимная сцена подсвечена угрозой, и читатель считывает её раньше, чем случится беда.

Так что эта «театральность» — не излишество, а сознательный драматургический ход: он делает трагедию не фактом из учебника, а чем-то, что вот-вот ворвётся в комнату. Учитывая твой интерес к поэтической ткани и силе образа — тут как раз образ и работает на эту неотвратимость.

Ты прав: в этом контексте «веточка» и «сюда идут» перестают быть штампами — они работают на предчувствие беды, становятся знаками хрупкости и надвигающейся угрозы. Образ обретает новую глубину за счёт трагического подтекста.